Кто-то вернётся, кто-то останется

Бывают плохие дни и бывают хорошие. Темные, когда небо затянуто набухшими от воды тучами, а внутренности ощериваются иглами, истекают давно позабытым ядом; тихие — наполненные звенящей пустотой в голове, мерной пульсацией ядра, слишком сильного для детского тела, и все же неощутимого еще для тех, кто вне его; болезненные, если органы чувств вдруг выхватывают из окружающего мира то, чего там быть не должно: гудение струн, запах сандала, привкус растворившегося на языке пепла. У родителей тоже бывают плохие дни. Сейчас, вернув способность запоминать, одаренный возможностью узнать, увидеть, Вэй Ин не устает поражаться, как сильно мать похожа на него. Или он — на мать. Больше нет никакой уверенности, не теперь, когда время, сломавшись, разлетевшись на отрезки и фрагменты, сложилось обратно и собственными годами жизни, и чужими — то ли душевнобольного Мо, то ли… впрочем, ни к чему снова вспоминать об этом. Отец проживает все плохое и терзающее вместе с ними: обнимает до сведенных на ребрах мышц, до треска костей и скрипа суставов, утыкается Цансэ в живот или шею, Вэй Ину — лицом в макушку, в самое темя, туда, где еще держится его детский запах. Вэй Ин не знает, где плохое проживает мать, но знает, как: в одиночестве и темноте. Цансэ уходит на охоту часто, но иногда, бывает, не возвращается слишком долго, а, вернувшись, смотрит пустыми глазами перед собой, заляпанная грязью или кровью, измотанная и опустошившая, кажется, не только голову, но и всю себя — и в каждом движении, в каждом спрятанном тике и выражении лица, в каждом пятне, каждом порезе и синяке Вэй Ин узнает увиденное ранее — в кровавом озере, что выхватывало отражение Старейшины изредка, но так, чтобы ударить побольнее. У тьмы не было сознания, никогда не было, но порывы свести с ума, словно животный инстинкт, разрывали иногда голову бесконечной чередой внутренних конфликтов, и даже окружение откликалось на этот зов: подчини, обмани… Заставь сомневаться. Вэй Ин обернул это против тьмы, а после все равно умер. Дважды. Иногда его плохие дни и плохие дни родителей совпадают, словно их связь, тонкая и едва ощутимая, гудит едва задетой струной через каждое сердце. Мать уходит и в этот раз, напряженная и нервная, и Вэй Чанцзэ долго укачивает притихшего сына в руках. — Знаешь, — говорят Вэй Ину, не отрываясь от взъерошенной макушки, — хочу познакомить тебя с нашим старым другом. Я слышал, у него сын твоего возраста. «И дочь, — думает Вэй Ин, — дочь, о которой вы всегда забываете». Он так хочет снова увидеть Пристань Лотоса. Так хочет снова увидеть Цзянов. Он не имеет права видеть их. Это больно, страшно и горько до слез, и только через силу Вэй Ин не вцепляется родителю в ханьфу, рыдая, умоляя не позволять ему туда возвращаться, снова узнавать мягкую, флегматичную, отрешенную улыбку Цзян Фэнмяня, бьющийся током лед во взгляде мадам Юй, крепкую, теплую ладонь Цзян Чэна, ровно стучащее сердце, поддерживающее плечо, ласковый смех шицзе. Шицзе. Его шицзе. Ком встает в горле, и Вэй Ин знает, что он никогда не исчезнет до конца. Он не исчез во время осады Луаньцзан, не исчез, когда в кристальной глади речушки отразилось чужое лицо, не исчез, когда глазами Яньли на него взглянул повзрослевший, оставленный, одинокий ребенок, колючий, ядовитый, болезненно хрупкий, сжимающий отцовский меч в тонкой руке, не исчез, когда этот меч вошел в живот по самую рукоять, и страха и вины в глазах шицзе на чужом лице было больше, чем боли и ненависти. Вэй Ин волен идти, куда ему вздумается, потому что тут он не привязан ни к чему и ни к кому, и даже родители, живые, теплые и дышащие, едва ли станут его останавливать, пока не поймут, что он исчез навсегда, — а поймут они поздно. Вэй Ин волен идти, но он не идет, потому что в действительности «куда угодно» равнозначно давно изученному «никуда». Куда идти, если нигде тебя не ждут? Даже чувствуя под ухом отцовское сердцебиение, Вэй Ин не может уложить в голове его смысл. Пристань Лотоса еще не слышала его испуганного крика, заглушенного собачьим лаем, не слышала капризного нытья, счастливого смеха, возмущенного воя и едва различимого шепота, не слышала свиста Цзыдяня, опускающегося на его спину, не слышала треска огня и шипения выпаренной воды. И даже Облачные глубины… Есть дни, когда Вэй Ин сильнее всего на свете хочет вернуться в Гусу. Но там ему тоже нет места, не сейчас, когда Лань Чжань… Вэй Ин приказывает своей голове заткнуться. Пока не время и не место, и человека, которого он считал домом, больше нет — или еще нет. Не иметь никакого дома, как и должно будущему бродячему заклинателю. Если бы только он мог забыть, что Пристань Лотоса тоже была его домом когда-то очень, очень давно, все было бы куда проще. Вэй Ин молчит. Отец, кажется, и не ждет от него ответа, говоря больше с собой, чем с ним, только продолжает укачивать, пока мать, должно быть, бредет среди теней в поисках цели, или сражается, или уже возвращается к ним. Нет, Вэй Ину нельзя видеть Цзянов, но ему нельзя и не видеть их: чтобы помнить, чтобы никогда и ни за что не забывать, чья на нем кровь и чьей крови никогда не должно на нем оказаться. Чтобы не забывать, зачем он здесь и зачем это все. В конце концов, теперь, когда родители снова с ним, как бы голова их ни отвергала, как бы ни отторгала память, остается не так много мест и людей, о которых следует позаботиться. Не считая, конечно, всего Цзянху, пусть помнящее все обиды за него, темное и страшное, соседствующее с ядром, и уговаривает иногда побыть эгоистом, оставить на произвол судьбы. Может, дорогим людям, тем, что еще не родились, и тем, что уже бродят по свету, и будет лучше без Вэй Ина. Может, он не принесет в их жизни хаос, знаменующий начало конца, не ранит самим присутствием, но Вэй Ину никогда не будет лучше без них. И потому он останавливается на этой грани эгоистичности, не заступая за нее: он только посмотрит. Заново увидит, заново познакомится, заново заставит свое сердце работать ради этих людей, а не себя самого, и тогда, быть может, хотя бы часть катастроф удастся предотвратить. — А-Ин, — зовет его отец, когда сознание, перемолотое и угасающее в дымке сна, уже готово раствориться среди предрассветных сумерек, — ты бы хотел познакомиться с ним? Вэй Ину чудится плеск волн, бьющихся о пристань, руки старой подруги, наживую раскрывающие клеть ребер, звякнувший колокольчик, так и не ставший подарком, и страх, глубинный и неискоренимый: выгонят, притащат обратно, он испортит все — опять. Он жадный, он знает это. Мир предлагает ему, должно быть, больше, чем кому-либо: третий шанс там, где иному и второго не будет предложено, бьющиеся сердца людей, сгинувших в памяти бесплотными призраками, новую силу, ужившуюся с возвращенной старой. Это опасно, слишком опасно, и все-таки хочется прикоснуться опять к воспоминаниям столь далеким, что иногда они кажутся сном. Вновь свернуться под боком Цзян Яньли, чувствуя, как невыплаканная нежность к ней раздирает горло. Вновь оберегать Цзян Чэна так, как ему больше никогда не будет позволено. — Сильнее всего на свете, — шепчет Вэй Ин, уткнувшись лбом в отцовскую шею, и язык покалывает от горечи.

