До поворота

      Первыми вернулись воспоминания о боли. Вместе с лучами солнца на рассвете, они прокрались сквозь веки и стали жечь, с каждой минутой всё сильнее и сильнее, практически невыносимо, раскаленным шилом впиваясь в мозг, глубже и жёстче.       Юнги приподнялся на локтях. Чимин спал рядом. Красивый, взъерошенный, соблазнительный в своей беззащитности.       Боль напомнила о себе снова. За ней пришли воспоминания о диагнозе. Посыпались картинки больничных коридоров, томографов и бесконечных кабинетов. Врачи, анализы, исследования.       Он вскочил с кровати, надел первую попавшуюся одежду и вышел в гостиную. Холли тоже еще спал. Не слышит? Или Юнги уже таял из материального мира? Нет, вот пёсик поднял голову и посмотрел хозяину прямо в глаза.       В голову ворвались новые образы: дети. Двое мальчиков двух-трех лет, с ними женщина. Молодая, прекрасная, но грустная. Они едут к бабушке - к его маме. Хоть та уже и не помнит. Юнги за рулем. Мальчики и Холли позади, шумят и без умолку болтают. Вдруг голова взрывается дикой резкой болью. На самом повороте. Огромный грузовик. Удар... Последнее, что видит Юнги: пёсик бегает вокруг мальчиков, скулит и пытается разбудить их. Бесполезно.       Юнги потряс головой. Солнечная гостиная Чимина на миг вернула его в настоящее.       — Что это? — дрожащим от ужаса голосом спросил он, задрав лицо вверх. Но ответа и не требовалось. Наказание последовало, как и было обещано.       Вновь хлынул поток воспоминаний: реанимация после аварии, тройные похороны, потом похороны матери, которую он так и не увидел в тот день. Адвокат, хитрая улыбка. Подписанные матерью документы на добровольную передачу всего имущества третьим лицам. В суд Юнги не пошел, он сдался. Исследовательский центр, врачи, ученые, санитары. Первый взгляд на Чимина. Все благодарят за вклад в науку, а Юнги готов лично вырезать свою огромную опухоль, лишь бы скорее ушла боль и память. Но Чимин постоянно рядом. Новые препараты. Никаких гарантий. Но боль стала проходить. Долгие перерывы между приступами — поездки на море, готовка на кухне Чимина. Первый поцелуй с ним, первая любовь. И постоянные ночные кошмары об аварии. О детях. Ночные кошмары о жене. О матери. Ласковый голос Чимина в темноте спальни, штопающий рваные края гигантский прорехи в душе, его руки, утирающие пот, слёзы, бинтующие, искромсанные осколком бутылки, запястья.       И снова вернулась солнечная гостиная настоящего и внимательный взгляд Холли.       — Иди сюда, малыш, — позвал Юнги.       Он сидел на полу, прижавшись к стене. Слезы заливали лицо, но он не чувствовал их. Он ощущал только боль и вину. Пёс подошел и ткнулся прохладным носиком в щеку, как бы говоря: Ну чего ты? Я же рядом. Не плачь.       — Значит мы с тобой остались тогда одни, да, дружок? — Юнги с трудом поднял отяжелевшие руки и потрепал животное за кудрявыми ушами. — Мне так жаль. Всё должно было быть иначе…       Поплыли еще картинки воспоминаний: новые, более продолжительные приступы, потеря координации, провалы в памяти, серьезный доктор, заключение. Еще новые препараты. Не действуют. Чимин спит, сидя у больничной койки и даже во сне крепко держит за руку. На календаре октябрь. Боль невыносимая, но надо делать вид, что уже лучше. Юнги смеется через силу и выгоняет Чимина домой: переоденься, присмотри за Холли и принеси мандаринов. Вечером увидимся, я в порядке. А оставшись один — большая доза снотворного, которое припрятывал несколько недель. Слишком большая. Как и хотел.       — Почему я не подумал, что это был его день рождения? — обнимая собаку, спрашивал себя Юнги. — От боли я забыл посмотреть на дату...       А потом был ад. Тот самый, где жарко, темно и тесно. Где безнадега и умноженное в сотни раз чувство вины. Крики и плач. Маленький лучик — куратор с помощниками выбирает добровольцев. Юнги в его ногах молит о забвении и клянется служить как угодно. А потом ангельские крылья, свет, блаженная пустота и вылазки на Землю, чтобы направить заблудших.        Но теперь пустоты не было. Вся эта память… — Мне пора, маленький, — он поцеловал Холли в нос. — Береги его, ладно?

