Неизбежность

      Да, так намного лучше.       Желание скребётся в рёбрах. Царапает рассудок до кровавых борозд, до горького привкуса во рту. Ещё пару мгновений и её разнесёт по всему помещению ошметками, которые позже он соберёт в отдельные сосуды для своей коллекции. Она так и видит, как он старательно подписывает каждую склянку, а после каждый новый день подбирает себе кусочек её сердца, как трофей охотника.       Улыбается ей. Впервые за всё время знакомства. Растянув уста в самодовольной ухмылке, от которой внутренности раздирает. Эвтиде не хуже. Она проглатывает его улыбку, давится ею, словно осколком. Подаёт улыбку в ответ, да такую свирепую и самодовольную, что Аш не сдерживается и всаживает иглу прямиком в мышцу, пуская татуировочные чернила вглубь неё. Пусть знает, кто тут ведёт. И кому дозволено так смотреть свысока. — Больно, — шепчет она, облизнувшись. — Осторожнее.       Её колотит. Мимолетные импульсы наслаждения проносятся по нервам, поджигая их. В какой-то момент Эву съедает жар — от него не укрыться и не спастись. Вытяжка работает на износ, заглушая телевизионные новости. Ведущий обеспокоенно просит жителей Некрополя быть осторожными и воздержаться от вечерних прогулок, пока полиция не поймает серийного потрошителя, орудующего в их небольшом городке с начала июня. Сейчас уже ноябрь. За окнами воет ветер, размешивая грязь с порочностью узких тёмных улочек. Как ни выйди, солнца не застанешь, даже в полдень. Полотно туч и однообразной серости превратило Некрополь в безликую деревушку на окраине мира. Одни храмы, морги, да несколько лабораторий, работающих без перерывов. Городок создавался для военных в предыдущие столетия, и за всю его историю не нашлось ни одного года без упоминания в криминальной сводке новостей.       Эвтида прикуривает прямиком со свечи, низко наклонившись к кушетке. Делает глубокую затяжку и выдыхает дым сквозь стиснутые зубы. Хуже дерьма, чем ментоловые сигареты, мир придумать не мог. Своя пачка крепких давно кончилась — приходится довольствоваться тем, что предлагает Аш. — Сколько ещё осталось? — едва слышно спрашивает. Голос охрип от криков, бессмысленных и долгих, навсегда захороненных в стенах этого подвала. Жертвой ей не стать, сколько не просись и не надейся. От заразы этой, дурной и поедающей заживо, не излечиться вовек. — Пока мне не надоест.       Хочется вырвать прядки красные. Хочется губы его разжевать и сплюнуть, чтобы никогда больше не заговорил и не улыбнулся. Так много жаждется, но единственное, что Эва способна сделать, — ждать и курить, насыщая свой рассудок болезненными ядами. Один из них напротив, сидит меж её раздвинутых ног, рисуя машинкой символы на внутренней стороне бедра. Его даже не отвлечь обнажённым животом, изредка подрагивающим от напряжения.       Аш погружается в своё искусство, отдаваясь ему полноценно. Не то, что Эвтиде, которой извечно не хватает ни его взглядов, ни тяжести тела. Он на чернила смотрит любовно, с восхищением, а на неё — со смесью жажды, дерзости и снисхождения. Бездушный и шумный металл Аш трогает нежно, невесомо, не ломая в крепкой хватке. Касаясь Эву, он едва ли не крошит её. Никакой нежности и ласки между ними нет. Поцелуи обляпаны кровью, той, что стекает с укушенных губ. И на вопрос, кто более кровожаден, Эва ответить не может. Не потому что рассудок уже не способен думать и анализировать из-за наркотических припадков. А потому, что Ашу требуется больше лекарственных мазей и спирта после каждой их ночи, в то время как её мышцы сводит такой болью, что пытка горячим железом кажется безболезненной альтернативой всему этому.       Мозг кричит «бойся». Беги, вонзи иглу в глаз и сматывайся, если жизнь дорога. Беспрестанные предостережения таранят её разум уже битый час, и Эва, конечно же, их слушает, подгоняя адреналин в крови какой-то дешёвой наркотической смесью. От неё пахнет кокосовым ромом, табаком и синтетикой. Помимо прочего, в подвале виснет вонь протухшей пиццы, застоявшегося пива и разлагающегося мяса.       Но Аш вегетарианец и не готовит. Взгляд её блуждает по открытым дверям, по обшарпанным стенам и по потолку, окропленному брызгами крови. Аш и сам, как кровь, что течёт в её жилах. Посмотришь на него и другой ассоциации не возникнет. Вероятно, всё из-за цвета его волос и глаз. Эвтида никогда не видела красных глаз, будто прожженных раскалённой плетью. Линзы она распознает сразу, и, глядя на Аша, убеждается всё больше, что никакой искусственный пигмент не повторит подобное. Он сам по себе такой, родился мутантом и тварью, сводящей с ума.       