Русская партия

      По левой стороне окна лодочной мастерской словно обрамлена диковинной рамкой из пелены влаги и крупных капель, оставшейся от моросившего снаружи дождя. По другую сторону окна казались почти чёрными, как уголь – ночь была безлунной. Лишь проглядывавшиеся огни порта неподалёку как-то выделялись из сплошной ночной мглы.       Для салюки Серафимы Граниной это была бы ничем не примечательная ночь, коих в Одессе она повидала бессчётное множество. Да и многие бодрствуют, когда за окном сильно за полночь, но её ситуация была далека от такой обыденности. Вряд ли многие в столь поздний час будут сидеть за шахматной доской, перед оппонентом, который явно не прочь от тебя избавиться, и под присмотром нескольких вооружённых субъектов.       Оппоненты по шахматам сидели за парой добротных складных стульев, но стол был импровизированный, из большого ящика. Гранина уже сделала свой ход, выдвинув белую пешку с E2 на E4, её противник, с некоторых пор известный ей под жутким прозвищем Тотенкопф, ответил ходом своей пешки – E7-E5.       До того не отрывавшая взгляда от доски, Серафима бросила взгляд по сторонам, на их охранение. За спиной Тотенкопфа то и дело расхаживала доберманша в пошитом по фигуре костюме-тройке, явно иностранка.       Остальные же явно были из числа уголовников – до уха салюки то и дело долетали ворчания или обрывки разговоров, полные блатного жаргона. А один из таких – хорёк с коричневатыми от табака зубами, решил немного поиграть с её нервами – он то и дело крутил револьвер в руке, потом направлял на салюки, нажимал на спуск и под звук щёлкнувшего курка (оружие не было заряжено) усмехался, пока один из товарищей, сердито гаркнув что-то под нос, не отвесил ему подзатыльник. Шутнику напомнили, что дело-то ответственное, а может стать и опасным, поэтому оружие лучше держать боеготовым. Хорёк хмыкнул, но все семь патронов вернулись в барабан.       Возможно, он был бы и рад сложить* барыньку прямо тут – не выносил он купчин или каких заводчиков, а салюки наверняка была из таких кругов, – или поразвлечься как следует и потом сложить, да только маз* Юшка Коронка не велел.       Ему, как и почти всем остальным, уже было понятно, что господин, предложивший барышне игру, – тот ещё немчура, но куш тот посулил немалый, так что приходилось терпеть:       - Насолила ему, что ль, эта мамзель? Аж Коронку умаслил стеречь…       - Небось, просто ручки марать боится. Знамо дело, немчура – нация культурная, вот и брезгует. Хотя… Это ж с ним Чудо-Женщина, от неё всякого ожидать можно…       Пока эта парочка злословила, покуривая у основного входа в здание, стараясь придать своим мордам «непонимающий вид», а ещё один помощник немца дежурил на небольшой площадке на втором этаже, похожей на балкончик, к лодочной мастерской уже подбирался отряд жандармов. Их командиру – подполковнику Хилко́ву, крепко сложенному и рослому ризеншнауцеру, – скрытное приближение к обозначенной позиции невольно напомнило о годах армейской службы в юности.       Только сейчас вместо пластунского отряда под его началом был отряд жандармский, а вместо турецких часовых следовало высматривать возможные дозоры уголовников. Там народ не менее хитрый и злобный.       Пробравшись за большой штабель с пустыми бочками из-под мазута и керосина, полковник жестом приказал подчинённым остановиться и пригнуться. Жандармы без единого звука выполнили указание, держа наготове карабины. Сам ризеншнауцер, держа в одной руке офицерский «Наган», второй взял висевший на плече цейсовский бинокль, поднеся его к глазам и оглядев ночную пристань. Ну точно как в грозовые 1877 и 1878 годы, только без турок…       Тем временем в мастерской Тотенкопф всё-таки решил призвать подчинённых, сердито шикнув на них и резко подняв палец. Кто-то из уголовных хмыкнул с нескрываемым неудовольствием, ещё кто-то сплюнул, мол, ты тут шибко не командуй, любитель шнапса. Но всё же любители зубоскалить и перешёптываться заметно поутихли.       - Мои извинения, – выдохнул немец, сложив пальцы домиком и приковав взгляд на Серафиму. – Вроде один из богатейших городов вашей империи, чего только здесь не найдёшь, но вот с подходящими… партнёрами явный дефицит.       Салюки тоже отвела взгляд от фигур на доске, задержав его на оппоненте, словно изучая или не уловив смысла сказанного. Нет, понимала она его прекрасно – немецкий и французский были частью гимназической программы, и Серафима, хоть не ставила эти предметы в фавор, овладела ими достойно.       Её отвлёк больше взгляд соперника по партии – неподвижный, изучающий и почти месмеризирующий. Пожалуй, под стать как всему виду, так и непосредственно обладателю. Впрочем, это не выбило салюки из колеи:       - Извинения не требовались. Уверяю, я по работе имела дело с разными, скажем так, субъектами. Да, не типичная для меня обстановка, но и не требующая извинений.       - Вы не перестаёте меня удивлять, – Тотенкопф мотнул головой, предварительно помолчав с момент. – И даже не знаю, каким аспектом больше: вашей неподражаемой выдержкой или тягой к шахматам.       - Всё-таки я дитя XIX столетия, которое многие не зря именуют просвещённым. Считаю полезным уметь если не всё, то многое.       И вновь взгляд немца упал на шахматную доску. Для полноты картины не хватало только специальных шахматных часов – Серафима видела такие в одном приглянувшемся журнале, но вживую лицезреть пока не довелось.       Очередь совершать ход была за ней, и салюки, ещё раз окинув доску взглядом от края до края, переместив «коня» с G1 на F3. Снова немец принялся изучать доску с диспозицией своих фигур, бегая взглядом то по «чёрным», то по «белым». Ответный ход был почти симметричным: чёрный «конь» с G8 на F6.       - Но знаете, чему бы я удивился не меньше? – передвинув фигуру, Тотенкопф склонился над доской.       - Имею несколько версий, герр Тотенкопф.       - Возвращение «ониксовой розы» входит в число этих версий?       Настойчивый немец и не догадывался, что не только жандармы явились по его душу. Если бы кто-то из подчинённых Хилкова присматривался не только к подходам и тропинкам у мастерской, но и к верхам прилегающих построек, то имел бы небольшой шанс заметить промелькнувший там силуэт в тёмно-сером одеянии, сидевшем носителю почти в обтяжку.       Бесшумно приземлившись за очередным нагромождением палет, ночная тень сквозь широкую прорезь для глаз резво оглядела окрестности, убедилась, что никем не обнаружена, после чего ухватилась за ближайший карниз, чтобы снова вскарабкаться на стену.       Ещё до того, как устроиться на работу к Граниной, её служанка, акита-ину Аямэ – а это была именно она, – приметила, что стража или иные патрульные редко посматривают на верх. Этим она и решила воспользоваться для спасения госпожи.       Было у пути по крышам и ещё одно преимущество – возможность заметить недругов или просто тех, кто мог как-то помешать. Так Аямэ смогла заранее увидеть Хилкова и жандармов и обойти их кружным путём. Теперь главным было пробраться к крыше мастерской.       С этим оказалось немного сложнее – территорию прилично электрифицировали, и путь к нужному строению тут и там преграждали «пятна» света от работавших фонарей. Поэтому пришлось исхитриться и скользнуть между двух каких-то домиков, передвигаясь в промежутке меж ними боком, почти приставным шагом.       Зато такое решение быстро привело Аямэ к ещё одному удачному шагу – она вышла к мастерской с обратной, затенённой стороны. Здесь было складировано большое количество деревянных ящиков, некоторые пустые, в каких-то что-то лежало, но девушке это сейчас было не важно. Это же готовая лестница до самой крыши! Конечно, можно было бы попытаться вскарабкаться по водосточной трубе, но такая акробатика подвластна разве что каким-нибудь синоби из странных историй, которыми её пугали в детстве.       