Легендарный путь

Гроб — это всегда плохой знак. Особенно когда он древний, как сама эпоха войн, и открывается не от ветра, а от чужой воли. Крышка со скрипом поползла в сторону, и из плотной, спёртой тьмы, пахнущей пылью и сухой землей, шагнул ОН. Высокий. С тёмными волосами, падающими на острые скулы. С карими глазами, которые смотрели на мир так, будто видели его истинную суть — и находили её убогой. — Где я? Голос низкий, грубый, как скрежет камня о камень. Он обвел взглядом поле боя. Искусанные луной трупы. Копоть пожарищ. Застывших в боевых стойках шиноби, у которых от одного его появления пересохло в горле. — Кто это? — Какаши Хатаке прищурился, но в голосе проскользнула та самая, почти забытая им нота — нервозность. Джонин, прошедший ад, не мог понять, почему сердце сбивается с ритма. Этот тип был… нелогичен. Чужой. Слишком древний, чтобы быть человеком. По лицам остальных прокатилась волна замешательства. Великая война — время, когда союзники и враги менялись местами быстрее, чем куноичи — прически. Но сейчас все, от геннинов до легенд, чувствовали одно: перед ними не просто воскрешенная марионетка. Перед ними — аномалия. — Воскресили, — констатировал незнакомец спокойно. Белки его глаз были неестественно черны. Печать смерти. — Хм. Значит, смерть не освободила меня от безумцев. Он сделал шаг, спрыгнув с саркофага, и ноги его — босые, сильные — коснулись земли, оставив лишь едва заметный след. Ни звука. Ни дрожи. Ветераны внутренне сжались. — Чёрный белок... — прошептал кто-то из Ивы, — он жил до Эры Мудреца Шести Путей? — голос его сорвался на писк. — Да брось, это же сказки для детей! — огрызнулся шиноби из Песка, но в голосе его не было уверенности. Он судорожно сжимал кунай. Перешептывания нарастали. Гул непонимания, страха и любопытства. Но мужчина лишь усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, и в этом жесте было столько вековой усталости, что даже птицы в небе замолчали. Он перевел взгляд на Орочимару. Тот стоял, прижимая руки к груди, скептически изогнув бровь. — Ты, — слово прозвучало, как приговор. — Не надейся удержать меня. Освобождение. Он сплел всего одну печать. Всего один жест — и невидимая нить контроля, опутавшая его душу, лопнула, как пересохшая струна. Орочимару отшатнулся. Змеиный отшельник, познавший тайны мироздания, впервые за долгие годы испытал нечто похожее на панику. Чакра воскрешенного ударила в небо, как черный столб, бездонный и голодный. Бесконечная. Неубиваемая. — Он разорвал технику! — выкрикнул кто-то из команды, но голос утонул в общем ошеломлении. — Кто же ты, демон? — прошипел Орочимару, облизывая губы. Он не предвидел этого. И это бесило его больше всего. Мужчина спрыгнул с постамента. Земля под ногами слегка просела, но он уже стоял в центре круга из врагов и союзников. Его взгляд скользнул по лицам. Страх. Ненависть. Непонимание. Ничто не изменилось за тысячелетия. — Вы даже не знаете, кого призвали, — сказал он тихо, но голос его разнесся по всему полю, заглушая даже гул битвы. — Легенды стерты. История переписана. Трусливая работа победителей, не так ли? Скажите, до вас доходили хоть какие-то отголоски? Или вы верите, что все началось с Хагоромо? Какаши, прищурив глаз, выступил вперед. Весь его вид кричал о готовности к бою, но в голосе звенела сталь вопроса: — Кто вы? Повисла звенящая тишина. Ветер стих. Даже взрывы на заднем плане, казалось, замерли в ожидании. Воскрешенный медленно, с чувством собственного достоинства, обвел взглядом присутствующих и улыбнулся — жестко, холодно, но без тени злобы. Скорее с сожалением о глупости мира. — Кто я? — повторил он. — Я тот, кто научил вас убивать красиво. Тот, кто создал ниндзюцу, тайдзюцу, кендзюцу, сюрикендзюцу и все прочие «-дзюцу». Я — ремесленник смерти. Основатель. Архитектор мира, в котором вы живете, воюете и умираете. — Но ведь мудрец... — начал было шиноби, но мужчина перебил, и голос его прозвучал как удар гонга. — Хагоромо был моим учителем. Он создал ниншу — путь любви и единства. А я... — он на секунду замолк, и в глазах его мелькнула тень давней, незаживающей боли. — Я создал ниндзя. Потому что люди — глупые, жестокие дети — не захотели любить. Они захотели силы. И я дал им ее. Но — с хитростью. С тактикой. С кодексом, который позволяет слабому победить сильного. Ниндзя — это не бог, мечущий разрушительные техники. Ниндзя — это тень. Стратегия. Искусство. Я — его отец. Тишина стала абсолютной. Шиноби переглядывались, пытаясь переварить сказанное. Четвертый Хокаге, Минато, вздрогнул, услышав фамилию клана, который он носил. — Но как вас зовут? — голос Какаши звучал неестественно хрипло. Мужчина повернулся к нему. На мгновение в его глазах мелькнула искра узнавания — он видел наследников своего дела. Видел и понимал. — Накима Намикадзе, — произнес он, и от этого имени по спинам собравшихся пробежал электрический ток. — Приятно познакомиться. Я — первый и единственный истинный глава клана Намикадзе. Того, чье имя было стерто из летописей. Того, чей наследник сейчас стоит передо мной. Он посмотрел на Минато. Тот молчал, но руки его сжались в кулаки. Накима улыбнулся. Впервые — мягко, по-человечески. — А теперь... — сказал он, поворачиваясь к растерянному Орочимару и армии союзников. — Кто тут расскажет мне, за что мы воюем, и почему мир все еще не научился жить в покое? Я слушаю. Он стоял на ветру, неподвижный, как скала. Живой мертвец, переживший тысячелетия, и казалось, что от одного его присутствия воздух становился плотнее. И в этом воздухе пахло великими тайнами и грядущей бурей.