Invictus

Том сидел на крыше «Табачной лавки» — небольшого магазинчика на Горизонтальной Аллее, который оказался прямо напротив квартиры Гермионы. На улице было довольно прохладно, поэтому он надел тяжелый плащ, кожаные перчатки и черные сапоги из драконьей шкуры. Для пущей убедительности Том наложил на себя согревающие чары и сидел, свесив одну ногу с крыши, а другую согнув, перекинув руку через колено. Ночь была ясной и обеспечивала беспрепятственный вид на небо, которое казалось огромным сапфировым одеялом, сквозь которое пробивался яркий свет — словно из Олимпа с другой стороны. Звезды сверкали, как драгоценные камни на небосводе, и Том использовал свои познания в области Прорицаний, чтобы понять, что они могли бы ему поведать. Его брови резко взлетели вверх: расположение созвездий предвещало зловещую историю разлуки и мучений. Том же надеялся, что он неправильно их понял. Все-таки он не был провидцем, как не был и искусным предсказателем.  Риддл достал сигареты из кармана плаща и закурил.  Его взгляд метнулся к телефонной будке на тротуаре. Он остался на банкете, болтая с чистокровными после ухода Гермионы, но ее до сих пор не было дома. Том решил, что подождет еще тридцать минут, прежде чем отправится на ее поиски. То, что его ведьма осмелилась сбежать с Дюфрейном после его признания, ощутимо действовало ему на нервы. Она знала, что Том ее ждет. Он подумал с некоторым раздражением, что Гермиона, вероятно, сделала это нарочно, просто чтобы досадить ему. По венам Тома струилась тёмная энергия, умоляющая вырваться наружу. Он хрустнул шеей, пытаясь облегчить свою нервозность. Именно тогда Том заметил их. Гермиона и Гаспар аппарировали в поле его зрения прямо через дорогу от ярко-красной телефонной будки. Он не мог расслышать их разговор, но увидел, как Дюфрейн наклонился и крепко обнял Гермиону. Та вошла в телефонную будку и начала набирать номер. После того, как Гермиона ушла, аврор на мгновение замер, уставившись на телефонную будку. Через несколько минут он провел рукой по лицу и повернулся на каблуках, аппарируя прочь. Том чувствовал одновременно разочарование и облегчение: разочарование — из-за того, что она всё это время была с аврором, и облегчение — потому что тот, по крайней мере, держал свои гребаные руки при себе. Он поднес сигарету к губам и глубоко затянулся, позволяя дыму заполнить лёгкие, словно священный ладан, вытесняя из них последний глоток кислорода. А затем выдохнул, как молитву.  Том наслаждался напряжением в мышцах — предвестником движения, как змея, свернувшаяся перед броском. Он наблюдал, как в окне ее спальни загорается свет. Он вытащил из мантии пергамент вместе с маггловской авторучкой, которую ему дала Гермиона, и считал их гораздо более удобными, чем перья, решив, что вполне согласен с её оценкой маггловских изобретений и той ценности, которую они могли бы принести волшебному миру. Ведь Том был весьма практичен, когда дело доходило до сути, и мог признать смысл правильных аргументов. Он нацарапал послание на пергаменте, затем положил его рядом с собой и стряхнул пепел с сигареты.

***

  Гермиона была совершенно измотана. Она приняла ночной эликсир, затем почистила зубы и умылась, даже не потрудившись вынуть шпильки из волос, заплетённых и собранных в элегантную причёску. Она оставила их в покое и надела одну из рубашек Тома, застегнув ее на все пуговицы. За последние месяцы он оставил пару рубашек у неё в квартире, и она обнаружила, что теперь это её любимая пижама. Гермиона слегка смущалась тем, насколько уютно ей было в этих рубашках. Эту она еще не стирала, поэтому та все еще пахла им. Она вздохнула и покачала головой. Их отношения зашли в своего рода тупик. Она упрямо отказывалась открывать свои воспоминания, хотя и по веской причине, и была уверена, что Том не отклонится от своего разрушительного пути ради романтической связи. По этой причине их связь оставалась, в лучшем случае, двусмысленной. Несмотря на это, Гермионе было трудно отпустить.  