Синдром Адели.

      — Света, она предложила! Предложила-предложила-предложила! — С порога на Свету накинулась подруга, что начала трепать её за плечи, защищенные от холода только тонкой хлопковой тканью рубашки чёрной.       Она всё прыгает и прыгает, треплет и треплет Свету, что является завсегдатаем у неё дома, и улыбается-улыбается-улыбается.       Улыбка эта яркая и такая наивно-детская совсем, раскрывает аномалию мышц щеки, которую называют «главной мышцей смеха». Ямочки на её щеках присутствуют постоянно, но когда она улыбается — особо видно и, возможно, именно это вызывает у Светы взаимную улыбку, потому что, на самом-то деле, Свете совсем не до улыбок ярких.       — Ма-ашка, потише, а то сердце ещё заболит. Держи продукты, сейчас разложить по холодильнику помогу, — Света всегда Маше продукты после смены в кофейне, что у дома Машкиного прям расположена, покупает и всегда помогает ей продукты разложить — так она заботу о подруге проявляет.       — Да не заболит уже, Свет! Не заболит! Она предложила, Света! Предложила! — Маша всё прыгает и прыгает, заведённая до чёртиков, полна энергии, словно до Олимпийских игр подготовилась, и пропитанная адреналином, что выбросился бесстыдно в кровь и заставил сердце так бешено биться.       — Заболит, если радоваться так будешь, — Света же — спокойная совсем, слушает подругу и впитывает каждое слово.       Улыбку фальшивую подавить пытается, серьёзной держится. Почему фальшивая улыбка эта? Да потому что вызвана исключительно ямочками на лице Маши — никак не ситуацией. И она не может разделить радости этой с Машей, потому что радостью тут и не пахнет ни капли.       — А ты что? — Света на кухню проходит, пакет большой из плотного целлофана на стол ставит, продукты принимаясь доставать. Знает ответ на вопрос свой, словно заученный. Словно и глупо было задавать его, ведь ответ неизменный. Неизменный и долгожданный уже столько лет.       — Спрашиваешь ещё. Я ответила да! — Машка носится туда-сюда, словно игрушка детская что заводится ключиком игрушечным, совсем не знает куда энергию свою деть, куда адреналин выплеснуть, что в мозг дал так безрассудно.       Но только Света знает, как всё начиналось.       — Ма-ашка, я пришла! Покушать нам принесла! Сейчас такую курочку бомбезную запеку, пальчики облизывать будешь, Машка. — Света Машу всегда любит звать, вытягивая буквы гласные, что так сильно Машу забавляет. Света никогда с пустыми руками не приходит, она заботится, чтобы Маша сытая была, ведь детдомовской Машка её была, совсем недавно в жизнь самостоятельную вступившая, на стипендию университетскую живущая. — Ма-ашка, где ты? Ну не молчи, пакет тяжёлый забери, — но ответ голосом девичьим так и не звучит. В квартире вообще ничего не звучит, как это обычно бывает, ведь Машка музыку слушать на колонке старенькой любит.       Света на кухню идёт, пакет на стол по привычке ставит, хоть Маша и ругается из раза в раз, ведь клеёночки на стол красивые стелет, чтобы Света обязательно за ужином наляпала чем-то жирным и очередная скатерть улетела в мусорку.       Но когда на звук поставленного пакета, — как Маша наверняка знает, поставлен он на стол, — никто не прилетает за две секунды чтобы задать перца, Света действительно напряглась.       В голову моментально полезли дрянные мысли и Света даже не рассматривала вариант крепкого сна подруги, ведь Маша влюбилась. Влюбилась безответно и так сильно в третьекурсницу блядскую.       О да, блядской она была, ведь не только чувства Маши отвергала бесстыдно, но и издевалась над ней изо дня в день.       Света знает, что Машка терпит долго, а потом в один момент физически себя изводит; мучает беспроглядно; худшие пытки для себя устраивает, проверяет на сколько сильно может ещё себе больно сделать, пока организм не отключит её от боли этой.       А Света обязательно зацелует раны рваные. Поможет быстрее им затянуться. Слижет кровь ярко-красного пигмента. Голод свой железным вкусом с гемоглобином насыщенным утолит.       Машка не любит себя, поэтому и измывается над телом своим, уродуя его постоянно, придумывая новые пытки. Помогает обидчице своей, которую любит, до безумия кажется, с задачей обезображивания тела этого.       Свете прислушаться удаётся, не отвлекаясь на шуршания целлофана и собственных шагов. Она звук струйки воды слышит, что совсем тихо звучит, ведь, видимо, ванна набрана неприлично полностью, неприлично до самых бортиков.       Света тут же бросилась в помещение маленькое, где она любит зубы чистить, пока пена мятная, что кожу нежную жжёт, стекает аж до локтей острых, не задерживаясь долго во рту; потому что Машка её смешит, пока плескается в ванной с пеной воздушной, что с запахом малины спелой.       