A Well Respected Man

Долгая и напряженная операция по ведению переговоров и освобождению заложников начала медленно утекать из памяти Билла Олстона, как только он ввалился в здание лондонского регионального центра CTSFO, едва переставляя ватные ноги. В ту секунду он разрешил себе по настоящему выдохнуть. Выкинуть из головы осторожность, страх, что ему в любую секунду прострелят башку. Какие такие заложники? Бедняжка банковский служащий в зеленом, форменном галстуке, заливающийся горючими слезами и обмочивший штаны? Может чернокожая уборщица со странным, мужским турегом на голове? Или был кто-то еще? Кто, Билли? Никаких заложников никогда не было. Он слышал, как позади хлопают тяжелые, бронированные дверцы APC, спину обдает холодный осенний ветер, и мимо него, в центр — в Дом — заходят остальные констебли. Все нервно пересмеиваются — в их смехе слышится истерическое облегчение. Тузят друг друга по шлемам. Кто-то похлопал его по плечу; — Не надо, Ковбой. Ты уже не маленький, и должен понимать, что твоей- (КОД СИНИЙ — КОД СИНИЙ¹! Бассета сняли, у нас контакт с пожарного хода! Это говорит Ковбой, он поперся точно к схрону снайпера!) -вины в том, что стряслось с Бассетом нет. Ты слышишь? Об тебя сейчас СГТ² споткнется. — Отвяжись, — Билл не глядя оттолкнул говорившего и побрел на кухню Дома. Дело не в Бассете. Когда он сделал первый шаг по тускло освещенному коридору, с флагами Объединенного Королевства, и фотографиями погибших при исполнении специалистов на стенах, в его голове стоял звон. Как после выстрела, размозжившего Бассету плечо. А перед глазами маячила серая, бетонная халабуда старого, маленького банка Барстона. Где-то на грани видимости маячил ствол «Лизы» в руках сержанта. «Интересно, возможно ли надорвать диафрагму?» — подумал Билл, и рефлекторно кашлянул, лапнув себя за шею. Когда он переступил порог кухни Дома, у него осталось только смутное представление о том, чем они, специальный отряд сержанта Кертиса Гриффитса занимались этим темным, по британски пасмурным днем в Барстоне, с двух, до пяти вечера. Что-то такое мы делали, подумал Билл Олстон распахнув один из холодильников и схватив что-то наугад. Зашелестел целлофан. Кажется даже были заложники. Потом его разум выплюнул операцию как кусочек жеваной бумаги из корпуса ручки. Как и три-четыре до нее. Может и больше. Скорее всего больше. Мысли Билла были совершенно пусты, он понятия не имел, что делал и что нужно делать теперь. Раньше его голова такие финты ногами не исполняла. Билл уселся на стол, даже не скинув снаряжения, в бронежилете, шлеме - снять защитные очки ему, правда, ума хватило, - вытащил страшненький сандвич из целлофана, — подписанного маркером «Дон. Ковбою не трогать» — рукамии в черных перчатках, и жадно вцепился в него зубами. Он выглядел неуместно, как пластмассовый солдатик на полке буфета. Кухня Дома умудрялась выглядеть стерильной и необжитой, сколько бы ею не пользовались. Напоминала больничный буфет. Из пяти длинных и уродливых флуоресцентных ламп работали сразу все. Каждый раз при виде этой картины в Билле взыгрывала прижимистая натура янки, но он благоразумно модчал. Под светом ламп все делалось больнично-голубоватым. На электроплите стояла одинокая турка Бассета. — Йо, Ковбой, — в дверном проеме появился Коннор, с полотенцем накинутым на шею. До Билла донеслась вонь пота и пыли из спортзала. Когда люди говорят о ирландцах, представляют они себе рыжих, кудрявых и веснушчатых господ с рыхлыми брюхами и кривыми зубами. Но все ирландцы, каких знал Билл выглядели как Коннор - черные, вечно неухоженные волосы, бледная, как у мертвеца кожа и тощее сложение. Веснушек у него тоже не было, зато была россыпь покрасневших прыщей и струпьев на ехидно улыбающемся лице. В прошлом месяце Коннору О’Патрику исполнилось 35. Но иногда Билл думал, что его лицу и мозгам забыли об этом рассказать. — Поздравляю с целым задом. — Мгм-м, — угрюмо промычал Билл. — Ну ты это, хоть бы распаковался, прежде чем садиться жрать чужой хавчик, а? Билл откусил особенно большой кусок от сандвича Дона и промолчал. Да, он замечал, что