Русалочка моя...

Конечно же, это произошло слишком быстро. И я до сих пор не уверен, что Мирославе не было больно. И никакие мысли вроде «настоящую боль, настоящий ужас она испытала тогда, в одиннадцать лет; всё остальное по сравнению с этим — просто ерунда» не могут полностью успокоить меня. Когда отхлынула волна всепоглощающего, отнимающего разум и чувства животного удовольствия, меня охватили два противоречащих друг другу желания. Первое — расслабиться и передохнуть несколько минут, а потом испытать это еще раз — отметало в сторону всё человеческое во мне. Саму душу… Второе же — немедленно оставить в покое, освободить от тяжести своего тела мою родную хрупкую девочку, лицо которой отнюдь не выражало блаженства и восторга — означало лишить себя того, чего мне хотелось тогда больше всего на свете. Раздираемый борьбой между этими двумя сильнейшими желаниями, я пошел на компромисс. И, как вскоре понял, поступил правильно. Так, как велело мне сердце. Или, как еще говорят, шестое чувство… — Миронечка… — прошептал я, не в силах больше прижимать к земле дрожащую, молча глядящую мне в лицо широко раскрытыми глазами русалочку. — Миронечка, обхвати меня ногами покрепче. И руками обними… Сейчас будет легче… Мирослава послушно вцепилась в меня крепко-крепко. И мы, оставаясь одним целым, довольно плавно перевернулись на бок. — Умница моя… — сказал я, легонько, ласково прижавшись губами к чистому, гладкому, теплому плечу. — Ты… выдержишь еще раз? Или… быстро одеваемся — и всё? Слава Богу, я нашел-таки силы это выговорить… Теперь я понимаю, что иначе меня уже давно сгрызла бы с потрохами совесть… — Я… выдержу, — всё еще мелко дрожа, ответила юная женщина. — Мне… кажется… — Что? — спросил я, выждав несколько секунд. — Что, русалочка моя? Это впервые я назвал ее так. Не в мыслях, а вслух. Глядя в родные пронзительно-голубые глаза… — Кажется… мне этого хочется, — еле-еле слышно прошептала она, отведя взгляд. Я одновременно обрадовался и густо покраснел от стыда… Как же чудесно, что ей вообще захотелось… Конечно же, только сейчас, когда она уже чуть-чуть пришла в себя после пронесшегося за несколько мгновений шквала, который совершенно не оставил ей времени для наслаждения. Да что там — ей просто-напросто некогда было понять, чтό вообще с ней делают… — Поцелуй меня… — тихонько вздохнула она, поглаживая обеими руками мою спину. И я впервые поцеловал ее в губы… То есть не впервые, но… не так, как прежде. Не так, как целуют родители крошечного ребенка — легонько, с нежностью… Нет, конечно же, была в том поцелуе и нежность. Но и страсть тоже. Страсть, которую мужчина может испытывать лишь к любимой женщине. К той, которой он всем сердцем желает владеть безраздельно. И телом, что манит его неудержимо, и — что главнее всего! — душой, которая одна во всей Вселенной может подарить ему неповторимое чувство радости и покоя. Может заполнить любовью и лаской какую угодно пустоту в его душе. Пустоту, что зовется страшным словом «одиночество»… Никогда не ощущал я этой пустоты — губительной, липкой, безжалостной пустоты — так остро, как сейчас, когда пишу эти строки. Не дай Боже никому такого… Но я должен досказать до конца эту историю. Историю, которую могу доверить лишь безучастной бумаге — настолько много там личного, сокровенного для меня. Но которую — никто не знает того, что будет! — могут когда-то и прочесть. И я так надеюсь, что это будет не просто кто-то, а человек, которого она заставит задуматься и переосмыслить свою жизнь… Хоть бы это был Димка… Но я опять отвлекся. Мирослава касалась чудесными мягкими губами моей шеи, плеч, груди с такой знакомой, такой бесценной для меня трепетной нежностью… Обжигала меня животворящим пламенем… И я, сгорая в нем без остатка, чувствовал всем существом — телом и душою, — что и я бесценен для нее. Что каждое прикосновение к моему телу дарит ей Счастье. Исцеляет ее, оживляет перенесшую истинный ад на земле душу… Вторая волна всепоглощающего блаженства не заставила себя ждать. Но была она несравненно более чудесной, чем первая: накрыло ею нас обоих. Я чувствовал, как вздрагивает от наслаждения, от истинного продолжения любви духовной моя родная женщина. Моя жена… — Моя жена, моя подруга… — срывающимся шепотом сказал я, глядя в удивительные, небесно-синие в то мгновение глаза. Эти слова пришли вдруг ко мне из «Морского волка» — книги Джека Лондона, которую мы с Мирославой любили одинаково горячо. Слова простые и неизмеримо древние, как Вселенная… — Муж мой… — прошептала в ответ моя русалочка, моя спасительница. Она тоже помнила, чтό Мод ответила тогда Хэмфри… Но в следующий миг мне стало не до воспоминаний. Ибо слова, которые произнесла Мирослава, будто пронзили меня раскаленной иглой. — Рассвет скоро…