Сердце едва удары пропускает, пока она за два шага буквально добирается до двери деревянной.       Свете кажется, что оно остановилось совсем, когда Машку видит в судне этом акриловом.       Свете кажется, что она в кому впадает, когда Машку без сознания краснющую видит.       Сердце биться в край отказывается, а в лёгких должным образом газообмен в альвеолах проходить.              Света струйку выключает, Машу за щёки пухлые хватает, трясти начинает.       Машка совсем в горячей воде лежит, кажется, абсолютно сварить себя хочет.       Она ничуть руки не отдёрнула от Маши горячей, по-видимому, совсем рефлексы отключила. Руки ошпаривает сильно, но Машку свою усердно через бортик нагретый перетягивает.       — Машка, ты что приняла? — Совсем тихо, голосом дрожащим.       Света Машу из воды вытягивает; на пол с ней оседает; по щекам, что дурная бить начинает; ухом к грудной клетке красной прилипает — дыхание судорожно проверяет чужое, пока своё через раз углекислый газ выпускает.       Света Машу в сидячее положение переводит, челюсть нижнюю чужую размыкает, пальцы свои в рот Машкин глубоко сунет.       И расплакалась только тогда, когда Маша желудок опустошила от гадости фармацевтической и в себя пришла.       — Ты плачешь почему? — Совсем тихо, еле рот открывая, буквы глотая вместо воды, потому что пить хочется. Но глотает Маша только буквы, ведь Света истерикой впервые при ней заводится.       — Ты дурочка, Машка.       — Тебе что приготовить? — Света хочет как можно быстрее тему ей ненавистную перевести — Машу скорее накормить, заботой её фантомно укрыть.       — Курочку хочу, — Маша улыбается и хвостиком за Светой ходит, словно ребёнок маленький, которому мама сладости в пакете принесла.       Свету флешбеки больно бьют по коре головного мозга, что отвечает за память — за воспоминания болезненные. Света курочку любить перестала вовсе, но готовит каждую неделю стабильно: Машка её курочку обожает.       Света обязательно ей приготовит блюдо любимое, а потом будет стоять рядом, пока Маша посуду мыть станет.       И пока пена с лимонным химозным запахом будет стекать по предплечью, впитываться в кофту тёплую на флисе, а светлые покрашенные пряди на глаза большие спадать, Света рукава заботливо подкатит и резинку пружинистую с запястья своего снимет, чтобы точно так же заботливо и аккуратно волосы в хвостик маленький завязать, чтобы ни одна волосинка не потянулась и не запуталась об резинку, принося секундный дискомфорт Машке её.       А в пятницу Света приходит в пустую квартиру: её не встречает ни музыка громкая, ни голос нежный подпевающий, ни сама хозяйка квартиры.       Совершенно пусто.       Света не признается, что ей обидно стало, что Машка не предупредила о отсутствии своём. Ей больно осознавать, что Машка променяла их традиционные пятничные встречи на свою большую любовь. Света не может признаться, что любовь Машки ей не терпится, и эта любовь причиняет ей боль.       Света ждёт наивно Машу свою. Ужин на двоих готовит: картошку жареную Машкину любимую. Насыпает в восемь вечера себе по-меньше и Маше с горкой. Кушает, смотря на место пустое напротив, — представляет щёки пухлые, набитые горячей едой, улыбку неуклюжую и пальцы блестящие от масла подсолнечного, что Машка всегда слизывает после еды.       Света тарелку свою в одиночестве моет и в душ без Машки своей идёт — никто её не смешит, пока она в пене малиновой бултыхается и зубы чистит щёткой детской.       И спать Света ложится тоже в одиночестве. Ложится на Машино место, в одеяло с головой кутается, потому что окно открытое оставляет— потому что так Машка её любит.       А Машка её приходит домой в шесть утра счастливая и окрылённая.       Света сразу же пробуждается, будто бы и не спала вовсе, будто бы только Машу и ждала всю ночь. И кажется Свете, что как только Машка в спальню зайдёт, то вылетит тут же в окно открытое, из-за крыльев незримых — не ощипанных пока безжалостно любовью этой.       Машка Свету встречает ямочками такими любимыми и родными. Света ещё не видела в своей жизни людей, которым аномалия эта так шла. Света хотела бы ямочек этих без повода часто касаться.       Маша красивая очень пришла, хоть и с блёсточками вокруг рта раскиданными, потому что блеск для губ это был, которым та так тщательно губы розовые выводила; хоть и с уродливыми пятнами багровыми на шее белой, смотря на которые, Свете хотелось скривить гримасу и показать Машке насколько ей не приятно; хоть и с локонами, потемневшими от лака, распустившимися; хоть и с колготками чёрными порванными и платьем, точно таким же тёмным, надорванным там, где аккуратно обшитый разрез на бедре быть должен.       Машка всегда для Светы красивая будет.       Света мечтает художником стать, чтобы создавать картины Маши. Чтобы рисовать каждый шаг Маши, каждое движение ею сделанное, потому что красивое и изящное оно всегда.       