слишком много, и слишком часто ест. Да при том не поправляется. Этим утром он обнаружил, что резинка от трусов почти не прилегает к его бедрам. Он мог просунуть под нее два пальца, и она оставалась не натянутой. Но тут наверняка дело в самих трусах, они уже старые, растянулись. Билл почти в этом уверен. Краем глаза он видел, как на какую-то секунду ехидная улыбка поблекла на бледном, прыщавом лице Коннора. Он поджал губы, брови съехались вместе, проложив на лбу глубокую морщинку. Он отвернулся, полез в холодильник за своим мерзким смузи. Тем не менее, баночка с ним тоже была подписана, более неряшливым почерком школьника; «Если тронешь — желаю прасраться. Это я тебе, Кавбой». — У тебя, случаем не солитер? — М-мо-о? — прошамкал Билл. На языке констеблей с набитым ртом это, вероятно значит «Кто?». — Ну, ты жрэ, а оно тебя изнутри жрэ. Коннор рассмеялся. Билл скомкал целлофан от сандвича и запустил в него. Мистер Пэдди³ увернулся, но ржать не перестал. — Да пошел ты, — сказал Билл сквозь зубы. Он собрался послать Коннора в то самое место, откуда он появился, но не успел. — Bon appetit, Ковбой, — голос сержанта прозвучал мягко, почти бархатно, но что-то проскользнуло между строк. Не дай боже. Билл спрыгнул со стола раньше, чем сообразил, что нужно спрыгнуть. На пороге воздвиглась широкая, серая фигура Кертиса Гриффитса. Он тоже еще не переоделся, и напоминал американского морпеха, ворвавшегося в иракскую мечеть и не соображающего, что дальше делать. Голова, все еще втиснутая в шлем и балаклаву, слегка наклонена вперед. Он смотрел на Билла исподлобья. Сержант Гриффитс был не из тех, кто добивается уважения криком и кулаками. Раньше он вызывал у Билла искреннее восхищение, как и у остального отряда. Только когда Биллу исполнилось двадцать, он заметил, что разделяет всех учителей, старшин, преподавателей в академии, словом всех, кто имел над ним начальство на две категории, по собственной системе классификации лидеров; классификации тренера Броуди и тренера Речовски. Речовски и Броуди тренировали малую лигу средней школы Бостона, в середине восьмидесятых. Билл попал под их юрисдикцию в пятом классе, тогда он еще жил в США. Эти ребята отличались друг от друга как небо и земля. Если Речовски, эта тощая кочерга, в неизменной, затертой кепочке Техасских Рейнджеров, видел, что ты раздаешь противникам круговые пробежки налево и направо — он орал. Если видел, что тебя осалили — он орал. Если, не дай боже он видел, что ты вот-вот расплачешься — он.., ну, он орал. И Билл Олстон, подающий надежды, талантливый бэттер (который, однако забросил бейсбол уже в шестом классе, когда узнал о существовании второй половины человечества), в дни, когда преподавал Речовски вкладывался в игру изо всех сил. Не потому, что боялся. Ему было мерзко слушать, как лает эта кочерга. А если ты еще и стоишь на расстоянии плевка от нее, после тренировки можно в принципе душ не посещать. Но Броуди. О, Броуди был другим. Он учил тебя любить бейсбол, а не бояться его. Любить команду, чувствовать ее. А если ты заслуживал от него подзатыльника, он молча давал тебе подзатыльник. Поэтому Билл считал его не просто хорошим тренером. Хорошим лидером. Броуди научил маленького Билли не только хорошо отбивать и завершать пробежки, он был первым, кто научил Билли самостоятельно понимать и признавать свои ошибки. Бывало, получив от него подзатыльник приходилось крепко задуматься — а за что? Иногда Билл с любовным благоговением вспоминал Броуди, немного пузатого, с зелеными пятнами на коленях, стоявшего на питчерской горке, напротив худенького, смущенного Билли с битой в тощих ручках, и объяснял, что нужно смотреть не на питчера, а на мяч. Потому, что отбивать ты будешь не питчера, а мяч, тебе нужно видеть только его, все остальное выброси из головы, ты понял, малой? Этот контраст слишком крепко отпечатался в мозгу Билла. И только в двадцать он это осознал. Когда в академии преподаватель права и судебного администрирования начал орать на кандидатку за то, что она забыла название правила Миранды. Билл мысленно надел на него грязную, засаленную