Русалочка моя...

Увидев Речку и свой родной сказочный мир, моя девочка долго простояла недвижно — словно прекрасное, посеребренное лучами полной луны мраморное изваяние. Вот только не могут изваяния лить живые слезы… Слезы эти лились неиссякаемым потоком из широко раскрытых глаз Мирославы. Плакала она молча. Какие тут найдешь слова… Только тот, кто долгими годами мучился в чужом мире и вдруг вернулся на родную землю, под родное небо, поймет, чтό моя русалочка чувствовала тогда. Поймет без всяких слов… Я в те мгновения не мог понять ее. Но, оказавшись там, в преддверии чудесного неизведанного мира, будто впитывал Сказку. И за ту необыкновенную ночь успел всем сердцем полюбить ее… Но обо всём по порядку. Когда Мирослава немного успокоилась, я рассказал ей всё, что услышал от Ведьмы. Доброй Ведьмы, о которой она вспомнила, узнав свой родной мир… — Я боюсь нырять в Речку… — прошептала моя девочка, низко опустив голову. — Я теперь понимаю… Русалкой я не боялась нырять, потому что не помнила той, прошлой, жизни. Не знала, что утопилась когда-то… А теперь, когда ты мне сказал… — Но иначе ты никогда не станешь настоящей русалочкой, — тихо сказал я, бережно сжав ее заплаканное лицо в ладонях. — Так и будешь неприкаянной. И не человеком, и не русалкой… Один лишь раз нырнуть — и всё. Так сказала Ведьма. Ты же ей веришь? — Верю… — тяжело вздохнула Мирослава. — Но… нет у меня сил заставить себя. С этими словами утомленная долгим днем и недавним сильнейшим потрясением девочка медленно опустилась на траву. Бессильно прижалась лбом к моему колену… Судорожно всхлипнула… — Рассвет… — встревоженно пробормотал я. — Нужно успеть до рассвета. Так она сказала… Не время сейчас плакать, Миронечка. Надо поспешить… Подняв на меня осунувшееся, залитое слезами лицо, моя русалочка медленно, неловкими движениями стянула с себя сарафан. Оглянулась на Речку. Но тут же снова прижалась головой к моей ноге. Обвила ее тоненькими руками, на которых, как всегда, краснели уродливые шрамы. Наклонившись, я нежно погладил правое плечо Мирославы, на котором был, наверное, самый большой и безобразный шрам. Невольно переместил руку на ничем не изуродованную спину… И слишком поздно понял, что делать этого было нельзя. И вообще нельзя было смотреть на такое желанное для меня обнаженное тело… Но не смотреть я не мог — всё еще всхлипывая, девочка так и не отпускала мою ногу. С ужасом почувствовав, что проклятое желание вот-вот накроет меня, я опустился на одно колено и как можно осторожнее отцепил от себя дрожащие тоненькие пальчики. А затем, быстро сбросив футболку и брюки, погрузился в спасительную холодную воду… — И чего тут страшного, Миронечка? — весело прокричал я, когда стало заметно легче. — Вот, смотри — я сейчас нырну на самое дно. И выплыву… А потом ты… Договорились? Рассеянно кивнув, она подошла — вернее, подползла — к Речке. Но не успела попытаться отговорить меня. Я уже нырнул… Глубина была больше, чем казалось, когда я глядел на дно с берега. Думал, метра два. А на самом деле — наверное, четыре или все пять. Решив, однако, что всё-таки справлюсь, я достиг дна, оттолкнулся от него ногами и… понял, что застрял. Запутался в водорослях… Не знаю, что это были за водоросли, но вели они себя как живые. Крепко-крепко держали меня за ноги… Немного подергавшись — да всё бесполезно, — я понял, что вот-вот наберу полные легкие воды. И перестал сопротивляться. В ушах всё сильнее и сильнее звенело… Голову будто сдавил безжалостный железный обруч… Не в силах больше задерживать дыхание, я захлебнулся. И всё разом почернело…