Света мечтает писателем стать, чтобы стихи только Машке писать. Чтобы раз за разом признаваться в любви такой глупой и незримой.       Да Света буквально хочет быть дымом от сигарет, что Машка каждое утро перед парами скуривает нервничая, потому что тот видит её замечательные лёгкие.       Света и лёгкими Машкиными мечтает стать, потому что они ближе всего к сердцу раненому, исколотому со всех сторон, болью пульсирующему, кровь разгоняющему с интервалами большими, находятся.       Но Маша глупой совсем притворяется, принимая любовь Светину, как сестринскую, как родную совсем, материнскую даже.       — Светик, прости меня, родная, я совсем про пятницу забыла, — Маша на край кровати садится, ладошкой холодной начинает ногу Светину горячую, нагретую одеялом ватным, гладить. Смотрит на неё, бровки домиком сложив, потому что стыдно. Потому что не имела она права в пятницу так бесстыдно сбегать, забывая напрочь о том, что цифры в календаре пятый день недели показывают.       А Свету бабочки изнутри сжирают, брюшную полость насквозь прогрызая, хоботками своими колючими обкалывая, потому что Маша родной её назвала.       — Там на кухне, мне кажется, твой ужин холодный тараканы сожрали, — Света улыбается, глаза сонно жмуря только на секундочку, потому что Машка так близко — потому что Машка в глаза прямо смотрит.       — Тогда съем его на пару с ними, — Маша улыбается, ямочками своими Свету медленно и мучительно убивая. Локон, ставший уже почти прямым, заправляет за ухо в котором две серёжки золотые блестят.       И Света снова улыбается не ситуации, а ямочкам этим крышесносным.       — Ты с ней была, да? — Света мазохисткой никогда не была и быть не хочет, но почему-то задаёт вопрос этот глупый, чтобы резануть себя сильнее. Чтобы сердце своё по кусочкам начать уже разрезать до конца. Чтобы Машкино залатать.       — Была, — и улыбается глупо, по-девичьи-влюблённо и слепо, — Света, она так нежна со мной, так бережна. Я почувствовала себя самым дорогим хрусталём, понимаешь? Я никогда себя не ощущала на столько хорошо.       И Света отрезает кусок сердца своего, Маше отдавая, приклеивая на одну из дыр её сердечка измотанного.       Машка заслуживает на это. Заслуживает и на любовь взаимную, и на латочки кровяные из сердца чужого, что её побитое заклеивают.       Но Света не понимает, разве Маша действительно не замечает того, что Света к ней относится не просто как к хрусталю дорогому — она к ней относится как к кохинуру за который люди пытались отдавать власть, свободу, честь и жизнь, но всё безуспешно, ведь камень не продавался ни разу; как к одному из самых крупнейших и бесценных сейфов в мире, внутри которого сокровища, что люди не в силах никогда и ничем оплатить.       Машка не замечает этого, только роднулькой Свету зовёт, да в висок целует, словно сестру долгожданную.       Маша больна. Неизлечимо, кажется, больна. И диагноз её имя «Даша» носит. Фамилию до ужаса красивую «Поцелуева» носит.       А Свету от этой фамилии наизнанку выворачивает, словно Поцелуева эта — блядская эшерихия, что бессовестно проникла в её организм, вызывая кишечную инфекцию.       А имя её по-особенному Свету из себя выводит, потому что на Машино, непозволительно сильно, похоже.       Света у Маши стала жить. Стала каждый день ужины готовить, чтобы только она и Машка. Чтобы вдвоём почаще были. Но Машка на ужины эти заявляется редко, хоть и знает, что Света ей в восемь часов вечера всегда насыпает горячую еду с большой горкой, чтобы сытая была. Хоть и знает, что Света сначала подождёт её десять-пятнадцать-тридцать минут, а потом остывшую еду кушать преступит. Машкину же в пакет завернёт и в холодильник поставит, потому что Даша не кормит её никогда и Машка приходит домой поздно ночью, и обязательно разогревает ужин, заботливо приготовленный подружкой. А потом Машка в спальню прилазит, где на её месте Света спит. Ноги холодные суёт между Светиных бёдер горячих, чтобы согрела. Свету спящую в висок снова целует, извиняясь за ужин пропущенный и поведение своё наплевательское.       А Свете приснится поцелуй этот и она во сне улыбку глупую тянуть будет, пока на височной кости мнимый отпечаток губ разъедает кожу совсем наяву. И не мнимый он вовсе — самый настоящий. И если бы Света не спала в этот момент, то точно бы воспоминания на полочку в своей голове сложила бы, как и ещё дюжину тех нежных дружеских поцелуев в излюбленный Машкой левый висок.       А в один из дней Маша приходит разбитой совсем. На кухню идёт, где Света яркой улыбкой её встречает, пока картошку жарит у плиты. И Маша улыбается ей в ответ, пока по щекам туш дешёвая катится, перемешанная с жидкостью солёной, в ямочки западает, пока Машка Светиной улыбке улыбается.       