На саму крышу пришлось взбираться подтягиванием, но с физическими кондициями у Аямэ проблем не было, как и с бесшумностью. Издали она приметила, с какой стороны из строения выделялся небольшой балкончик, через который можно проникнуть внутрь, и направилась туда.       Правда, спрыгнуть и сразу войти не получилось – только акита высунула голову за край крыши, чтобы осмотреться, как дверь открылась. На открытую площадку вышел один из «сторожей», явно уголовник, судя по выглядывавшей из-за пояса за спиной рукоятке револьвера.       Впрочем, подготовка Аямэ не ограничилась лишь маскирующим в ночи костюмом: из-за спины акита достала фукию – духовую трубку, в которую тут же вставила вынутую из кармашка на поясе иглу с тонким деревянным древком. Хороший вдох, выдох в трубку – и наконечник иглы оказывается у барсука в шее. Поначалу могло показаться, что ничего не произошло: фартовый лишь с раздражением почесал место вблизи иглы, но потом немного пошатнулся, пробормотал что-то и, сев у двери, опустил отяжелевшую голову. Игла была смазана снотворным снадобьем. Путь внутрь мастерской был открыт.       В самой мастерской проникновение внутрь ночного лазутчика никак не отразилось (хотя на то и был расчёт): немец и его пленница переставляли фигуры на клетчатой доске, перебрасывались фразами на немецком, язвили или допытывались, судя по тону. Одним словом – скукота.       Вот и ещё одному из «колоды» Юшки, бобру Владу Весло, это однообразие начало набивать оскомину. Он спрыгнул с носа стоявшей в углу мастерской шлюпки и, гаркнув что-то на фене, направился к чёрному ходу.       - Э-э, куды? Коньками шепнуть надумал*? – окликнул было его один из товарищей.       - Поумничай ещё тут, – осадил его Влад. – отлить отойду.       Не сказав ничего больше, он скрылся за дверью мастерской. Бобёр для виду зыркнул по сторонам, но двинулся не к ближайшему удобному углу для справления нужды, а чуть отошёл от двери и вынул из кармана начатую сигаретную пачку и спичечный коробок.       С виду ничем не приметный, последний всё же нёс на себе маленький опознавательный знак – прочерк зелёными чернилами по краю коробка. Затем Влад вынул из коробка пару спичек, чиркнул и те вспыхнули – но не обычным жёлто-оранжевым пламенем, а изумрудно-зелёным огнём.       Истинная миссия Влада была не совсем в охране Серафимы Граниной, а в выявлении её оппонента по шахматной партии. И раз оный был в условленном месте, нужно было, не раскрывая себя, подать сигнал жандармам Хилкова, для чего хитрый бобёр и обработал спичечные головки хлористой медью, дававшей столь заметный оттенок пламени.       Мастерская находилась практически напротив места, где выжидали жандармы Хилкова. Если бы не пара часовых, заметных в свете фонаря над входом, они могли бы единственным марш-броском оказаться у цели и начать вскрывать дверной замок. Но нет, надо было делать по уму.       Вместо решительного марш-броска Хилков приказал разбиться на пары и осторожно перебираться через неосвещённые участки, ни в коем случае не открывая огня по часовым. Сами того не ведая, они почти повторили путь Аямэ, и, когда они уже были совсем рядом с мастерской, ризеншнауцер жестом скомандовал выдвинуться вперёд ротмистру Самохину. И очень вовремя – когда ротмистр, обогнув мастерскую, вышел к Владу, тот уже собирался возвращаться, потому что ожидание могло затянуться.       - Здесь наш немчушка, – сразу же бросил бобёр, перейдя на всякий случай на шёпот. – И Чудо-женщина здесь, притащили по его указке.       - Допрашивает? – с толикой опасения осведомился жандарм.       - Ну вроде как – предложил посостязаться в шахматах, при этом допытывается у неё, где побрякушка заветная. Она юлит, не колется.       - Так, это ладно. А что с охраной?       - Здесь Юшка Коронка со всей колодой, из которой двух оставили у входа. Есть ещё два помощника-немца, один на втором этаже, ещё одна бабонька за спиной у главного трётся.       