В какой-то момент ей придется это сделать. Эта мысль наполнила ее грустью, и она не знала, почему. Гаспар застал ее врасплох сегодня вечером. Гермиона была удивлена тем, как сильно ей нравилось его общество и насколько непринуждённо она чувствовала себя рядом с ним. Она привыкла к несколько дерзкому вниманию волшебников в этом времени, но Гаспар был отчужден и осторожен. Казалось, его куда больше занимало желание узнать её как личность, чем добиваться как женщину — и, к удивлению Гермионы, это показалось ей весьма привлекательным. Возможно, более зрелый волшебник старше тридцати — это такая необходимая ей, освежающая новинка. Несмотря на это, Гермиона не могла не почувствовать себя немного разочарованной, придя в свою квартиру в столь поздний час и обнаружив, что та все еще пуста, а защитные чары на месте. Она-то ждала, что Риддл будет здесь ждать ее. Разозлившись на себя, Гермиона закатила глаза. Она пересекла комнату и потянулась за книгой, оставленной раскрытой на столе, решив немного почитать перед сном — для вдохновения перед написанием следующей статьи. Когда она подняла книгу, ее взгляд упал на развернутый пергамент, лежавший на ее столе. На пергаменте проступали резкие, небрежные строки чернил. Гермиона прикусила нижнюю губу, потянулась за запиской и бросила книгу обратно на стол: «Добро пожаловать домой, маленькая ведьма. Тебе понравилось?». Гермиона нахмурилась и резко обернулась, проверяя, не прячется ли он где-нибудь в ее комнате. «Как ты узнал, что я дома?», — ответила она. Через мгновение появилось еще одно сообщение.  «Что на тебе надето?». Она закатила глаза, демонстративно игнорируя её вопрос.  Гермиона закусила губу. Несмотря на свое разочарование в нем, она обнаружила, что жаждет его прикосновений. Том Риддл был наркотиком, вызывающим привыкание еще сильнее, чем ее элексиры. Она привыкла видеть его каждую ночь, и на прошлой неделе ей казалось, что его оторвали от нее, оставив ее неприятно голой и одинокой. Она обдумывала свой ответ.  Почему бы ей не переспать с ним?  Она ведь ему ничего не должна. Она ясно дала ему понять это сегодня вечером. Их цели и стремления были слишком разными, чтобы их увлечение переросло в долгосрочные отношения. «Никогда не пытайся изменить другого, — всегда говорила ей мама. — Люди по-настоящему не меняются, и в этом процессе легко потерять себя». В конце концов ей придется от него оторваться, чтобы сделать то, что необходимо.  «Почему бы тебе не прийти сюда и не посмотреть самому?» Она написала свой ответ и легла в постель, взяв с собой пергамент. Через мгновение появился его ответ. «Ты думаешь, что у тебя здесь власть, маленькая ведьма? Ответь на мой вопрос». Гермиона покачала головой. Высокомерный ублюдок, — подумала она. Она взяла ручку и ответила, решив дразнить его до безумия. «Я контролирую ситуацию лучше, чем ты думаешь, Том. P.S. Я надела твою рубашку... Под ней — ничего». Она поджала губы, чтобы не улыбнуться. Его ответ потребовал больше времени. Через несколько мгновений на пергаменте проступил его знакомый, резкий почерк. «Теперь ты носишь мою одежду?» Она ухмыльнулась и написала ответ: «Не ищи в этом смысла. Просто я ничего другого не нашла», — написала она. Его ответ пришел быстро. «Ложь. Скучаешь по мне, дорогая?». Сердце Гермионы резко сжалось, а в животе запорхали крошечные бабочки. «Нисколько». Она затаила дыхание, ожидая. Обычно он использовал пергамент, чтобы передавать сообщения, предупреждать ее об изменениях в планах, а иногда и общаться с ней в течение дня на работе. Они редко переписывались по пергаменту поздно ночью, как сейчас… ведь ночи они обычно проводили вместе. Его ответ медленно материализовался на бумаге. «Продолжай мне врать. Мне просто хочется тебя сломать». Дыхание Гермионы остановилось. Она закусила губу, и её веки затрепетали. Её поражала его способность вызывать инстинктивную реакцию в её теле всего парой слов. Тело гудело от предвкушения. «Тогда хорошо, что тебя здесь нет». Она знала, что подстрекает его, но соблазн был слишком заманчив, чтобы сопротивляться ему.  Пока Гермиона ждала, воздух словно сгустился от напряжения. Его ответ постепенно появился на пергаменте. «Сними белье». Ее глаза расширились. Она сглотнула, а затем написала в ответ: «Я же сказала тебе. Под рубашкой ничего нет». Ей вдруг захотелось услышать его голос. Увидеть его лицо. Она гадала, придёт ли Том на самом деле, как обещал, или просто продолжит дразнить её, как злобный хищник, каким он и был. Через мгновение она увидела, как появился его ответ. «Так ты хочешь сказать, что была готова ко мне? Это очень мило, Гермиона». Она закусила губу, сдерживая ухмылку. Пока Гермиона обдумывала свой ответ, появилось второе сообщение от него. «Возможно, мне следует быть с тобой помягче. Но, с другой стороны, сегодня вечером мне не очень хочется быть милосердным».   