Света без слов лопатку деревянную прям в сковородку кидает, к Машке своей подлетает, в объятья её заключает крепкие. А у Маши ноги подкашиваются, она на Свете виснет, пока та её на табурет усаживает.       Света перед ней на колени становится, голову свою на её коленки острые кладёт и плачет позорно, боясь Маше это показать, потому что ноющая поддержка ещё никому не помогала.       Света никогда при Маше не плачет, никогда не показывает, что ей тяжело, потому что она для себя в душе своей выгравировала статус подушки безопасности, поддержки, носового платочка, пластыря. Да кем угодно она готова для Маши стать, в кого угодно готова каждую секунду реинкарнироваться когда Маше больно.       А Маша курточку снимать боится, потому что под ней платье с короткими рукавами на которых сегодня бессовестно отпечатали следы уродливые от пальцев сильных и кулаков крепких. Боится снимать, но сама мокрая вся сидит, ладошками вспотевшими волосы чужие гладит. И плачет ещё сильнее, когда каплю горячую, такую предательскую для Светы, чувствует на коленях своих, что капроном чёрным обтянуты.       Светик, не плачь, родная. — Сама шмыгает носом, да руки трясущиеся пытается угомонить, чтобы Света вибрации не успела почувствовать.       Но Света к деталям всегда внимательна была, особенно если это Машки её касалось. Она голову свою поднимает, руки Машины перехватывая, и в глаза заплаканные смотрит — со своих наспех едкую жидкость стирая.       — Что она сделала? — Только тихий вопрос задаёт, даже имени Дашиного никогда вслух не смеет произносить.       — Ничего, родная, всё хорошо. — Она улыбку выдавливает специально, чтобы Свету ямочками своими успокоить.       — Она тебе больно сделала? — Света большими пальцами своими, с ногтями короткообстриженными, Машины руки гладит, что холодные всегда.       — Мне нужно было меньше болтать. — И снова улыбка эта выдавленная сквозь боль огромную.       Свету злость окутывает, накрывает своим пледом злосчастным огромным, так, чтобы с головой. Она Машу готова слушать до последнего колебания стенок артерии, до вздоха последнего и последнего выдоха. Она готова голос свой отдать дьяволу, чтобы тот взамен Маше сил дал на болтовню постоянную до последнего Светиного дня.       Света курточку с Маши стягивает, губы поджимает и слёзы глотать пытается. Захлебнутся ими хочет, лишь бы те не вышли из слёзных каналов сейчас. Она руки тонкие поглаживает почти невесомо: боится неумышленно на синяки свежие надавить, тем самым напомнив о руках Дашиных.       — Не смотри на них. — Маша ладошками старается предплечья закрыть, там, где гематом больше всего, но Светины руки даже не пытается убрать.       — Какие уродливые. — Света смотрит и смотрит, гладит и гладит.       И злится. Злится на синяки; на болезнь Машину слепую, что название юродивое «любовь» носит; на имя дурацкое «Даша» злится и на фамилию слащавую «Поцелуева» тоже злится.       Маша только обнимает Свету, пачкая щеками в разводах чёрных её футболку белую, и говорит не идти сегодня с ней в душ. Потому что на рёбрах ещё более безобразные синяки поселились, сделав кожу почти прозрачную своим домом на несколько дней. Блядские квартиранты.       А Света наспех по сайтам с объявлениями о работе лазит. Ей срочно нужна вторая работа и больше денег, потому что за кожу нежную Маши она ответственность несёт. И то, что на ней сегодня синяки расплываются — виновата только Света.       Она решила, что устроиться ночной няней по вторникам и четвергам — отличное решение, так как она любит детей; и ночлег уютный два раза в неделю ей обеспечен.       И Света хорошо справляется во вторник: в свой первый рабочий день. Ей невероятно нравится купать маленькую Арину, которой семь месяцев от роду, в девять часов вечера; в полвторого ночи ей нравится размешивать ароматную молочную смесь в бутылочке пухленькой детской; ей нравится в шесть утра за Аришей наблюдать, как та кольцами на Светиных пальцах играется, пока они вместе ждут маму малышки.       А потом, получив деньги за удачную ночную смену, она мчит с рюкзаком, в котором две несчастные тетради по педагогике и психологии, в педагогический университет, чтобы потом таких чудных малышей, как её подопечная Арина, она могла не только ночью кормить с бутылочки нагретой смесью, но и обучать.       Света действительно любит детей.       И к Машке своей с родительской заботой относится.       Света даже сравнивает Машу с Аришей, ведь когда у Машки дома находится, делает почти тоже самое что и на работе своей новой, вот только не купает Машку свою в девять часов вечера — наблюдает, пока та смешит её и балуется, сидя в горячей ванной, полной воды и пены той самой малиновой.       