***

      — А я предупреждал, — качая головой, произнес куратор. — Ты сам сорвал все печати.       — Я вас и не виню, — из последних сил ответил Юнги. — Что теперь?       — А ты как думаешь?       — Вернете в ад? Самоубийцам ведь место там…       — Твой срок подходил той же ночью. Ты лишь немного поторопился. Хотя это не отменяет греха.       — Той же ночью?! Если бы я дождался, то уже давно пошел бы дальше?       — Да, — куратор грустно улыбнулся. — Но подумай, сколько жизней ты перенаправил. Подумай обо всех этих поворотах. И о прошлой ночи подумай, ее бы не было...       — А что будет с Чимином? Он ведь проснется и будет снова горевать, так же сильно…       — Нет, ведь на этот раз вы попрощались. И ты, кажется, даже оставил записку?       Юнги опустил глаза. Да, он написал четыре слова и оставил бумажку на столе. А потом растворился в воздухе, как последний трус.       «Тебе не приснилось. Прости»       — За что ты извинился?       — За всё.       — А конкретней.       — Я причинил ему боль. Много боли. А он любит и будет любить до конца, потому что душа у него… — Юнги с досадой утер слезы. — Огромная душа.       — А раз любит, значит прощает. Зачем об этом просить.       — Но мне правда жаль.       — Неужели считаешь, что это лучшее, что он может услышать от тебя на прощание?       — Наверное нет. Но поздно уже.       — Он еще не проснулся. Ты должен только захотеть и одно слово изменится.       — Вы сделаете это для меня?       — Последняя услуга, — благосклонно кивнул куратор. — Я считаю, ты отработал своё.       — Спасибо.

***

      Этим утром Ким Намджун подъехал к дому. Тому самому, который построил, женившись на красивой и страстной европейке. Он постучал в дверь и обнял жену. Та сразу потеряла желание браниться. Они долго говорили, сидя на кухне. А потом он остался.       Тем временем Ким Сокджин по обыкновению встал с первыми лучами. Но не поехал в офис. Он даже отключил телефон. В это утро он заехал за родителями и они втроем пошли в парк. Он узнал, что у отца подсело зрение, а мама подсела на маджонг по пятницам, и что тетя из Тэгу переехала в столицу, а ее племянница по мужу — неписанная красавица, недавно окончила университет. Потом он женится на ней, но в это утро Сокджин слушал родителей и говорил с ними. Просто, без телефонов и наемных помощников.       Чон Хосок всю ночь не спал. Он танцевал до рассвета. Дома, один, но так круто, как не танцевал ни один из тех парней на фестивале. Хосок включил камеру и снял свой танец. Утром он еще раз пересмотрел запись. Рука уже потянулась на кнопку удаления, но он подумал о том повороте, где с автобуса сошел необычный мужчина, и решительно отправил видео в агентство. Потом он станет одним из ярчайших современных танцоров. Но в это утро он принял душ и лег спать, не открыв ни единой книжки.       Тэхён и Чонгук встречали рассвет на берегу. Еще вчера они приехали сюда и заночевали в фургончике. Что именно произошло между ними в ту ночь, не так важно. Главное, что они наконец-то открыли друг другу свои чувства. И этим утром они сидели на капоте, глядя в голубое небо, и больше не стеснялись касаться друг друга, класть голову на плечо любимого и шептать те самые слова.

***

      Проснувшись, Чимин сразу ощутил, что Юнги ушел. Не просто из квартиры или из земной реальности, а совсем. Просто дальше. Это чувствовалось в светлой легкости, которая появилась в том месте, где раньше была одна только печаль. Было безумно одиноко, но в то же время, он не мог себя обманывать, появилось чувство, что жизнь, поставленная на паузу на долгие два года, вновь потекла вместе со временем.       Он погладил подбежавшего Холли и пошел готовить ему завтрак.       Слёзы сами текли по щекам, в душе грусть смешивалась со счастьем, а воспоминания о вчерашней встрече покрывались легкой фантазийной дымкой — это ведь был только сон. Но на середине стола лежал листок, уголок которого был прижат мандарином:

«Тебе не приснилось. Люблю»