Может, это угрожающий тон его сообщения заставил её сердце сжаться в горле? А может, нетерпение, исходившее от него, пробудило в ней голод? С лёгким огорчением она осознала: ждала этого момента всю ночь — с самого банкета. Гермиона думала об этом, пока была в баре с Гаспаром... затягивая ожидание, потому что ей нравилось мучить себя.  Она удивлялась, как сильно изменилась с начала войны. В детстве Гермиона всегда следовала правилам, насколько это было возможно. Она верила в добро и в то, что свет всегда победит.  Но война изменила ее. Грейнджер увидела то, с чем никогда, как ей казалось, она никогда не столкнется в своей жизни, и внезапно её моральная система померкла, стала размытой и серой. Фундамент оставался прежним, но башня, возведённая на нём, трещала и слабо держалась. Что бы сказала её юная версия, узнай она, что Гермиона теперь небрежно флиртует с мужчиной, разрушившим весь её мир? Ей следовало бы почувствовать отвращение — но этого не случилось, и именно это тревожило Гермиону больше всего. На бумаге материализовалось еще больше слов. «Отложи ручку и следуй моим инструкциям». Гермиона склонила голову набок, читая сообщение. Через мгновение на пергаменте появилась еще одна записка. «Вставь палец внутрь». Гермиона открыла рот, глаза распахнулись от удивления. Пульсация между ног усилилась. Когда она перечитала слова на бумаге, они исчезли, и появилось другое сообщение. «Не думай об этом, Гермиона. Просто делай».   Откуда он знал, что она колеблется? В этот момент Гермиона была уверена: Том наверняка наблюдает за ней. Гермиона прикусила губу, и дыхание её сбилось, когда она повиновалась его указанию — рука блуждала между ног. Когда она скользнула пальцем внутрь, то поняла: этот жест ощущался куда более эротичным, чем обычно — лишь потому, что он велел ей сделать это. Она смотрела на проявляющиеся на пергаменте слова. «Держу пари, что ты мокрая. Я чувствую твой вкус на языке, пока пишу это». Мерлин… — подумала Гермиона. Она взяла ручку и написала в ответ. «Ты за мной наблюдаешь?». Через мгновение она увидела его ответ. «Я же сказал тебе положить ручку». Закатив глаза, Гермиона отложила ручку в сторону — скорее из любопытства, чем по какой-либо иной причине... и почти сразу же он ответил. «Хорошая девочка». У Гермионы перехватило дыхание, пока она двигала пальцем внутрь и наружу, желая, чтобы он пришел и выполнил свое обещание, данное ранее этой ночью. «Потри свой клитор, Гермиона. Медленно». Гермиона сделала, как он просил, и что-то в том, чтобы отдаться его приказам, сделало удовольствие экспоненциально более интенсивным. Тот факт, что он мог наблюдать за ней, заставил ее сердце забиться еще быстрее. Его слова были написаны на бумаге темными чернилами. «Ты борешься со мной, маленькая ведьма, но в глубине души я знаю, что ты любишь сдаваться. Тебе нравится, каково это — подчиняться, потому что ты хорошая девочка. Мне хочется использовать это, чтобы заставить тебя делать очень-очень плохие вещи ради меня». Ее губы приоткрылись, и она почувствовала, как жар приливает к щекам и распространяется по груди.  «Я буду трахать тебя до тех пор, пока ты не закричишь».   У нее перехватило дыхание, и она остановилась на мгновение, перечитывая его слова снова. Они быстро исчезли, чтобы смениться другим сообщением. «Разве я говорил остановиться?». Она снова обвела взглядом комнату, размышляя, как он мог наблюдать за ней, если его даже не было в комнате. Это заставило ее нервничать. Если это было возможно, что еще он видел, когда она не знала, что он наблюдает? — Том? — дрожащим голосом прошептала она. Через мгновение на пергаменте появились новые слова. «Что, детка?». Гермиона ахнула и села прямо. Дыхание перехватило, а сердце яростно забилось в груди. Страх накрыл её, и по спине пробежала дрожь. Ее голова резко повернулась, осматривая комнату. Она встала и проверила свой шкаф, но Тома там не было. Она медленно вернулась к кровати и обнаружила на пергаменте новое послание. «Ты боишься, маленькая ведьма?». Она покачала головой. — Нет, — выдохнула она, но руки ее дрожали. «И правильно делаешь». Как только слова появились на бумаге, Гермиона выбежала из комнаты — адреналин зашкаливал. Но стоило ей переступить порог, как она врезалась в Риддла. Свет погас, оставив их в темноте. Гермиона вскрикнула и отпрянула, но что-то резко схватило её за запястья и лодыжки, крепко сковав движения. — Отпусти меня, Том, — прошипела она, но он наклонился, перекинул ее через плечо и понес обратно в