А Маше с каждым днём всё хуже становится. Ямочек на щеках от улыбок ярких уже не наблюдать вовсе.       А Света работает в полную силу , чтобы побыстрее встретиться с аномалией большой скуловой мышцы, чтобы зрелище любимое на пухлых щеках Машки понаблюдать снова.       И теперь уже Маша Свету дома у себя каждый вечер с работы ждёт. Теперь Маша Свете ужин готовит, чаще всего с чёрным налётом и неприятным послевкусием, но Света обязательно аккуратно доест каждый крошечный остаток пищи, потому что Машка готовила.       Для неё готовила.       И когда Маша зашла в свою квартиру, по своей инициативе окутана алкогольным налётом и размазанной мракобесной тушью, Света всё равно её ждала. Она ждала Машку свою повторно с ужином остывшим. Она обязательно слижет с щёк мягких одеяло солёных чёрных слёз, чтобы под ним наконец-то ямочки любимые рассмотреть и налюбоваться вдоволь.       Хотя Света знает, что вдоволь никогда не получится.       Маша вновь в чёрном платье приходит и колготки тонкие совсем мраморную кожу ног облепляют. И Света даже думать не хочет о том, что Машка её снова к Даше красивая такая ходила.       Света зла до безумия на Поцелуеву эту, потому что последняя никогда не возвращает ей Машу в первоначальном виде и эмоциональном состоянии.       Света к Маше подходит плавно, но темпово; к себе со всей силы прижимает мощно, но деликатно; сплетается с шеей, словно невидимый поцелуй, и всё-таки слизывает жидкость природную солёную, окрашенную в чёрную химозную краску, с шеи горькой от духов сладких, что воздействовали на кожу и дали горечь от масел естественных.       Света Машу в комнату ведёт, в которой каждый угол утопает в густой темноте; садит ту на кровать старую просиженную и обнимает-обнимает-обнимает.       А Машка плачет только бесшумно, лёгкими чаще работая и ртом дыша, чтобы не задохнуться к чертям, а Света в уголках своего разума слышит неумолимое эхо обвинений, в котором каждый шёпот обвиняет её в ответственности.       И беспомощность, которую сейчас чувствует Света, сопоставима с беспомощностью новорождённого.       Она совершенно точно в тупике.       А Маша совершенно точно хочет забыться, поглотить свою личность и стать просто телом.       Маша совершенно точно хочет этого в данный момент. И Маша знает, что Света исполнит все её хотелки.       И Маша пробует губы тёплые и пухлые впервые; пробует до тех пор, пока они кровью не наливаются и становятся ещё больше и горячее; пробует до тех пор, пока не решает прокусить эти горячие кожно-мышечные складки, чтобы наконец-то выпустить кровь наружу, что так порывисто подтекала под кожу тонкую.       Маша давит на Свету всем своим весом, стараясь ту на поверхность горизонтальную уложить, а та слушается конечно.       Потому что Маша — скульптор, а Света — мягкий и нагретый от рук её пластилин.       — Сделай мне хорошо, — шепчет, словно признание в тайне.       А Света поддаётся — она же пластилин.       Она поддаётся и плачет, потому что понимает правдивые намерения этого желания, потому что видит глаза Машины закрытые.       И Света точно знает, что на обратной стороне век закрытых образ не её отпечатан. Штамп неизменно Даша Поцелуева поставила.       Света питает глубокую ненависть к Даше Поцелуевой. Трудно было предположить, что в её душе могло зародиться столь сильное чувство, питаемое адреналином и кортизолом, вырабатываемыми надпочечниками Светы.       И Света никак предположить не могла, что жизнь её так тесно свяжет с Дашей; так предательски подкинет Поцелуеву ближе.       Света поспешно перебирала ногами, чудом избегая путаницы с учебной сумкой, что она волочила на вытянутой руке. В сумке этой не только учебники по профильным предметам и тетради толстые, но ещё и яркая погремушка, куплена почти на последние деньги — уж очень Свете нравится маленькая Арина, и времяпрепровождение с ней не ощущается как тяжёлая ночная работа.       В светлой и уютной квартире, что наверное следовало бы назвать неким офисом Светы — ведь работа это, мама маленькой Арины во всю собиралась на ночную смену своей приватной стоматологии, что только-только открылась. Молодой женщине приходиться выполнять роль администратора, управляющего, санитара и доктора, пока не появится нужный и квалифицированный персонал. И Света восхищается ею, правда.       Она наблюдает за женщиной, что поспешно наглаживает белоснежный медицинский халат, потом вешает его на двери, чтобы тот не помялся, пока она надевает прозрачные колготки. Она внимательно следит, как женщина пшикает свежие духи на свою белую шею с золотым кулоном. Она наблюдает за женщиной, пока та мечется по комнате и успевает ещё целовать малышку в щечки под громкий смех Арины, что сидит на руках у Светы и наблюдает за мамой своей, что уже прыскает лаком волосы свои слегка завитые в локоны лёгкие.       