***

Мать не спускает его с рук, когда они оказываются в Юньмэне. Она кланяется так, как позволяет вес Вэй Ина в руках, и пусть Вэй Чанцзе улыбается в немом извинении, а Цзян Фэнмянь приветствует их едва ли не теплее, чем солнце приветствует землю, Цансэ, кажется, глубоко плевать, как это выглядит со стороны. — А-Ин боится собак, — поясняет она, ничуть не смущенная, и из-за подола кланового ханьфу раздается детское насмешливое фырканье. Щенок, стоящий рядом, виляет хвостом, пушистый и дружелюбный, и чувство вины, так и не изгнанное из сердца, все равно не может перекрыть страх, от которого начинает печь глаза. Вэй Ин не знает, что стало с собаками, которых обменяли на него, но едва ли это одна из них. Слишком много лет еще должно пройти до их рождения. Кажется, года четыре — целая вечность по меркам ребенка и мертвеца. — А-Чэн, — зовет Цзян Фэнмянь, — отзови собаку. Цзян Чэн высовывается из-за подола отцовского ханьфу, крошечный и насупленный, и Вэй Ин знает: не будь здесь щенка, он грохнулся бы на землю, вцепился в брата и разревелся прямо тут. Или нет — многие вещи, о которых Вэй Ин знает, оказываются в итоге не тем, чем представляются поначалу. Но глаза все равно печет. Печет с тех пор, как они ступили в город, пропитанный запахом лотосов, специй и вина, с густым и влажным воздухом, яркими красками цветастых нарядов, с шумом толпы и шорохом воды вокруг. Сквозь тоску рвется все та же любовь, не истлевшая за годы, тело само тянется вывернуться из рук, рухнуть в озеро, запутаться в лотосовых стеблях и остаться там, пока не откажут легкие. Вэй Ин может себе это позволить. И все-таки нет. — Фея, — зовет Цзян Чэн, красный то ли от смущения, то ли от раздражения, — отправляйся домой. Вэй Ин не вздрагивает. Совсем нет. Не прокусывает себе щеку изнутри, не глотает кровь, не вцепляется крепче в материнскую шею. Только вздыхает судорожно, не в силах перестать вспоминать, как его племянник… Его нерожденный племянник… Это так странно — не знать, не видеть Цзинь Лина в этом возрасте, но Цзян Чэна, узнанного и в тринадцать, и в тридцать, встретить после совсем крошечным. Возящимся с щенками с дурацкими кличками. Потому что, должно быть, мир никогда не меняется по-настоящему, только отражается сам от себя, расходится волнами, как от кинутого в воду камня, и сходится в той же точке, повторяясь снова, и снова, и снова. Фея, надо же. Вэй Ин спрыгивает с материнских рук, стоит собаке уйти, и тянет ладонь к Цзян Чэну, умоляя мысленно то ли себя, то ли вселенную не испытывать его снова, не шутить с этим маленьким детским сердцем, еще не вкусившим горя. Достаточно. Хватит уже с него. Цзян Чэн не шарахается, не кидается с кулаками и не смотрит как на что-то давно похороненное, ожившее и ранящее снова и снова. Ему четыре, и он, как и Пристань Лотоса, еще не узнал звука, с которым огонь пожирает дома и истерзанные тела. Насупившись только сильнее, Цзян Чэн, тем не менее, тянет руку Вэй Ину навстречу. И впервые за несколько жизней, соприкасаясь, они не причиняют друг другу боли.