* * *

В полминуты одевшись, я протянул Мирославе сарафан. — Надень, Миронечка. И пойдем домой… Ох, как же спать хочется… Моя русалочка лишь молча покачала головой. Хотя сарафан всё-таки надела. — Я не смогу туда вернуться, — ответила она после нескольких секунд тяжелого молчания. — Мне теперь нет места в мире людей. Я, Ведьма и все нам подобные не могут жить там… Останься со мной… Здесь, в Сказке… — Как же так? — словно проглотив мерзкий липкий комок, прохрипел я. — Как же я… Димку оставлю? Ему отец нужен… А моя мама… И папа… И сестра, и друзья… Как я уйду из своего мира? Я же человек, а не сказочное существо. — А как я без тебя?.. Из чудесных глаз, которые вмиг сделались темно-серыми, потекли горькие слезы. Родные нежные губы задрожали… А как я буду жить без этих губ, которые только что дарили мне истинное блаженство — земное и возвышенное одновременно? Без исцеляющего мое тело и успокаивающего душу голоса? Без родных нежных рук и чистой, как у маленького ребенка, кожи? — Миронечка, пойдем домой… — прошептал я, взяв ее за обе руки. — Там наш маленький мир, где ты можешь прятаться от людей… — Я была наполовину человеком, — снова покачала она головой. — А теперь я — совсем чужое тому миру существо. Я погибну там… Понимаешь? Даже с тобой рядом — погибну… Не губи меня… Останься здесь… Прошу тебя… Русалочка, наклонившись, прижалась теплыми губами сначала к одной, потом ко второй моей руке… Слезы, что уже ручьем лились по бледным щекам, начали душить ее. Не дав моей девочке рухнуть на землю около моих ног, я крепко-крепко прижал ее к сердцу… — Уходи! — вдруг с силой, с болью — словно разрывая на части собственное тело — оттолкнула меня Мирослава. — Пока не исчез твой мир… Уходи скорее! Простояв несколько мгновений в оцепенении, я… вспомнил. Вспомнил, как другой женский голос — тоже дрожащий от боли — произносил те же слова. А перед этим… «Полная луна, как придет время, откроет тебе снова дорогу сюда, — резануло меня воспоминание о разговоре, который случился, казалось, долгие годы тому назад. — Почувствуешь, что и твой срок здесь вышел, — ступай без страха на дорогу эту…» — Миронечка, я вернусь… — быстро зашептал я, крепко, но осторожно взяв ее за обнаженные плечи. — Ведьма не сказала, через сколько месяцев или лет. Но вернусь… Ты только дождись меня. Глаза моей русалочки стали похожи на беспокойное весеннее небо. И я прерывисто вздохнул с облегчением… — Я буду ждать… — вытерев рукой заплаканное лицо, всхлипнула она. — Ждала же Кончита графа Резанова тридцать пять лет… Только… пусть я тебя дождусь… Мирослава — моя Миронечка, моя жена, моя родная — чуть было не бросилась мне на шею. Но, видно, поняла, что так не сможет отпустить меня. — Уходи скорее! — закричала она. — Уже рассвет! Уходи! Ско-ре-е! В ее глазах — неземных, жгуче-пронзительных голубых глазах — была такая мольба, что я… побежал. Развернулся и побежал прочь — в свой мир. В мир людей, где через несколько лет ждало меня испытание столь тяжкое, что… знай я об этом — не нашел бы в себе сил вообще соваться в политику. Или… нашел бы? Нашел, зная, что всех людей, которых я смог защитить от гибели или подневольной жизни, не было кому защищать, кроме меня? Мне очень хочется надеяться, что правильных из этих двух вариантов — всё-таки второй…