Она наблюдает и восхищается.       А потом приходит старшая дочь.       Приходит блядская Поцелуева.       — Мам, я за деньгами пришла, — этот противный голос, с непоставленным звуком «л», у Светы вызвал мурашки по всему тело и, кажется, это почувствовала даже маленькая Арина, что сидела у Светы на подвздошном гребне тазовой кости.       — Дашенька? Я тебя раньше ждала, честно говоря, — Свете кажется, что женщине неловко перед своей же дочерью из-за того, что она не может на данный момент уделить должного времени своему старшему ребёнку.       — Я была в универе, — Света сквозь открытую дверь видит украдкой Дашу и она так же видит, что Поцелуева нагло врёт, потому что учебной сумки с собой за плечом не принесла.       — Ох, да, точно. Садись покушай, я буквально пол часа назад с плиты сняла твой суп любимый рисовый, — мама девочек метушится и копошится в сумке своей, из покрашенной белой кожи, в поисках денег для дочери.       — Не мам, я не голодная, — с дефектом речи проговаривает эта противная Даша, а сама стоит на пороге, как чужая.       — Вот, Дашенька, тут плата за три месяца. Не затягивай пожалуйста со встречей с хозяйкой, — женщина передаёт пухлую пачку купюр для оплаты жилища своего старшего чада и Свете кажется, что таким образом мать извиняется за рождение второго ребёнка и большего времяпрепровождение с ним. — Дашенька, я же няню ночную для Ариши взяла, — как-будто бы отчитывается за потраченные деньги на нового работника для младшей дочери.       — Круто, — Света ненавидит её ещё больше за такое обращение с собственной матерью, будто бы та — просто сосуд с деньгами, который Поцелуева каждый месяц надламывает и хватает купюры прочные.       — Светочка, подойдёшь? — А у Светы сердце перестаёт в моменте кровь толкать по стенкам артерий и она уже не замечает пульса на своей левой руке, свободной от держания ребёнка, оно выскальзывает из крепости своей ребровой и прямо-таки плывёт курсом в пятки. Но Света выходит. Выходит на встречу этому противному голосу с ламбдацизмом.       И Света первая протягивает вспотевшую правую ладошку, царапает кольцами своими ладонь Даши намеренно, пока правой рукой удерживает маленькую Арину, что ручонками тянется к сестре старшей.       И Света видит глаза холодного оттенка лисьи, что стали большими от удивления — Света даже ненароком сравнила их с Машкиными, а потом самой же хотелось блевануть от сравнения противного и чужеродного для её сердца и восприятия.       Даша ради приличия произносит своё имя вслух, а Свете бы хотелось провести детоксикацию, чтобы имя это, словно токсин вытравить из памяти навсегда.       И в тот момент, когда это было наименее желанно, Даша всё-таки заставит произнести устами Светы своё имя, ведь решила всё же задержаться на несколько часов в родительском доме после ухода матери.       Света же просто делает вид, что ненавистного ею человека в данный момент просто не существует: она молча моет за Дашей тарелку, молча ставит на обувную полку её белые кроссовки, молча выкидывает серебрянные фантики от шоколадных конфет и так же молча игнорирует просьбы Ариши оказаться рядом с сестрой, что детско и почти непонятно выкрикивает противное имя девушки.       Но к своему большому сожалению, Света обнаружила в двенадцать часов ночи, что молочная смесь малышки закончилась, а мама девочки попросту не успела её купить. Аришу Света уже укачала спать, напевав той полюбившуюся колыбельную, и она никак не могла будить ребёнка и тащить его в круглосуточную аптеку. Поэтому, переступая через себя, Света направилась в Дашину комнату.       — Мне нужна твоя помощь, — заглядывая в светлую комнату, ранее постучав тихонько в деревянную дверь, Света, сглатывая ком ненависти, обратилась к Поцелуевой.       — Что? — Даша даже головы не повернула в сторону собеседницы своей, всё лежала на животе и пялилась в яркий экран телефона.       — У Ариши смесь закончилась, а мне её через час уже кормить нужно. Не могла бы ты сбегать в аптеку? — Свете неловко. Она бы ни за что не обратилась к такому человеку, как Даша, за помощью, если бы не её маленькая подопечная.       — Беги сама, — с надменным смешком, выплюнула эта противная Поцелуева.       — Я не могу её оставить.       — Значит бери малую и шуруй с ней. Чё пристала? — она показательно сделала звук на своём телефоне громче, показывая нежелание продолжать ночной разговор.       — Я не могу, — Света буквально в растерянности. Она действительно не знает, что делать в такой ситуации. — Можешь хотя бы посидеть пятнадцать минут с сестрой, пока я сбегаю в ближайшую аптеку? — Предлагает такой вариант и надеется на согласие.       — До ближайшей круглосуточной минимум полчаса, — констатирует, а на Свету по прежнему не желает смотреть.       