спальню. — Ни в коем случае, маленькая ведьма, — пробормотал он, и в его голосе послышались опасные нотки. В камине вспыхнуло ярко-зеленое пламя, став единственным источником света в темной комнате. Риддл бросил её на кровать, и, пока она безуспешно пыталась освободиться от уз, наклонился над ней, уперев руки по обе стороны. Пламя отбрасывало зловещее зелёное свечение на его лицо, а губы растянулись в хищной усмешке. — Что ты делаешь, Том? — дрожащим голосом спросила Гермиона, ощущая, как пересохло во рту. Он ничего не сказал, но пристально посмотрел на нее, поднял руку и провел ладонью от ее колена выше, затем скользнул под рубашку, чтобы погладить ее голое бедро. — Ты так прекрасна, когда боишься, дорогая, — раздался его глубокий, хриплый от похоти голос. Гермиона сглотнула. Что-то в его поведении заставило волосы на её коже встать дыбом. — Собираешься убить меня, Том? Он усмехнулся — и этот звук был по-настоящему жутким. — Зачем мне убивать тебя, маленькая ведьма? Ты меня больше веселишь живой. Мне интересно, однако, почему ты думаешь, что я хочу убить тебя? Может, потому, что ты путешественница во времени? Гермиона замерла. Их глаза встретились, и она перестала дышать. — О да, Гермиона. Я все знаю. По крайней мере, ты не лгала о своем факультете в Хогвартсе, но ты лгала, когда говорила, что никогда не училась там, не так ли? Глаза Гермионы расширились, она всмотрелась в его лицо. А затем, без предупреждения, попыталась вырваться. Как бы она ни старалась, магические узы не поддавались. — Пожалуйста, Том, отпусти меня, — прошептала Гермиона, её губы дрожали. Ее страх внезапно стал очень ощутимым: такого ужаса она не ощущала с тех пор, как увидела безжизненное тело Гарри на руках Хагрида.   — Перестань сопротивляться, Гермиона. Не двигайся, или мне придется тебя заставить. Путы сжимали её запястья и лодыжки, пока не врезались в кожу. Ее грудь вздымалась, лицо исказилось от скорби. Вот и он — момент, которого она так боялась. Он настал, а она не была готова. Она знала с самого начала их соглашения, что однажды оно превратится в «убей или будешь убита», но не ожидала, что это произойдет так внезапно. Челюсть Тома напряглась, когда он взглянул на неё сверху вниз. — Почему ты так смотришь на меня, Гермиона? Скажи мне. Она попыталась выровнять свое дыхание, покачала головой и прохрипела: — Смотрю на тебя как? Его кадык дернулся в горле. — Как будто я вампир, который собирается тебя сожрать. Гермиона ничего не сказала.Она не могла заставить свои губы двигаться — рот словно онемел. Она была полностью парализована страхом. Как она умудрилась убедить себя, что это может сработать? Она по глупости позволила себе спать с самым жестоким тёмным волшебником века, убаюканная ложным чувством нормальности — хотя Том всё так же оставался угрозой, как и в её времени. Гермиона всё понимала — и всё равно принимала неверные решения. Она полностью подвела своих друзей. — Я посетил поместье Риддлов, Гермиона. Немного поболтал со своим старым приятелем Фрэнком. Ну, лишь чуть-чуть поболтал, а потом проник в его разум и нашел интересное воспоминание из февраля. Есть предположения, что это было? Губы Гермионы приоткрылись, зрачки расширились, и она в ужасе уставилась на него. Вот оно. Неужели она всерьёз верила, что он не догадается? Что сможет лгать ему так долго? — Я был очень терпелив, Гермиона. Можешь ли ты честно сказать, что я не был? Она покачала головой, не в силах говорить.  Его зрачки сузились до черных точек, и он склонил голову набок. — Знаешь, что я думаю, Гермиона? Я думаю, ты самодовольна до чертиков. Ты убедила себя, что я злой и не заслуживаю доверия, но каждую ночь ты трахаешься со мной — и заставляешь меня поверить, будто я для тебя что-то значу. Когда на самом деле я ничего для тебя не значу, не так ли? Если бы значил, то ты бы сказала мне правду. Я вежливо просил и терпеливо ждал, как джентльмен. Но, возможно, мне больше не стоит быть джентльменом с тобой. Мы не в отношениях, ты сама так сказала сегодня вечером, — он начал расстегивать ремень. — Ты ведь не моя девушка, верно? Тогда, возможно, мне следует обращаться с тобой как со своей шлюхой. Значит, ты ею и являешься, не так ли? Гермиона открыла рот. — Я тебя ненавижу, — выплюнула она. — Не могу поверить, что тебя это возбуждает. Том ухмыльнулся. — Думаю, ты и сама не веришь, как легко тебя это заводит, — для эффекта он протянул руку между ее ног и провел двумя пальцами по ее