Итак, в мастерской сам Тотенкопф, два помощника и семеро уголовных, быстро прогнал в голове Самохин, дав «демону»* отмашку возвращаться внутрь. Итого десять вооружённых субъектов, плюс заложница.       - Ваше высокоблагородие, – уже вернувшись к своим, сообщил ротмистр. – их там негусто: колода Коронки, двое немцев и их главный.       - А Гранина? – спросил Хилков, подправив усы.       - Жива. Немец её за шахматы усадил. Навыком щегольнуть решил?       - Не важно. В любом случае, если сыграем правильно, у нас будет перевес. Слушайте сюда, – он повернулся к другим жандармам. – без шума и пыли вяжем тех двоих, что у ворот, вскрываем замок. Если получается, пробираемся внутрь и застигаем чертей врасплох. Начнут сопротивляться – разрешаю стрелять.       Обойдя мастерскую с двух сторон, два назначенных подполковником жандарма вмиг настигли злословивших фартовых у двери. На стороне синих мундиров было преимущество внезапности, и уголовники не успели и рта разинуть – их оттащили от двери и ударами рукоятей револьвера по голове вырубили.       Ещё не зная, что наблюдатель на втором этаже видит сны, Хилков приказал оттаскивать нейтрализованных двоих потише, после чего скомандовал обследовать замок. Дверь была заперта, но к этому жандармы были готовы: один из них, убрав карабин за спину, достал из небольшого подсумка пару слесарных отмычек и, опустившись на колено перед замком, начал осторожно манипулировать отмычками.       Внутри всё было по-прежнему тихо: доберманша продолжала вышагивать взад-вперёд позади своего покровителя, Юшка Коронка, потирая манжетой пиджака свой «Маузер» то и дело шикал на подчинённых, когда те слишком громко посмеивались.       А Серафима и Тотенкопф уже лишились по несколько фигур каждый. Только вот салюки не проявляла и намёка на тревогу и, тем более, смятение. Гранина не меняла положения фигур сразу, бегала взглядом по всей доске, явно предугадывая ходы с других флангов. Сосредоточенность тоже определённо была на высоте. А ведь Тотенкопф мог просто сменить свою уступчивость решимости и как следует надавить на неуступчивую салюки.       - Мне кажется, мир шахмат потерял весьма редкий алмаз, когда вы решили выбрать стезю антиквара, фрау Гранина, – после очередного хода заметил Тотенкопф, вновь сложив пальцы «домиком». Напоследок выставил оба указательных пальца вперёд, но затем снова составил все пальцы в одно положение.       - Может, тогда уж сапфир или агат, герр Тотенкопф – вы меня переоцениваете, – ответила Серафима, сложив ладони на коленях. Она потеряла ненамного меньше фигур, чем её оппонент.       - Говорю, как думаю. Тут заметны практика и упорство.       - А вот тут вы, пожалуй, правы. За доской. – салюки кивнула на шахматную доску. – провела не один вечер. Может, слишком утончённый, зато эффективный способ держать разум в тонусе. А про настойчивость… – салюки сделала паузу, чуть закатив глаза и пожав плечами. – Может, от папеньки дорогого перешло. Он иногда сетовал, разучился настаивать. Я же наоборот, давно следую принципу: «На том я стою, на том и останусь».       И хотя Тотенкопф был, что называется, видавшим виды – да и, всё-таки, его готовили к самым разным ситуациям, – слова Граниной словно задели какую-то струнку его восприятия. Хотя события прошедших дней уже могли быть стальным доказательством озвученного принципа: будь барышня более внушаемой, она бы не сидела перед ним. И не догадывалась, что исход её может быть печальным. Или она уже догадалась?..       - И всё же, – чуть наклонившись вперёд, усмехнулся Тотенкопф. – Задайте себе вопрос: а стоит ли оставаться на своём и дальше?       Серафима еле слышно хмыкнула, но постаралась не подать виду, что и в самом деле задумалась. Пожалуй, вопрос тут стоило поставить несколько иначе: откажись она от «ониксовой розы» тогда, как бы сложились её дела сейчас?       