А Света смотрит.       Смотрит без какого-либо понимания, как её Машка разглядела в этой неприветливый и чрезмерно холодной Даше что-то ценное. Ведь это невозможно.       Действительно невозможно.       — Я справлюсь за пятнадцать минут. Арина не проснётся, обещаю, — Света обещание дала, а значит ситуация приняла действительно трагический пат.       — Ладно, будешь должна, — Даша не торопясь встаёт со своего ложа и направляется в материнскую комнату, чтобы просто посидеть рядом с детской кроваткой.       — Хорошо, — Света согласилась на одолжение — это действительно блядский замкнутый лабиринт обстоятельств.       И Света винит себя за то, что не уложилась в пятнадцать минут этих несчастных. Винит себя за предательство собственных же принципов. Винит себя за то, что так легко согласилась прогнуться под Поцелуевой. Но не винит себя только за то, что Арина маленькая не будет голодная эту ночь.       Света красная и холодная тихо зашла в квартиру, что работой её названа. И непонятно вовсе от чего она красная такая: от холода или попытки уложиться в утверждённое ею же время.       Она довольна, что в руках её две цветастые коробки, что пахнут молоком материнским даже сквозь залитую клеем заводскую упаковку.       Но мельком выползшее хорошое настроение, тут же неизменно травит Даша.       — Она ревела, — только и всего сообщает Поцелуева таким холодным голосом.       — И тебе было сложно её успокаивать? — Света уже не сдерживает порывы желчи, что начинают вытекать из неё.       Света устала.       — Это разве моя работа? Ты не справляешься, ня-не-чка, — Даша прокрючилась уж очень близко. Она буквально нависает над Светой и пускает стрелы-сосульки из своих ледяных глаз прямо в Светино тело.       — Я отлично справляюсь со своей работой, — Света не хочет оправдываться и доказывать что-то совсем не интересующему ей человеку, поэтому просто наступает носочками своих стоп на заднюю часть обуви поочерёдно и проходит в комнату к ребёнку.       — Ты мне должна. — Даша подпирает собой косяк выкрашенной белой двери и скалится, глумится.       — Хорошо. — Свете некогда в игрушки с ней играть, есть человечек на данный момент поважнее всяких обещаний, и этот человечек с минуты на минуту проснётся голодный.       — Сейчас. — Даша эгоистка, её не интересует абсолютно ничто и никто, когда на кону стоят собственные прихоти и своё «я».       — Я занята сейчас. — Света не смотрит в сторону неприятной особи, она внимательно изучает инструкцию к приготовлению детской смеси.       — Я сказала сейчас. — И Даша словно липучая гадость проникает в личное пространство Светы, нарушая какой либо барьер её индивидуальной области. И хватает за руку Свету, казалось бы, оставляя вмятины на лучевой и локтевой кости, перерывая артерию и останавливая пульс.       Свете мерзко. Её Даша никогда раньше не касалась, а сделав это впервые — вызвала ощущение неотмываемой грязи.       Поцелуева волочит безвольное тело в свою комнату и наконец убирает свою холодную руку со Светиной горячей.       Свете кажется, что эта рука ледяная с длинными пальцами, уже начала с начальной стадии лёдообразования переходить на замерзание.       Свете больно.       — Сейчас ты мне станцуешь, — Поцелуева улыбку мерзкую чеширскую тянет и на кровать свою приседает.       — Издеваешься? Я на клоуна похожа? — У Светы действительно игры не входят в текущие приоритеты.       — Я знаю, что ты выгибаться красиво умеешь.       И Света убежать хочет. Впервые убежать от проблем она желает.       — Я не буду для тебя так танцевать, — Света смотрит в глаза эти, красивые на самом деле, и хочет, чтобы они её закололи льдышками до смерти.       Света действительно устала.       — Тогда попробуй только прибежать ко мне завтра, когда на Машеньке твоей синяки появятся, — блядская Поцелуева, кажется, сейчас станет подобием Джокера, ведь улыбка эта давно чеширскую превзошла.       И Света танцует. Танцует, потому что Поцелуева воспользовалась наисильнейшим оружием против Светы. Танцует, потому что обещание себе давно дала — оберегать Машку свою. Танцует, потому что ни одно Светино унижение не стоит ямочек этих лучезарных. Танцует, потому что любит.       И одежду снимает, потому что любит. Медленно и плавно снимает, потому что любит.       И выгибается, словно кошка домашняя, потому что любит. Под Дашиными глазами прогибается, потому что любит.       Гордость свою топчет, в землю носком кроссовка испачканного втаптывая с напором, потому что любит.       Машку свою потому что любит.       А Поцелуева через камеру телефона смотрит. Смотрит и приказы раздаёт будто бы она — лучший хореограф своего времени. А потом команду «стоп» наконец-таки даёт.       И Света слушается.       