лону, затем просунул их внутрь нее, двигая ими внутрь и наружу, нарочно вызывая влажный звук. Он ухмыльнулся, заметив, как щеки Гермионы залила краска. — Это заставляет тебя сомневаться в самой себе? То, что ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя? Гермиона посмотрела на него с ужасом. Том рассмеялся. — Почему ты так шокирована? — спросил он, схватив её за горло. — Я бы ничего не хотел так сильно, как обращаться с тобой как со шлюхой. Честно говоря, я сдерживался. Думаешь, я когда-нибудь относился к ведьмам с уважением? Ты — первая, к кому я пытался быть другим. Но, возможно, мне стоит выпустить зверя. Ты же этим меня считаешь, не так ли? Кем-то злым и неуравновешенным, недостойным твоего доверия. Недостойным сопровождать тебя на твои гребаные банкеты. Она отчаянно покачала головой, ее глаза наполнились слезами гнева. — Это несправедливо. Ты не хотел бы, чтобы нас застукали вместе публично, Том, и ты это знаешь. Что бы подумали твои чистокровные псы, увидев нас вместе? Его лицо исказилось от разочарования. — Ты правда думаешь, что мне есть дело до того, что думают мои последователи? Они подчиняются мне. Я не подчиняюсь им, — ядовито выплюнул он, нахмурившись. — Я хочу, чтобы ты была со мной, Гермиона. Почему мы не можем пройти через всё это вместе? Она недоверчиво уставилась на него. — Вместе? Как? Я никогда не смогу принять то, что ты отстаиваешь. Никогда. Он холодно посмотрел в ответ. — Тебе бы больше понравилось, если бы я устроился в Министерство клерком? Это сделало бы тебя счастливой? Чего ты хочешь, Гермиона? Заборчик и ребёнка, как у твоих милых дружков Уизли? — его глаза загорелись злобным пламенем. — Что ты имеешь против того, чтобы я стремился к величию? Гермиона резко напряглась, глаза распахнулись — она пыталась вырваться из невидимых уз. — Ты можешь быть великим, не убивая людей, Том! Без убийств. Без сотрудничества с фанатиками! Его глаза сузились, и он наклонился ближе. — О, правда? А кого из действительно сильных людей знаешь ты, Гермиона? Кого? — Мой отец великий и могущественный, — отрезала она.  — Верно… но он вообще твой отец? — резко бросил Том. Его бездонные глаза сверкали гневом, пока он всматривался в ее лицо. Гермиона резко закрыла рот. Он уставился на неё — в обсидиановых глазах мерцало нечто, похожее на тоску. — Я буду предельно честен, моя любовь. Я думаю, что ты лицемерка. Я не думаю, что ты лучше меня. Я знаю тебя. Я заглядываю в твою душу и знаю — ты не можешь не чувствовать влечения ко мне. Потому что, как бы мы ни были разными, мы одинаковы. И я знаю, что ты хочешь меня так же отчаянно, как я хочу тебя. Так что ты можешь перестать притворяться идеальной, святой маленькой ведьмой, которой, как мы оба знаем, ты не являешься, — углы его черт заострились от ярости. — Я ненавижу твою ебаную ложь. Ты — словно яд в моих венах, Гермиона. Ты лжешь не только мне, но и себе. Ты даже не можешь быть честной с собой и признаться в своих чувствах ко мне. Вот поэтому мне нравится заполнять тебя своей спермой каждую ночь. Я могу трахать тебя до тех пор, у тебя не останется выбора, кроме как кричать моё имя. И в этом, Гермиона, я вижу честность. Мы с тобой вместе — чистая правда. Это прекрасно. Из глаз Гермионы покатились слёзы — в них отражались его собственные. Том проследил за ними взглядом, пока они катились по ее щекам.  Она покачала головой. — Том, я... — она не смогла договорить. Подавилась словами. Том неумолимо наблюдал за ней.  Гермиона едва выговорила: — Я... я не готова тебе всё рассказать. Я не могу... пока нет. Прости. Том смотрел на нее какое-то время, затем сглотнул. — Почему? Дыхание стало прерывистым — будто начиналась гипервентиляция. — Я... — она резко вдохнула. Затем еще раз. — Потому что я боюсь тебя, — прохрипела она, ее голос был сдавленным. Его брови резко взметнулись вверх. Он мгновение всматривался в её лицо, затем поднял руку и стёр слёзы с её щёк кончиками пальцев. — Дыши, Гермиона. Она выровняла дыхание, пока Том убирал с ее лица свободные, тонкие локоны ее кудрей, а прохладные кончики пальцев гладили ее лицо, пока она не успокоилась. — Гермиона, — вздохнул он. — Я боюсь тебя гораздо больше, чем ты когда-либо боялась меня. Я не знаю, почему ты этого не видишь. — Я не могу тебе сказать, Том, — всхлипнула Гермиона. — Я не могу. Пожалуйста... пожалуйста, мне нужно время. Том провел языком по верхним зубам. Ее путы ослабли одновременно, освободив ее запястья и лодыжки. Через мгновение Том сделал глубокий вдох. — Если время — это то, что тебе нужно... тогда ты его получишь, — его челюсть напряглась. — Даже если это уничтожит меня. Его глаза бродили по ее полному страдания лицу, освещенному слабым светом мерцающего зеленого пламени. Гермиона посмотрела на него в ответ, ее карие глаза цвета виски были полны слез.  