кепку фаната Техасских Рейнджеров. А в сорок лет, когда он попал под крылышко сержанта Гриффитса контраст вдруг снова ударил по нему с новой силой. Смотря на него, на это воплощение полицейской доблести Билл осознал, что в его жизни полным полно тренеров Речовски, но до этого не было почти ни одного настоящего тренера Броуди. Когда он впервые встретил Кертиса Гриффитса, впервые отдал ему честь — немного на американский лад, ладонью вниз, — и крепко пожал его огромную, медвежью лапищу, где то глубоко в подсознании, царстве Великого и Ужасного Фрейда, промелькнула мысль; «Рад знакомству, мистер Гриффитс. Но я буду называть вас мистер Броуди, нравится вам это, или нет». Долгое время он действительно смотрел на Кертиса с таким-же почтением и благоговением (Во время операции не нужно возлагать излишнюю надежду на то, что сержант всегда придет и спасет твою шкуру. Ты должен надеяться только на себя, остальное выброси из головы, ты понял, констебль?). Чем дальше, тем больше Билл убеждался, что не ошибся. Гриффитс был хорошим лидером. Билл даже не мог сказать, что Кертис командовал своим отрядом, он направлял их. Знал их наизусть, все их слабости, все их преимущества. Боже, он был бы отличным бейсбольным тренером! Но в один прекрасный момент все это полетело к чертям. — Спасибо, сэр, — Билл широко улыбнулся, стер крошки с губ тыльной стороной ладони. — Поздравляю с успешной оп, сэр, — сказал Коннор. Кертис кивнул ему, очень по кертисовски — одними веками. И снова посмотрел на Билла. В груди все сжалось, как от ледяного порыва ветра. — Ты видимо из нас самый умный, раз решил не участвовать в разборе оп. Точно, Билли? — Виноват. Башка после этой мясорубки толком не работает. Кертис мучительно медленно кивнул. По кертисовски. — Ладно. Зайдешь потом ко мне в кабинет? Нужно один вопрос обкашлять. (Обкашлять) Билл сжал челюсти. Вот и оно. Пиши завещание, выноси святых! — Понял вас, сэр, — с улыбкой произнес он. Улыбка эта была далека от улыбки Дюшена⁴. Гриффитс подошел к Биллу, почти в плотную (боже, не подходи, не надо! Сгинь, пожалуйста, не подходи ко мне!) и наклонился, закрыв мощной спиной Коннора, с любопытством вытягивающего шею. Билла окатило душком этих дурацких современных духов с запахом феромонов — ему всегда казалось, что они пахнут ромашковым чаем вперемешку с мочей — его кожа покрылась пупырышками. Он еще успел подумать, что это кощунственно — спецназовец надушивающийся перед операцией, и Гриффитс начал складывать слова жестами. Страшные слова; «Спускаешься в подсобку, и тихонько ждешь меня. Не переодевайся. И наедаться не советую. Есть контакт?» Билл быстро и коротко закивал, поджав губы. Его чуть не стошнило от легкой улыбки, тронувшей морщинистые уголки глаз Гриффитса. В повисшей тишине Коннор с громогласным хлюпаньем отпил смузи. Только когда Гриффитс ушел, Билл снова почувствовал себя человеком, а не забитой собакой. Посмотрел на половину сандвича. Уныло положил на стол. — Слышь? — Билл вздрогнул от резкого, бойкого голоса Коннора, — вы типа.., ну.., — Коннор поморщился, — я пытаюсь спросить, у вас с СГТ какие-то терки? — Да, еще какие! Сейчас пойдем, сыграем в его кабинете три-четыре раза в охотник-ниндзя-медведь на то, кто в это раз будет драть твою хорошенькую, рыженькую сестренку. — Ну-ну, не изворачивайся, — мистер Пэдди оскалил зубы в фирменной улыбке того самого клоуна в коллективе, — ты просто не видишь себя со стороны. Стоит СГТ появиться на горизонте как у тебя желваки проступают.. — Ерунда! — ..