Она стыдливо глаза красивые, что по цвету камень драгоценный напоминают, опускает в пол и ищет футболку безразмерную Машкину: Света всегда тягает Машины вещи с полок, всё же они самые удобные для Светы оказываются.       А Поцелуева ликует и довольно произносит: «Готово». Света тело своё прикрывает, хотя Даше глубоко плевать на него, и непонимающе смотрит, нехотя в глаза холодные заглядывая.       — Что так смотришь? Маше твоей отправила, — она губу нижнюю тонкую облизывает, оставляя её блестеть от слюны — отражать свет лампы белой на губе этой розовой.       У Светы ступор. И снова причина нетипичного её поведения — Поцелуева гадская. Сердце удары через раз пропускает, нарушая работу всех органов, снабжающихся кровью; в животе взрыв какой-то, щекочущий стенки; а в глотке непрошеный угнетающий груз. И Света понимает, что всё это — признаки подступающей паники.       Мозг-предатель картинки стал крутить, как она Машку свою из раза в раз выхватывала из холодных и грязных рук смерти. Как обнимала её, пока сама Машкины волосы своими слезами напитывала. Как раны глубокие обрабатывала, сидя на полу в ванной, и дула на них, чтобы Машеньке не пекло так сильно. А потом молилась, чтобы на коже молочной шрамов уродливых не оставалось, напоминая о влюблённости Машиной уродливой.       — Зачем? — Света смогла тихо выдавить из себя этот жалкий вопрос, проглотив ком несчастный в горле.       Света себя жалкой считает.       — Мне надоела Маша твоя, она скучная до ужаса, — и Света хочет задушить Поцелуеву. Душить так хочет, чтобы вены разорвать поочерёдно: сперва внутреннюю яремную, затем наружную. Душить так хочет, чтобы шею переломать совсем, позвонками себе в руку впиться. Хочет душить и видеть жалкий страх в глазах.       Потому что Машенька не заслуживает этого. Поцелуева Машеньку не заслуживает.       У Машки её самые лучшие шутки, которые она каждый раз пускает, сидя по шею в ванной горячей, а Света смеётся, обляпывая зеркало зубной пастой. У Машки её самые интересные истории, которые Света любит слушать за ужином и перед сном. У Машки её самые глупые привычки, над которыми Света смеётся циклично. У Машки её самый лучший голос и Света мечтает днями напролёт слушать песни Машкины, лишь бы та не замолкала никогда.       Даша определённо не достойна Машеньки её, но блядский монстр уже изрезал душу и сердце слабое такое.       — Я же на работу вторую устроилась, только чтобы тебе платить больше. Я же просила тебя не делать ей больно! — У Светы слёзы в глазах стоят и она действительно не в силах их заставить залиться обратно.       — Я устала от Маши твоей. Я тебе с самого начала говорила, что она меня раздражает и долго эта игра продолжаться не могла. Я заработала на ней хорошенько: спасибо передашь. Но больше не хочу, — Света всё это прекрасно знала. Она знала, что будет иметь дело с капризным и эгоистичным ребёнком.       Знала, но не могла смотреть на муки Машеньки. Знала, но сделала ещё хуже.       Это была последняя её ночная смена. Поцелуева снова всё испортила.       Дома Машенька Свету ждёт. Света пугается, ведь Машенька её похожа на душевнобольную, из которой высосали жизнь препараты, угнетающие центральную нервную систему. И психотропом этим неизменно Даша является.       Машенька сидит на кровати, ноги под себя подобрав, в мечтах засидеть их настолько, чтобы кровь и вовсе не совершала кровообращение по нижним конечностям, в одну точку смотрит, а Света видит белые дорожки на щеках из соли природной засохшей.       Это клиника.       — Машенька. Машка моя, — Света тоже как больная: падает в Машины ноги, обнимая коленки острые и холодные, и словно больная проговаривает одно и тоже — зовёт Машу. Плачет и зовёт.       — Ты меня продала, родная, — и сердце Светы не выдерживает — лопает от переизбытка чувств, раскидывая кусочки свои по разным органам, разрезая их и устраивая внутреннее кровотечение. Даша рассказала Машеньке всё от и до. Просто со скуки рассказала. Просто ради веселья.       Света не заслуживает быть названой родной. Света сделала больнее, чем Даша Поцелуева.       — Машенька, услышь меня, прошу, — она целует коленки холодные, губы мягкие обветривая, словно коленки эти — лютейший мороз в середине Января.       — Машенька, я люблю тебя. Так сильно и давно люблю тебя, Маш, — Света плачет, согревая слезами горячими коленки эти ледяные. Плачет и хочет быть просто услышанной спустя стольких лет хранения этих чувств трепетных в чулане своего подсознания, закодированного сердцем, которое открыло код от чулана этого, когда разорвалось внутри Светы парой минут раннее.       — Я тебя не люблю, Свет.       И Света погребла себя живой, как Гоголя в самые худшие дни его жизни. Только вот, в отличии от Гоголя, Света не испытывала страха быть похороненной заживо.