Они закрылись, и оставшиеся слезы ручейками потекли по щекам. Том раздвинул ее ноги. — Я не хочу сломать тебя, Гермиона... но я чувствую, что ты можешь сломать меня. Он медленно снял кожаные перчатки и отбросил их в сторону. Затем он снял и плащ. Она держала глаза закрытыми, пока его пальцы блуждали между ее ног. Его глаза были сосредоточены на ее лице, когда он касался ее, наблюдая, как ее губы мягко раздвигались, пока он скользил пальцами внутрь нее.  Затем он поцеловал ее. Её губы были солоноватыми, с грешным вкусом, — и Том ощутил, как неприступный камень в его груди начал давать трещины. Он наклонил голову, приоткрыв рот и углубив поцелуй, его язык настойчиво вторгался в её рот, будто стремясь овладеть. Его бедра двигались между ее бедер, и она почувствовала, как его эрекция начинает натягивать его брюки. Гермиона застонала Тому в губы, посылая сквозь них дрожь, сводившую его с ума. Он протянул руку между ними, расстегнул молнию — и вскоре её коснулся его плотный, пульсирующий жар. Он дразнил её, скользя головкой вверх и вниз по её влажному лону, а затем медленно потираясь ею о клитор.  Гермиона со вздохом оторвалась от его губ — рот приоткрылся, ожидание стало невыносимым. Ее пальцы быстро двинулись, чтобы расстегнуть его рубашку, затем она провела руками по плоскости его груди. — Гермиона, — прошептал Том ей в щеку, его горячее дыхание ласкало ее кожу. — Ты сводишь меня с ума. Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Гермиона извивалась под ним. Между ног было жарко, плоть была до мучений чувствительна. Пульсирующее напряжение стало пыткой — её тепло обволокло его головку, и Гермиона обхватила руками его шею и прижалась бёдрами к его тазу. — Том, пожалуйста. Я хочу тебя. Перестань дразнить меня. Его рот приник к ее рту, когда он наконец одним мощным толчком вошел в нее. Гермиона вскрикнула, наслаждение пронеслось сквозь нее, словно ее тело было проводником. Том вышел, а затем снова вошел в нее, заставив ее хрипеть. Ее голова упала набок, она полностью потеряла контроль над собой, но Том схватил ее за челюсть и повернул ее голову к себе лицом, впиваясь пальцами в ее щеки. — Смотри на меня, детка. Их глаза встретились в соединении душ, передавая нечто более глубокое, чем когда-либо могли бы передать слова. Его тело говорило с ней с каждым толчком, кончики пальцев на ее коже будто шептали что-то, выдавая его намерения энергичностью движений. — Я что-то значу для тебя, Том? — она не хотела спрашивать об этом, но слова тихо сорвались с ее губ прежде, чем она успела их остановить. Его пальцы сплелись с ее пальцами, и Том пронзил ее горячим взглядом. — Да, Гермиона. Ты даже не представляешь, как много. Её дыхание вырывалось прерывистыми, сдавленными вздохами. Его ответ одновременно ужаснул её — и принёс облегчение. Его рука скользнула под её рубашку, обхватила грудь, и он перекатил сосок между большим и указательным пальцами. — Что для тебя значит имя Волдеморт, Гермиона? У нее перехватило дыхание. Она отвела глаза, потому что страх участил её пульс, но он строго сказал: — Посмотри на меня, Гермиона. Ее глаза метнулись к его. Он поднял её ногу, меняя угол, и начал двигаться глубоко, доводя её до безумия. — О, боже, — захныкала Гермиона, пламя удовольствия вспыхнуло между её бёдер. — Скажи мне, — прорычал Том. Голова откинулась назад, она вскрикнула — и её тело сжалось вокруг него. Он намеренно замедлил свои движения, его длинные пальцы обхватили ее горло и нежно сжали.  — Волдеморт… — выдохнула она. — Это человек, которого я боюсь больше всего на свете. Время, казалось, остановилось. Том застыл, словно высеченный из камня. Его собственное сердце забилось быстрее, когда она подтвердила то, чего он боялся. Он сглотнул. — Я больше ни о чём не спрошу, пока ты сама не будешь готова говорить... только ответь мне еще на один вопрос. Её глаза расширились, она пристально вглядывалась в его лицо. Ужас был ощутим в ее выражении. Его рука двинулась, чтобы взять ее собственную и перевернуть ладонью вверх. Взмахом руки чары на ее шраме исчезли.  