Русалочка моя...

— …а дальше, Василинка, ты уже сама знаешь, — закончив рассказ, добавила Мирослава. — Через девять месяцев я родила тебя… — …а помогала тебе наша подруга Ведьма, — закивала маленькая русалка. — И мы жили тут, в нашей Речке. И каждую ночь, как сейчас, выходили на поверхность, чтобы поглядеть на небо… Мам, а что ты делаешь? — Узнаёшь? — улыбнулась Мирослава, достав из дупла старого дерева что-то легкое и белое. — Так это… тот самый сарафан? — вскочила с земли Василинка. — Вот почему ты его сохранила… Ты, как обычно, его вытряхивать и в воде полоскать будешь? — Не совсем угадала… а-апчхи! — весело шмыгнула носом Мирослава, как следует отряхнув старенький сарафан от древесной трухи. — Подними-ка руки… Маленькая русалочка послушалась. И мама ловко надела на нее почти невесомое летнее платьице. — Надо же — только до колен достает… — ласково сказала Мирослава, любуясь дочкой. — Как ты у меня растешь быстро… Обернись, Василинка. Русалочка так и сделала. И увидела, что к ним кто-то идет. Был этот кто-то невысокий и с темными, как у Василинки, волосами. И с усами. И с бородой… — Это… папа? — прошептала она, впившись взглядом в лицо матери. — Папа, — еще тише ответила Мирослава, застыв на месте, словно чудесное золотоволосое изваяние. — Беги к нему… И Василинка побежала. И вот так, с разбегу, налетела на папу и чуть-чуть не сбила его с ног. Однако Василия Петровича Голобородько с ног так просто не собьешь. Маленькую русалочку обхватили сильные, но бесконечно ласковые руки. А потом такие же ласковые губы стали покрывать поцелуями ее щеки, лоб и даже нос. И она одновременно плакала и смеялась. Плакала от радости, что папа — вот он, живой и настоящий. Сильный и нежный… А смеялась оттого, что его борода щекотала и щекотала ей лицо… Отпустить папу Василинка просто не смогла. Так и заснула, прижавшись к нему крепко-крепко… Покачивая ее, словно младенца, на руках, Василий Петрович медленно подошел к прекрасной обнаженной женщине с длинными золотистыми волосами. А когда взглянул прямо в ее синие, как небо в погожий летний полдень, глаза, — по его щекам потекли неудержимые слезы. — Давай мне… — прошептала Мирослава, протянув чудесные белоснежные руки. Когда его русалочка, его единственная на свете женщина осторожно-осторожно взяла у него крепко спящую Василинку и растворилась вместе с нею в прозрачной воде сказочной Речки, он сел — или, вернее, упал — на землю. И наконец-то дал волю слезам. Слезам, которые несколько лет копились в нем, да не находили выхода. Все те годы ему приходилось быть сильным. И не просто сильным, а неуязвимым и неутомимым, как титан Атлант… Но теперь настало для него другое время. Время, когда можно быть просто человеком. Самым что ни на есть обыкновенным человеком, который может иногда плакать навзрыд. Вот как сейчас… — Подними руки… — услышал он полный трепетной ласки голос. И, отняв ладони от заплаканного лица, послушался… Мирослава, быстро освободив мужа от футболки, обвила его нежными тоненькими руками. Крепко-крепко прижалась грудью к родной груди, где билось, жило, трепетало бесценное для нее сердце. И запела…

* * *

Папа говорит, я вся пошла в него. И глаза у меня карие, и волосы темные. И книги я люблю так же сильно… Хотя книги любит и мама. Пока мы с ней ждали папу — от моего рождения и до той чудесной ночи, когда мне было уже одиннадцать лет, и он вернулся к нам, — она рассказала мне столько историй из книг, которые прочитала в том, другом мире… Здесь, в нашей любимой Нарнии, папа с мамой тоже много читают. Папу так вообще первое время нельзя было от книг оторвать — он же собирался стать учителем истории в школе для маленьких фавнов, сатиров, нимф, кваклей-бродяклей и говорящих зверей… ну, и людей тоже. И, конечно же, папа теперь занимается любимым делом. И я тоже училась в этой школе. А теперь я уже, как говорят папа с мамой, совсем взрослая. Особенно по сравнению с двумя моими маленькими сестричками… Кто вдруг не знает — у наяд рождаются только девочки. Папа всегда ласково называет маму «русалочка моя». Но Ведьма — та самая, которая помогла мне и моим сестричкам родиться на свет — объяснила нам, когда мы только-только пришли сюда, что никакие мы с мамой не русалки. Мы наяды. Потому что русалки, которые живут на папиной родине, враждебны людям, а мы — наоборот… Так вот, папа говорит, что я вся в него пошла. И тяга записывать всякие истории у меня — тоже от него… Хотя это я первый раз пытаюсь что-то записать. И выходит пока не очень, я гляжу. В мыслях путаюсь всё время… Но что делать — в первый раз, как все говорят, всегда трудно. И я изо всех сил попытаюсь преодолеть эти трудности. Потому что мне давно уже хочется записать удивительный рассказ, который я услышала от мамы перед самым папиным возвращением… Хотя… она говорила мне тогда, что не всё будет рассказывать. Потому что я еще маленькая… Но сейчас-то я уже взрослая! Наверное, папа с мамой уже уложили моих сестричек спать. И сейчас она читает ему вслух какую-нибудь интересную книгу о нимфах, великанах или древних нарнийских королях. Но мне очень нужно услышать полностью ту историю… Пойду сейчас к ним и попрошу всё-всё рассказать. А потом запишу вот на этом свитке пергамента. Может, выйдет совсем как книга. А может, и нет. Но я чувствую, что должна всё узнать и записать. Должна, потому что это прошлое моих родителей, которых я люблю больше всего на свете. Прошлое, которое мы, юные дочери человека и наяды, будем всегда помнить. А когда придет пора — обо всём этом узнают и наши дети. А потом и внуки… И так — пока не настанет конец этому миру. Хотя Аслан, великий Создатель Нарнии и всех ее обитателей, говорил, что мир этот — всего лишь тень другого, нетленного мира. Мира, в котором будет вечно жить всё самое важное, что только было в этом… Я знаю, что никогда не расстанусь с теми, кого люблю. Что все мы, когда придет Время, окажемся в том чудесном мире… А пока что наше место — здесь. В счастливой, свободной Нарнии, которая уже многие столетия не знала войны. И в которой не бывает столько горя, сколько выпало на долю моих родителей, когда они были порознь. Но если родные люди вместе — даже самые страшные беды бессильны против них. Так всегда говорила наша Ведьма…