шея зардеется. — Чего ты вообще суешь свой покарябанный нос в наши с Кертом де- — И вот еще, — перебил Коннор, — ты начал называть его Кертом. Он никогда не был Кертом ни в глаза, ни за глаза. СГТ, сержант, Монарх, Гриффитс., только не Керт. Слушай, Ковбой, а вы, случаем втихаря не трахаетесь, а? — Пустобрех ты гребанный, Пэдди, — Билл покачал головой под сдавленный ржач Коннора, — будь я твоей матушкой — вымыл бы тебе рот средством для чистки унитазов. Коннор продолжал смеяться. В подсобке было душно. От земляного пола пахло деревенским погребом, и совсем недавно выкопанной картошкой. Под потолком висела огромная, но тусклая лампа накаливания. Билл сидел на одной из картонных коробок, забитых хламом, который годам складировал весь Дом. Смотрел как в желтом свете плавают пылинки, смотрел на торчавшие из стен провода, эти оголенные кровеносные сосуды Дома. Он чувствовал себя маленьким ребенком, сидящим в приемной стоматологической клиники. Сейчас, малыш. Сейчас тебе будут делать больно, и никуда ты от этого не денешься. Билл громко вздохнул, услышал как дрожит его дыхание. Боже, пусть он споткнется по дороге и сломает ногу. Пусть его вызовут на срочное совещание, что угодно. Дверь подсобки тихо отворилась. Гриффитс запер ее за собой, звонко щелкнул хрупкий, крошечный замок. — Ну, как у нас дела, Билли? — он подбоченился. Все еще серый и здоровенный, как американский морпех. Билл заметил, что они в этом похожи. Ни он, ни Гриффитс никогда не торопятся скидывать снаряжение после операций. Без него они делаются маленькими и неловкими. — Ни на что не.., — пересохшее горло выдало невнятный хрип, вместо слов. Билл прокашлялся, — ни на что не жалуюсь, сэр. — Отлично. Гриффитс медленно направился к Биллу, беззвучно ступая по землистому полу. Билл встал с ящика. Удержался от искушения попятиться от сержанта, как от бешеной собаки. — Тебя Дон искал. Говорил найдет — набьет морду. Что ты успел начудить? — Ничего криминального. Я просто позаимствовал.. Гриффитс вынул армейский нож из кармана бронежилета и полоснул Билла по правому бедру. Прошла какая-то секунда, прежде чем пустота возникшая в месте пореза налилась болью. Билл переступил с ноги на ногу, тихо ахнул наступив на правую (ты мышцу задел, козлина!). Боковым зрением Билл видел, как огромный красный глаз открылся на его бедре, и начал плакать кровавыми слезами, но не опускал взгляда, смотрел только в лицо Гриффитса. Наполненное удовлетворением лицо. — Сильно порезал? — Нет, — без единой эмоции ответил Билл. — Привались спиной к стене. Не хочу чтобы ты упал. Билл подчинился. Это входило в привычку. Он чувствовал как кровь, маленькими ручейками покатилась под форменными штанами. Пропитывала материю, щекотала волоски на голенях как стая крошечных паучков бегущих по коже, и стекала в ботинок. Гриффитс долго смотрел на него. Внимательно слушал его сбившееся дыхание. Потом опустился перед Биллом на колени. Снова пахнуло нелепой смесью ромашкового чая и мочи. И что у него на уме на этот раз? Может он сейчас достанет из кармана соль и здорово сыпанет на порез? Или плеснет в него спиртом?! Ставки сделаны, ставок больше нет! Гриффитс провел пальцами по оголенной плоти. От одного уголка огромного глаза к другому. Его ноготь зацепил крошечное волокно, Билл ощутил даже не боль, а скрип, будто сержант ковырнул ногтем CD диск. А потом нахлынула настоящая боль. Спина выгнулась, руки сами собой вцепились в плечи Гриффитса. Рот Билла вытянулся буквой «О», но закричать он не смог. Его дыхание ускорилось до судорожных нескольких вдохов в секунду — воздух даже не успевал дотянуться до легких, как конвульсивно бьющиеся межреберные мышцы выталкивали его обратно. — Убери руки, Олстон, — сказал Гриффитс тяжелым, хриплым голосом. Но Билл не мог. Его колотило. Когда сержант вдавил большой палец в красное месиво, в распахнутый зев пореза, поддел ногтем упрямое, напряженное волокно, Билл замычал сквозь стиснутые зубы. Он снова слышал боль, вместо того, чтобы ее чувствовать. Его плоть скрипела у него в голове. Перед глазами стояла белая пелена. — Мне кажется, или ты отощал? — буднично спросил Гриффитс, — точно, Билли? Только посмотри. Я могу полностью обхватить твое худосочное бедро одной ладонью. Билл не знал зачем посмотрел вниз. Он сделал это автоматически, как смотрел, надежно ли установлена его снайперская винтовка, прежде чем прилипнуть к прицелу. Форменные штаны из серых превратились в черные, пропитались кровью насквозь. Красный зев раны выглядывал из порванной штанины. Забавно, подумал Билл, как будто Господь Бог хотел приделать мне влагалище, но в самый ответственный момент кто-то толкнул его под локоть. Правое колено Билла