* * *

Когда я побежал, на меня словно налетел смерч — могучий, неумолимый. И на какой-то страшный миг мне показалось, что я умираю… Но это быстро прошло. Я просто провалился в долгожданное после всех страданий, волнений и счастья, смешанного с болью, — после всего, что принес мне тот день и, самое главное, ночь, — забытье. Очнулся я в своей кровати. Не в доме Маматова, а в квартире, где жил вместе с родителями, сестрой и племянницей. Как оказалось потом, о Мирославе помнил только я. Раиса Андреевна, например, была уверена, что самый конец учебного года я пропустил из-за болезни… Но среди своих вещей я нашел кое-что ценное. То, чего у меня не было бы, не произнеси я тогда «а на Мирославе я женюсь». Ключи от дома, который отдал нам с женой Рустем Маматов. Тот самый Маматов, который через несколько лет пытался убить меня… Помни он о Мирославе — нанял бы того киллера? На этот вопрос я не знаю ответа… Знаю я только то, что страшно устал за последние годы, — годы чудовищной войны. Что все ужасы, перед которыми меркнут даже безобразные шрамы на теле юной девочки, никогда не покинут мою душу. Сколько бы лет я ни прожил, они будут терзать меня в ночных кошмарах. А сейчас они разрывают на части, выворачивают наизнанку мою душу… И некому исцелить ее. Димка вырос. Уже собирается жениться… И слава Богу. Пусть теперь сам будет отцом. Я уже не нужен ему так, как раньше… Самое тяжелое — оставлять пожилых маму и папу. И, конечно же, дорогих друзей… Но настало время — как тогда, перед тем необыкновенным рассветом — делать выбор. Выбор страшный и тяжкий. Но без этого, как я теперь понимаю, не обходится жизнь. Я чувствую всем существом, что нужен моей русалочке больше всего на свете. Что она ждала меня все эти годы. И продолжает ждать. Хранить верность… Если у меня всё получится, — если я смогу вновь заглянуть в родные небесно-синие глаза, — то не опущу взгляд. Я тоже чист перед нею. За все эти годы по-настоящему серьезное искушение предстало передо мной всего единожды — когда олигархи наняли элитную проститутку по имени Анна, чтобы через нее полностью подчинить меня своей воле. Но, как бы соблазнительна ни была эта женщина, я не смог предать Мирославу. Ту, для которой я — единственный мужчина во всей Вселенной. Тот, которого она знала и ждала с детства… В один из тех счастливых вечеров, которые мы с ней проводили под открытым небом, я всё-таки отважился спросить ее: как она выжила? Как сохранила рассудок, лишенная самого важного, что должен получать человек, — особенно ребенок? Ласковых человеческих прикосновений… И моя русалочка рассказала мне, что иногда — когда было особенно тяжело — к ней приходили чудесные сны. Сны, в которых ее гладил, прижимал к сердцу, шептал нежные слова кто-то родной. Кто-то невысокий, с темными волосами и карими глазами… А когда она пришла в школу — сразу узнала меня. Только сказать об этом, конечно же, боялась… Слава Богу, через два месяца нашелся повод поговорить с ней наедине… Теперь-то я понимаю, что ни перед кем больше не смогла бы Мирослава сбросить платье. Не смогла бы довериться, открыть свою страшную тайну… Она верила, что я никогда не причиню ей боли. Что помогу ей… А потом, когда настало для нее время отпустить меня на долгие годы, она поверила моему обещанию. Поверила, что дождется меня. Моя русалочка хотела ребенка… Что, если после той единственной, но наполненной страстью ночи ее желание исполнилось? Что, если ждет там меня сын или дочка, которому или которой я тоже нужен как воздух? Я решил. Допишу эти строки — и выйду к знакомому Пруду… Дом, где Маматов некогда поселил нас с Мирославой, стоял пустой. Ключи я сохранил. Поэтому и сижу сейчас на том самом чердаке, куда охваченная страхом девочка пришла когда-то и попросила, упав к моим ногам, чтобы не причинил я ей совсем уж сильной боли… Я знаю, что душа ее настрадалась без меня за эти долгие годы. Годы, которые я потратил, видит Бог, не зря. Сделал всё, что должен был сделать для своей страны. Я знаю, как это страшно — быть в одиночестве… Надеюсь только, что сказочный мир вокруг радовал и согревал мою русалочку. И она всё-таки была не одна. Даже если не дали ей Высшие Силы ребеночка… Сейчас я спрячу эту тетрадь — так, чтобы никто не нашел. Или… тот, кому это действительно будет нужно. Спрячу — и выйду во двор, освещенный уже, наверное, сказочной луной. Сегодня полнолуние… Мне страшно. Страшно покидать родных людей и всё, к чему я привык. Покидать навсегда… Но я решил. Надеюсь, настало то самое время. Вышел мне здесь срок. И поэтому я всей душой стремлюсь обратно в Сказку. Пусть поможет мне перейти туда добрая Ведьма…