* * *

Очнулся я на берегу от звуков собственного кашля и острой боли в легких и в горле. И в следующий миг понял, что Мирослава как-то ухитрилась положить меня, бесчувственного, животом на свое колено. Поэтому-то из меня и вылилась вода. И я снова смог дышать. — Как хорошо, что я ходила на все уроки… — срывающимся голосом выговорила моя девочка, аккуратно положив меня навзничь на траву. — И запомнила, как утопающим первую помощь оказывать… — Умница… — с немалым усилием выдохнул я. — Храбрая моя Миронечка… Перед глазами всё расплывалось от слабости. Да и ресницы были еще мокрые… Но я просто не мог не протянуть руку, чтобы погладить родное дрожащее плечо. Правое плечо, которое на ощупь оказалось… гладким, как у ребенка. Резко сев, я хорошенько протер глаза и впился взглядом в плечи, руки, грудь моей девочки. И не узнавал их… — Что такое? — с нотками страха спросила Мирослава. — Что ты… Она умолкла — словно что-то стало душить ее. — Твои шрамы… — прошептал я, обхватив русалочку — мою настоящую русалочку! — за плечи и заглянув прямо в ее широко раскрытые серо-голубые глаза. — Что?.. — одними губами выговорила она. — Их нет, — просто сказал я. — Посмотри сама на свое отражение… Я убрал руки, и Мирослава медленно придвинулась к самой воде. Наклонилась к своей чудесной Речке… Провела пальцами по еще совсем недавно обезображенным участкам кожи. И… поверила в Чудо. А потом, спохватившись, бросилась обратно ко мне — почти раздетому, дрожащему от бессилия. Крепко-крепко прижала меня к чудесной обнаженной груди. И… запела. Тут я наконец-то в полной мере понял, чтό имела в виду Ведьма, когда говорила о голосе Мирославы. О голосе, который столько раз успокаивал, убаюкивал меня, когда моя девочка читала мне вслух. И, оказывается, обладал силой неизмеримо большей. Целебной… В голосе этом не было особой силы. Он напоминал нежное, бесконечно нежное журчание ручейка, берущего начало в каком-то сказочном источнике. А мелодия, — мелодия, которую русалочка, верно, знала когда-то, но вспомнила только сейчас! — была не похожа ни на одну из тех, которые я когда-либо слышал в нашем мире. Песнь русалки… Она не захотела губить людей, как ее сестры. Заманивать чудесным голосом и утаскивать на дно… И поэтому голос этот обрел способность излечивать людские хвори. Возвращать силы и здоровье… Я не знаю, прав ли. Но… так мне думается. И вот, слабость и ужас недавней близости смерти покинули меня. А то, что накатило вместо них, никогда не было столь сильным. И я вновь испугался за свою девочку, которая так доверчиво, так ласково прижимала меня к нежному, трепещущему обнаженному телу. — Миронечка, отойди… — прохрипел я, неловко высвобождаясь из объятий русалочки. — Отойди подальше… Я жить не смогу, если… тебя… вот так… Страх на лице юной женщины — верно, ее просто напугал мой голос — медленно сменился бесконечной нежностью. — Не мучай себя больше… — горячо прошептала она. — Я… больше не боюсь. Я люблю тебя. Я… хочу, чтобы у нас ребеночек родился. Подари мне его… Не выдержав, Мирослава зажмурилась. От стыда. От страха… Да, она всё еще боялась. Благо я заставил себя тогда оторвать взгляд от ее тела. И поэтому ни одно из чувств, отразившихся на родном белоснежном лице, не осталось для меня незамеченным. Прежде чем раздеться полностью, я мысленно поклялся этому доброму сказочному миру, что ни на миг не вздрогнет этой ночью моя русалочка, мое родное существо, от боли. И что мы успеем до рассвета…