Поводы

Поднося сигарету ко рту Лаура понимает, как сильно замерзли и онемели руки. Ветер царапает, кусает щеки, а губы неприятно покалывают. Чертова Третьякова со своими идиотскими «подругами». Кричать хочется, но горло больно сдавливают невысказанные обиды, душат не произнесенные извинения. Отпечатки болезненного общего прошлого не вывести даже самым сильным отбеливателем. Горький дым заполняет легкие и уже не ясно: больно от него или из-за мыслей, что по ночам спать не дают. Лауре сделать первый шаг - значит признать свое поражение. Поэтому все, что она делает нарочито безразличное. Но под ребрами так сильно бьется и колит, что хочется согнуться пополам, вытащить живое и пульсирующее, отравляющее. Особенно тяжело, когда теплый смех звонкими переливами раздается где-то совсем близко, но предназначается не ей. В такие моменты кадры прошлого слишком ярко подсвечиваются в сознании. Хочется спокойствия и тишины внутри, но все стонет, ноет, разливается по телу противными нотами, как если бы струны скрипки рвались и скрежет заставлял морщиться. Желтое и белое яркими вспышками проносятся перед глазами, сменяется насыщенно синим, кроваво-красным. Желтое, потому что Маша теплая и ласковая. Белым из-за чистоты и света. Синим - наполненным болью, молчанием. Красным - заполняющим обидой и ревностью. Лукина знает, что уходя и оставляя Машу из раза в раз одну: родную, сонную и умоляющую побыть еще немного - разбивала ее на части, забирала по кусочку. Но и она умирала внутри от собственных противоречий и желаний. И, нет, чтобы подойти, извиниться, поговорить. Лаура лишь улыбалась уголком рта, кивала, принимала новые правила, когда Маша перестала просить, перестала смотреть, перестала звать и в конце концов перестала говорить. Глупо. А теперь приходится смотреть как чужие руки обхватывают Третьякову сзади. Как ее светящие глаза озорно поблескивают. И хочется приехать, схватить за плечи, вытрясти всю эту грязь, всех лишних и посторонних, потому что не они должны быть рядом. И не должна она разменивать себя, отдавая каждому по кусочку, когда Лауре она нужна полностью. Новое уведомление, история для «близких». Лаура невесело хмыкает. Как иронично видеть что-то интимно-важное под ярлыком «близких», на деле являясь отталкивающими друг друга родными знакомыми. Выдыхает дым, вбирает в себя холодный воздух, может хотя бы он охладит пожар внутри. На новом видео отчетливо видно лицо той, что обнимала Третьякову на прошлых историях. Под ладонью расплывается красной розой, опаляет жаром след от разломанной, вдавленной в собственную плоть сигареты. Лицо знакомо и этот факт ранит больнее, чем можно было себе представить. Несколько недель назад после съемок Лаура видела, как некая брюнетка забрала Машу посреди ночи. Невыносимый жар ярости и стыда от собственной слабости тогда ударил по голове и солнечному сплетению. Лукиной потребовалось несколько часов, чтобы унять предательски повышенный пульс. И, вот, снова она. Лаура все еще не могла привыкнуть к тому, что ранимая, осторожная, тихая Машенька теперь не боялась говорить чаще, смеяться громче, стрелять глазами-пулями и давить своими прекрасными ногами, если ей что-то не нравилось. Впрочем, не то, чтобы не хотелось попасть под этот каблук. В новом амплуа свободной, сильной, роковой женщины она рождала внутри неконтролируемую волну острого возбуждения. Странно осознавать, как трепетность и уважение, будто бы черным цветом наполнились, превращаясь в манию, опошлились до эротических фантазий перед сном. Достаточно. Лукина выбрасывает то, что осталось в ладони, морщась от неприятно покалывающей боли между линией сердца и линией судьбы. Переживет. Переболит. Но экран снова загорается. Ноги каменеют, как если зайти в недавно залитый бетон. Жизнь не иронично ставит подножку. Третьякова в 01:22: «Жду водителя». Лаура открывает мессенджер, бровь вопросительно изгибается. «Что за херня?» Желание ответить и проигнорировать в равной степени наполняют до краев, устраивают борьбу. Лаура в 01:25: «Понимаю, что ты всячески стараешься избавиться от меня в своей жизни, но я абсолютно не понимаю, что это значит.» Через минуту сообщение Третьяковой удалено. Но это не мираж, не обман зрения. Что за детский сад? Лаура в 01:27: «Серьезно?» Третьякова в 01:30: «Умоляю, давай не будем устраивать цирк. Забудь». Лаура в 01:32: «И посчитала меня таксистом?» Лаура в 01:33: «Даже интересно, как ты меня величаешь, если я внезапно стала водителем». Третьякова в 01:37: «Не вижу смысла продолжать этот бестолковый разговор. Выбрось из головы, раньше у тебя это отлично получалось». Лаура ловит себя на том, что кусает внутреннюю сторону щеки. Так непривычно странно было получать сообщения от Маши спустя долгие месяцы молчания. От чего-то даже бессмысленная перебранка, не несущая под собой ровным счетом ничего, наполнила несколько минут ощущениями азарта и жизни. А последние слова царапали, оставались иголками под кожей. Проклиная себя и всю эту странную ночь она снова печатает сообщение. Лаура в 01:43: «Для того, чтобы я могла принять ваш заказ, мне требуется больше конкретики». Третьякова в 01:47: «Браво. Не пробовала подать заявку на стендап? Получается восторг». С губ слетает смешок. Лаура в 01:49: «Я серьезно. Где ты?» Это ведь совсем не первый шаг. Это не извинения. Лаура не успевает подумать, когда печатает ответы. От волнения и страха, что разговор оборвется, сердце стучит быстрее. Третьякова в 01:53: «Решила стать благотворителем или ты теперь, как те самые мужчины, которые приезжают и говорят, что у них свой бизнес, а таксуют они для души?». Глаза непроизвольно закатываются. Ну и заноза! Лаура в 01:56: «Считай, что это акция. Предлагать дважды не буду». Третьякова обладала талантом заводить и выводить из себя, при этом невинно хлопать ресницами, мол: «Что такое? Что случилось?». Несколько минут Лаура стояла на лестничной площадке, ждала хоть какого-то ответа, но ничего не менялось, а статус оповещал «был(а) в сети недавно». «Да иди к черту!» - проносится в голове. Лукина заходит в квартиру и хлопает дверью слишком сильно, пугается собственной ярости. «Зачем вообще ответила?» Она заходит на кухню, по пути включает чайник и подходит к раковине. Прохладная вода после холода улицы кажется обжигающей, а рана на ладони пульсирует и жжет. Экран телефона загорается, в сообщении сухо указано название улицы и дом. Лаура будто отключается. Звук нагревающегося чайника, струи воды в раковине — все перестает существовать. Есть несколько букв и учащенное дыхание. А дальше все как в тумане: звон ключей в руках, звук мотора, ночной город мелькающий картинками перед глазами. Маша стоит у дороги, обхватывая себя двумя руками, ежась от ветра. Изящная, легкая, как первая в жизни весна, приходящая после вьюг и метелей. Искусство в ней бьет через край, а ей и стараться для этого не нужно. Но Лаура знает, как много она делает, чтобы быть такой. Как сильно старается нравиться. Несколько капель разбиваются на лобовом стекле. Лукина мигает фарами, будто Третьякова не знает, не помнит этой машины и всего, что в ней происходило. Мария приближается не торопясь, словно изморозь и дождь лишь декорации, не касающающиеся ее физически. Запахивает пальто плотнее. А Лаура сдерживается изо всех сил, стараясь не выругаться матом вслух, когда замечает легкие туфли на каблуке, на ее восхитительных ногах. Спросить, предъявить, начать нравоучения — это ведь о заботе? Что-то из прошлой жизни. Третьякова открывает дверь, медленно садится и в салоне автомобиля отчетливо слышен запах свежести, мороза и дождя. Лукина внимательно смотрит на женщину рядом, подмечает новые морщинки в уголках глаз— аккуратные паутинки, вызывающие трогательное тепло внутри. Видит припухшие губы и отчетливо выраженные круги под глазами. Сердце колит иголками тревоги. «Ну почему ты не заботишься о себе?» - вертится на языке. Мария молчит, смотрит на руки, крутит кольцо на безымянном пальце. Между ними вагон не сказанных фраз, не произнесенных извинений. Между ними претензии и злость. Обида и разочарование. Желание и забота. — Здесь все отвратительно пропахло твоей отравой, — выплевывает Третьякова, нарушая звук мерного постукивания дождя по капоту. Маша поворачивает голову, встречается с замерзшими волнами глаз напротив. «Единственная отрава моей жизни — ты», - думает Лукина. Раньше Маша часто смущалась, отводила глаза в сторону часто хлопая ресницами. Сейчас она смотрела в упор: без зазрения совести, без страха и неловкости. Едкий, сладковато-тошнотворный