упиралось сержанту в район ключицы. Жилистая лапа действительно полностью обхватывала бедро. Но Билл этого не чувствовал. Всё терялось в бешеной пульсации боли. Большой палец лежал прямо на голом мясе, когда Гриффитс с улыбкой вдавил его внутрь (СКРИ-И-ИП!) Билл закряхтел. Кричать он не станет. Нет ни малейшего желания доставлять Гриффитсу это удовольствие. Но от боли уже начинало тошнить. Гриффитс наклонился, неловко задрал балаклаву на нос, Билл вдруг отчетливо почувствовал его дыхание на коже под порванной штаниной. — СЕРЖАНТ, НЕ НАДО, ПОЖАЛУЙСТА! Гриффитс провел языком по разрезу, снизу вверх, слегка задержавшись у верхнего края, поддел вспоротую кожу. Билл запрокинул голову и беззвучно захныкал. Это слишком. Боль больше не походила ни на скрип, ни на пульс. Она уныло обожгла, медленно, дразняще. Добивающе. Что-то внутри Билла умирало, тихо и без особого сопротивления. Скорее всего его самолюбие. Гриффитс продолжал над ним издеваться, Билл чувствовал жжение снова и снова. Нет у меня никакого солитера, подумал он, меня наш сержант отлично жрэ. В какой-то момент он просто перестал чувствовать правым коленом грудь сержанта и позволил себе свободно сползти вниз по стене. Голова обессиленно склонилась на плечо. Сквозь какой-то туман он видел, как сержант вытирает окровавленную руку о черный бронежилет. — Вот, держи, — он протянул Биллу маленькую серебристую фляжку. Билл безропотно ее принял. Это действительно становится привычкой. — Зачем? Билл знал как сейчас выглядит со стороны. Замученный, беззащитный, рука слабо держащая фляжку дрожит, глаза закатываются от боли и усталости. А еще он знал, что Гриффитсу это чертовски нравится. — Знаешь, Билли, когда я служил в армии, знал одного идиота, который ни в какую не хотел прилагать усилия. Не хотел работать, понимаешь? Хотел валяться на койке целыми днями и считать мух. Продукт сытого и беззаботного детства. Чего он только не делал чтобы.., как это у вас? «Откосить», верно? Жрал мыло, каким то непостижимым образом выбивал руки из плечевых суставов. А однажды его посетила совсем гениальная мысль. Он набрал слюну в шприц и вколол себе в ногу. Просто для воспаления и температуры, — Гриффитс удовлетворенно улыбнулся, — он умер. Сепсис, заражение, влажная гангрена. Ты же не хочешь кончить так-же? Так что эту порнографию тебе придется промыть. Чем раньше, тем лучше. Кровотечение было обильным, разную пакость наверняка вымыло, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Есть контакт? — Я понял, — сказал Билл, — но.. — Что такое? — Мне-то как быть? — Билл показал на рану. На почерневшую от крови штанину, — как мне теперь выйти из Дома? Вы сами ляпнули при Пэдди, что собираетесь со мной встретиться. Теперь, небойсь весь отряд в курсе. Будут вопросы. Ахренеть какие интересные вопросы. Гриффитс развел руками. — А это вообще не моя проблема. И ушел, оставив Билла одного, в пыльной душной подсобке. Могло быть хуже. Билл поморщился, только люди в полном отчаянии говорят себе «могло быть хуже». Он открыл фляжку, принюхался — серной кислотой не пахнет, это действительно водка. Какое-то время не мог решиться, но, в конце концов стиснул зубы и вылил все, что было во фляжке на рану. Сначала собирался оставить немного, использовать по назначению, но как только водка коснулась плоти, все мысли из его головы выбило, вместе с воздухом из груди. Минут пятнадцать Билл не мог думать ни о чем, кроме Господи, пожалуйста, пусть это поскорее закончится! Его била мелкая дрожь. Ручейки крови медленно мельчали. Сержант Гриффитс методично его уничтожал. Медленно жрал его. И некого в этом винить, кроме самого Билла Олстона. Подумать только, всего пару месяцев назад их связывало крепкое, почти священное для CTSFO взаимоуважение сержанта и констебля. Взаимоуважение маленького мальчишки и тренера Броуди. Пару месяцев назад Гриффитс в последний раз угостил его дорогой сигаретой, на кануне полевых учений в лесу Кэннок Чейса. Билл запрокинул голову, уперся затылком в стену и закрыл глаза, позволяя воспоминаниям унести его подальше от пыли и запаха только выкопанной картошки.