Он мысли её угадывает и поднимает голову. Взор его внимательный кромсает кости. Эва сглатывает, рефлекторно сжимая ноги, но не до конца. Мужская ладонь втискивается меж колен мгновенно, не позволяя спрятаться. Машинка истошно жужжит, игла зависает в миллиметре от открытой раны. — Раздвинь обратно.       Приказывает, не отворачиваясь. Скажи он Эве ещё хоть слово, и её сердце размажется об грудную клетку. Его хриплый голос звучит страшнее адского хора. В нём смешаны те чувства, что нельзя ставить даже рядом в признаниях и разговорах, иначе рванёт. Обращаясь к Эве, Аш выделяет её имя особенным тоном. Особенным взором, особенными эмоциями, от которых прозябает совесть и стынет сердцебиение.       Он всё продолжает глядеть на неё, стоя на коленях. Дыхание его тёплое опаляет плоть. От кончика иглы меньше боли, чем от его молчания. — Вежливее, — поправляет Эва. — Проси вежливее. — А не то? Поднимешься и уйдешь, оставив меня здесь?       Ни за что в жизни. Ей этот подвал на несколько тесных комнат роднее, чем просторные улицы Некрополя и свежий воздух. И Аш это знает. Выпытывает признания лишь для собственного самолюбия. — Сначала ты закончишь рисовать, а потом уже решим.       Безбоязненно ступню поднимает и пальцами ног поддевает его щетинистый подбородок. Забегался с ней, позабыв о себе.       На ней, кроме полотенца, скомканного у живота, ничего. Грудь, испещренная чёрными иероглифами, обнажена. По линиям ребёр тянутся змеи, которых Эвтида видит каждую ночь во снах. Только они не у сердца ютятся, а на шее её тонкой и длинной, с красными следами и фиолетовыми отметинами. Пудра и тональники бесполезны против похоти Аша. И давиться он предпочитает её вдохами, а не косметической горькой химией. — Тогда отставим на завтра, — решает Аш за двоих. — Как раз запасусь чернилами. Не думал, что ты так скоро придёшь. Хотел заняться другими делами.       Он про то, что гниёт за стенкой в тёмном мешке уже третью ночь подряд.       Эвтиде плохо спится. Эвтиду раздражает одиночество и гул чужих голосов в черепной коробке. Ей неуютно в своей комнатке, арендованной на несколько месяцев. В ней глухо, пусто и холодно, несмотря на обогреватели и разожжённый камин. Приходя к себе, ощущает, как полумрак безжалостно вгрызается в душу и травит её образами, что никогда не появятся в жизни. Сны, беспокойные и короткие, оканчиваются с отходняком, вытесняющим всякое здоровье из молодого и беснующегося тела. Утро наступает с разрядкой, прожигающей нейронные связи. Она, не успевая сгореть от ломки, получает курьером несколько спасительных граммов во второй час пробуждения и рвёт бумажную обёртку от нетерпения с такой силой, что содержимое высыпается на пол. Нет, Эвтида не слизывает. Замечает несколько длинных красных волосков, неизменно попадающих в её дозу, проклинает, падает в ледяную воду в ванной и шепчет его имя до последней секунды кайфа. — Делай, что хочешь, но не прогоняй.       Он сейчас займется не ей. Касаться будет не её и позабудет о ней, как о нелепости. Эве останется только горевать, изнывать и лихорадить в кресле, слушая, как ласково Аш зовёт по имени мёртвых разлагающихся девушек. Запрётся с ними в другой комнате, а выйдет только после рассвета, потный, уставший, но довольный, каким никогда не бывает с ней. Мешки Эвтида больше не увидит и не осмелится спросить, потому что об игрушках друг друга говорить не принято.       Меньше двух недель отведено им. Затем убаюканная осторожность случайной овечки разрушит идиллию Эвы и Аш, затосковав, оставит её. Проносится больше месяца за пределами Некрополя, окажется в списке подозреваемых, заночует в следственном изоляторе, но по итогу выйдет, благодаря находчивости адвоката. Эву от забвения убережёт телефонный звонок.       Она слышит уже сейчас, как Аш просит фальшивым вежливым голосом появиться в департаменте. Надеется, что спасет. И она спасет, потому что никто больше в Некрополе не обличит её кошмары в эскизы. Никто не возьмётся разрисовывать её опороченную и немощную плоть. После спасения Аш поблагодарит — наконец, заметит, сколь красивы её глаза. Эва поведётся, позабыв о подвале и чёрных мешках. По-другому она не умеет.