запах спиртного резко ударил в голову и Лаура заметила, что зрачки Третьяковой расширены, взгляд усталый и немного поплывший. — Забавно слышать от той, что явно пренебрегла золотым правилом одного бокала, — ухмыляясь отвечает Лаура. — Ну, попроси еще перечислить и пересчитать эти бокалы. — Избавь меня от подробностей, — Лукина отворачивается, выкручивает руль. Ей не нужно спрашивать куда отвезти Третьякову. Дорогу к ее квартире она знает наизусть и проехала бы с закрытыми глазами. — Ты перестала слушать музыку? — неожиданный вопрос заставляет вздрогнуть. Лауре обычно не требуется время для ироничных вставок, она мастерски уходит от вопросов, но сейчас, находясь в непосредственной близости с родной, такой необходимой Машей, хотелось одновременно надавить посильнее и быть как можно мягче. Поэтому она просто молчала, стараясь не допустить ошибки. — Потрясающе! Твой игнор впечатляет, правда, — на грани обиды, злости и отчаяния, посмеиваясь произносит Третьякова. — Забавно слышать упреки про игнор от тебя, милая. Лаура слышит, как дыхание Маши сбивается, становится чуть чаще. — Как прекрасно мы перенимаем друг у друга лучшие черты характера, — голос Маши мягче, но в нем слышится фальшь. Хочется сплюнуть сладко-горькую желчь с языка. — Что за провокации, Маш? Не я написала тебе среди ночи в состоянии… — чуть не вырвалось «овоща», но Лукина вовремя остановила себя. — Полного опьянения. — Тогда зачем ты ответила? — Третьякова выпрямляется. Лаура видит боковым зрением, как Маша сверлит ее взглядом. Чувствует, что нить вот-вот порвется и слова польются океаном. Крепче сжимает челюсть, скрипя зубами, впивается ногтями в обивку кожи руля. Провокационная. Невыносимая. Жалящая и не признающая поражения. Коктейль из желания и ненависти к Маше наполнял, почти переливаясь за край. — Мы же уже выяснили, что я подалась в благотворители. Разве нет? Маша тяжело выдыхает, закатывает глаза, скрещивает руки на груди и отворачивается к окну. Лукина ощущает, как венка на шее дергается слишком часто. Для чего вообще был весь этот спектакль, если просто нахождение рядом раздражает их обеих? — Я думала у тебя появился личный шофер. Ну, знаешь, брюнетка с длинными волосами. Или ты в том состоянии, когда фотографии в мессенджере расплываются и все брюнетки на одно лицо? Смешок срывается с губ Третьяковой. Она более плавная, грациозная. Разворачивается с улыбкой от которой вот-вот пойдут кровоточащие трещины. — Ревнуешь? — на выдохе, низко произносит Мария. И от интонации, с которой произнесено слово, дрожь бьет по телу, а ноги хочется прижать друг к другу плотнее. — Это больше по твоей части, — останавливаясь на светофоре и поворачивая голову отвечает Лукина. Третьякова наклоняется ближе. Неоновый красный свет светофора красивыми бликами обводит ее точеное лицо. Притяжение, которое ломает кости, дурманит рассудок - все тяжелее контролировать. Лаура не двигается, старается придать лицу как можно более спокойное выражение. Достаточно шагов навстречу уже сделано. — Тогда да. Не придала значения кому писала. Лаура знает, что это не так. Знает, что в каком бы состоянии Третьякова не была у нее феноменальная память на лица, имена, действия, слова. Эта женщина не совершает таких глупых, очевидных ошибок. Поэтому игра была принята и теперь они сидят друг напротив друга: закрытые, бьющие током провода. — Рада, что ты больше не скрываешь свою сучью натуру. Неужели нимб треснул? Лукина видит, как меняется взгляд Третьяковой. Как она борется с желанием влепить ей пощечину. Если честно она и сама бы это сделала, потому что видит, как злость перемешивается с разрушительной, опустошающей болью во взгляде теплых, пшенично-солнечных глаз напротив. И Лауре стыдно за то, что она позволила себе эту мерзкую реплику. — Маш… — Лаура тянется к сжатой руке женщины. — Просто отвези меня домой, —отмахиваясь, произносит Третьякова. — Я бы вышла здесь, но не дойду в такую погоду. Извинение камнем застревает в глотке. Но Лаура не имеет права ни на что. Она поворачивается к дороге и весь оставшийся путь между ними пропасть, острые шипы, еле слышимое эхо раскаяния. Маша уходит, хлопает дверью, оставляет напоминанием только запах. Душащий, ядовитый, проникающий в поры — запах отчаяния.