Гермиона ахнула и дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка оказалась непреклонной. — Я как-то причастен к этому? — спросил он. На ее лице отразился шок. — Ты знал? Как долго? — Да, я знал. Ответь на вопрос, Гермиона. Её губы приоткрылись, грудь вздымалась в прерывистом дыхании. Она кивнула, нервно вглядываясь в его лицо. — Да. Его глаза закрылись, и он выдохнул. Затем он уныло склонил голову. — Блядь, — пробормотал он, чувствуя, как пересохло во рту. Она запустила руки в его волосы, затем откинула его голову назад. Их глаза встретились, но его взгляд был непроницаем. — Пожалуйста, Том. Пока нет. Нам пока не обязательно говорить об этом. Просто будь со мной сейчас... пожалуйста. Его челюсть напряглась, но он снова начал двигаться. Он медленно вошёл в неё, одновременно скользнув рукой вниз — подушечками пальцев он обвёл её клитор. Его рот нашёл её горло — язык скользнул по яремной вене, прежде чем погрузиться в ложбинку ее горла. Он нежно пососал чувствительную кожу там, затем позволил зубам скользнуть по плечу.  Его пальцы вцепились в воротник её рубашки, затем резко дёрнули — ткань разошлась с треском, пуговицы разлетелись по полу. Он взмахнул рукой, и ужасный шрам от проклятия Долохова проступил внезапно — все маскирующие чары исчезли. Гермиона ахнула. Взгляд Тома скользнул по её груди, впитывая каждый изгиб изуродованной кожи. Он наклонил голову, прижался губами к её коже и провёл языком вдоль всего шрама. Гермиона вздрогнула от этого ощущения.  Он вошел в нее, его скорость увеличивалась по мере того, как он толкался сильнее. Он прильнул к её уху, горячее дыхание обжигало кожу, когда он прошептал: — Если ты и вправду думаешь, что я могу убить тебя, ты жестоко ошибаешься, маленькая ведьма. Ты — как стрела в моей душе. Если я вытащу тебя, истеку кровью. — Тебе все равно? — дрожащим голосом прошептала она, не в силах скрыть своего потрясения. — Что я маглорожденная? Движения Тома стали мощнее и стремительнее. Она двигалась навстречу, пока каждый из них искал удовольствие. — К черту чистоту крови. К черту их всех, маленькая ведьма. Ты моя. Сердце Гермионы остановилось. Она прижалась к нему, простонав в изгиб шеи. Они вместе вознеслись к пику удовольствия, яростно черпая его друг из друга, пока их сердца стучали в тандеме. Он вбивался в неё с такой силой, что тянул её за бёдра навстречу каждому толчку, его пальцы жадно впивались в её податливую плоть. Гермиона выгнулась под ним, когда он снова и снова ударил по определенной точке глубоко внутри нее. Это медленно переросло в ошеломляющую и всеохватывающую эйфорию. Это не имело ничего общего с оргазмами, которых Гермиона достигала сама — не с теми быстрыми, тонкими вспышками облегчения, что дарили её пальцы. Ее лицо исказилось в выражении мучительного блаженства. — Вот так, детка. Покажи мне свое лицо, — прохрипел он. — Ты такая пиздецки красивая, когда кончаешь. Гермионе казалось, что голос Тома был сексуальнее всего, когда был пронизан похотью. Она жаждала его шепота на ухо, подстегивающего ее, побуждающего ее потерять контроль. Он внезапно был не только в ней, но и повсюду вокруг, его аромат — смесь мяты, пергамента, амбры и дыма — пронзал ее чувства, пока её тело жадно впитывало его.  Её ноги задрожали, онемев под напором нарастающего давления, жар пронзил ее сердце. Она почувствовала, как в глазах начало темнеть, сердце забилось, рот открылся,пока она задыхалась. — Ещё нет, принцесса. Держись. Не кончай, блядь, пока я не позволю. — Том... пожалуйста... — взмолилась она, выгибаясь назад и чувствуя, как от усилия подгибаются пальцы ног. Он прикусил нижнюю губу, ухмыляясь ей, его глаза впитывали алый румянец, расползающийся по её груди и шее, очевидные трудности, с которыми она сдерживала дыхание, пытаясь следовать его приказу. Единственное, что сводило его с ума сильнее её мольбы — это её послушание.  — Черт возьми, ведьма, — пробормотал он, чувствуя, как напрягаются ее мышцы. Он сел на колени, схватил её за бёдра, приподнял — и снова глубоко вошёл в неё. — Открой рот, — приказал Том. Когда ее губы раздвинулись, он провел пальцами по ее языку и наблюдал, как Гермиона обхватила губами его пальцы и поочерёдно пососала каждый, издавая при этом гортанный стон. Их глаза встретились, и она сосредоточенно закатила глаза, вызвав стон из его груди. — О, блядь, да, — прошептал он с вожделением. — Вот это моя девочка. Гермиона покраснела от похвалы. — Плохо, маленькая ведьма? — Том ухмылялся, пока Гермиона извивалась под ним, дрожа от переполняющих ощущений, но он просто сильнее ее трахал, снова и снова вбиваясь точно в её самую чувствительную точку, наслаждаясь контролем, который он имел над ее телом. — Ты принадлежишь мне, Гермиона. Ты моя, — он наклонился к ней и прошептал тихим голосом: — Если кто-то тронет тебя, я сожгу его заживо. Гермионе потребовалось все внимание, чтобы остановить волну экстаза, которая поглотила ее целиком. Даже самые смелые фантазии не были способны наполнить ее тело таким удовольствием, которое Том выжимал из нее сейчас. Ее грудь сжалась, она затаила дыхание от нарастающего взрыва. Ее ноги дрожали, и она потянулась, чтобы вонзить ногти в его грудь, просто чтобы зацепиться хоть за что-то реальное. — Я хочу быть твоей, Том, — раздался ее прерывистый шепот. — Я хочу... это мое самое сокровенное желание. В тот момент ни одна ее часть не сопротивлялась этим словам, и вдруг поняла: он был прав. Их сближение ощущалось как чистая правда. Это признание ощущалось как самая честная вещь, которую она когда-либо говорила. Её пальцы зарылись в его чернильно-чёрные волосы, когда он наклонился и накрыл её губы своими. Через мгновение она прервала поцелуй, чтобы простонать: — Я кончаю, Том. Я не могу остановиться... Давление в ее теле было настолько велико, что превратилось в смесь боли и удовольствия. С каждым толчком она ощущала, как его член напрягался в ней, и чувствовала выпуклость каждой вены, когда он преследовал то же самое освобождение. Гермиона чувствовала гордость за то, что его черные глаза остекленели из-за нее и из-за того удовольствия, что дарила ему она. Он наклонился над ней и положил ладонь на её горло — холод металла крестража обжёг кожу. — Кончи для меня, маленькая ведьма. Я хочу видеть это. Его левая рука потянулась между ними, и он начал тереть ее клитор круговыми движениями. Как только он коснулся её там, Гермиона растворилась. Оргазм пронзил ее, и она выгнулась назад с мучительным криком.  Его имя вырвалось из ее уст; она не понимала, откуда оно взялось — будто эхо из глубины, далёкое и первобытное. Она не осознавала ничего вокруг себя; только резкий стук удовольствия между бедер, который распространялся по всему ее телу. Мгновение спустя она услышала его рычание у своего уха, прошептанное «блядь», а затем покачивание его бедер, и она почувствовала, как его член жестко пульсирует внутри нее, наполняя ее своей спермой одним яростным толчком. Она застонала, почувствовав, как ее затопило тепло, ее тело принимало его каким-то животным инстинктом, который не поддавался логике. Оно не знало гордости или достоинства; оно жаждало только Тома — низменный импульс, который хотел каждую его часть. Ее тело двигалось навстречу, принимая его, пока он нежно входил в нее еще один, два, три раза, прежде чем вытащить. Его дыхание отяжелело, а рука дрожала, пока он потянулся за палочкой. Он замер, потом медленно поднял взгляд. Их глаза встретились. Некоторая степень осознанности вернулась к Гермионе и она хрипло пробормотала: — Надеюсь, ты знаешь, что я теперь могу наложить заклинание. Так что даже не пытайся что-то выкинуть. Он усмехнулся — низкий, хриплый звук его голоса пронзил её, как пылающий огонь. — Я же говорил тебе, Гермиона. Я бы ничего не сделал без твоего согласия. К тому же, я не знаю, из какого ты года, но в 1948 году, думаю, будет уместнее, если ты возьмёшь мою фамилию, прежде чем я тебя обрюхачу. Глаза Гермионы широко распахнулись, и она пробормотала в недоумении. — Чего? Разве я давала тебе хоть один повод думать, что когда-нибудь выйду за тебя замуж? Ты с ума сошёл? О какой фамилии ты вообще говоришь? Думаешь, мне действительно понравится стать миссис Лорд Волдеморт? Его губы растянулись в разрушительной ухмылке, обнажив сверкающие зубы. — Конечно, нет. Ты была бы просто миссис Риддл. — Этого никогда не будет… и я не собираюсь рожать от тебя. Он наклонился вперед, пока их дыхания не смешались, легкая улыбка играла на его губах. — Помолчи, Гермиона, — затем он наклонился вперед и поцеловал ее, и она тут же забыла о его дерзком поддразнивании. Несмотря на то, что он был могущественным темным лордом, он целовал её с той человечностью, с какой смертный преклоняется перед богиней. Все, что могла чувствовать Гермиона, было врожденное чувство единения с ним во взаимном вознесении, и она поцеловала его в ответ, глубоко благоговея перед ускользающим временем, которое им удалось вырвать из вечности.