От этой мысли её отвлёк шум, внезапно донёсшийся откуда сверху. Прямо за спиной Тотенкомпфа что-то или кто-то упал. Вглядевшись в непонятный поначалу силуэт, Серафима не поверила своим глазам, узнав в этом «что-то» свою служанку – тёмно-серый костюм словно сошёл со страниц преданий о кланах неуловимых синоби. Бандиты и доберманша тоже совершенно не поняли, что на них только что свалилось, и только стояли как истуканы, удивлённо рассматривая «пришельца».       На стороне акиты было преимущество внезапности и всеобщее замешательство, чем она мгновенно воспользовалась. Распрямившись, словно взведённая пружина, собака ринулась на немца, а в её лапах блеснул занесённый над головой немца клинок…       Несколькими днями ранее.       Пожалуй, позднее наступление сумерек и самой ночи, было тем немногим, что Серафиме в жарком одесском лете действительно нравилось. Солнце уже скрылось за линией горизонта, лиловое небо понемногу темнело, а она наслаждалась свежезаваренным чаем с шиповником, благодарить за который стоило старательную Аямэ.       Стройная и утончённая, как стебель бамбука, она была рада стараться для любимой госпожи, в том числе по части приготовления вкусного чая. Возможно, можно было и побаловать себя, приготовив гёкуро – первоклассный японский зелёный чай, который служанка Граниной покупала в китайской лавке неподалёку. Но Серафима искренне заверила, что и чай с шиповником будет хорошим завершением дня, выдавшегося куда более суетным, чем многие другие.       Так что над столом в скором времени витал чарующий и расслабляющий аромат чая и добавленных в заварку ягод шиповника, так что Серафима не скупилась на похвалу аките. Всем бы такую помощницу.       И хотя Аямэ Юкито за время пребывания в России уже овладела русским языком и даже избавилась от ломанного произношения, лестные слова о чае были озвучены на японском – из общения с милой сердцу Аямэ Серафима давно запомнила, что про прекрасные вещи говорят по-японски.       - Прекрасное завершение неидеального и странного дня, – довольно протянула Серафима, ещё разок втянув носом расслабляющий чайный аромат.       По правую руку от неё лежал небольшой серебряный медальон, в свете лампы поблёскивавший чёрным ониксом на крышечке – собственно, то, из-за чего день и стал «неидеальным и странным». Хотя с виду это была в некотором роде заурядная вещь – за свою бытность антикваром Гранина повидала множество миниатюрных вещиц, золотых, позолоченных, серебряных. Этот образчик выделялся разве что рисунком – розой, обвившей меч, – и ониксом, из которого этот рисунок был выполнен. Не самый типичный для таких изделий камень. Обычно на фамильные безделушки не жалеют изумрудов, рубинов, а то и жемчуга или бриллианты.       - Для вас, госпожа, только лучшее, – почтительно наклонила голову Аямэ, вернув размышления салюки с дневной суеты к более приятному «здесь и сейчас». Правда, всё равно не удержалась от использования уважительного «вы», но затем быстро исправилась: – Я сделала всё по твоей указке: постаралась не ошпарить чайные листья для наилучшего вкуса.       - И это чувствуется в полной мере, – улыбнулась ей Серафима, пригубив ещё. – Тут только одно можно сказать: ты большая умница. Чай чудесен.       К едва уловимому шелесту ветра за окном тут же прибавилось и постукивание хвоста Аямэ о прутья в основании спинки стула – неизменный признак внутренней радости от того, что хозяйка довольна. Так что вслед за Серафимой улыбнулась и сделала большой глоток чая и Аямэ.       Если Серафима в отношении акиты всегда думала: «Всем бы такую примерную служанку», то Аямэ придерживалась о Граниной мнения: «Всякому бы вассалу служить при столь благородном господине». А ещё искренне верила, что с такой кармой Гранина в следующей жизни станет благородной особой, а не просто дочерью солепромышленника.       Некоторая сухость и подчёркнутый официоз, присущий взаимодействию с лакеем или приказчиком, Серафима оставляла для работы в антикварной лавке, что называется, у всех на виду. В стенах же квартиры это всё растворялось, как дым, салюки и акита-ину вели себя совершенно свободно, общались на самые разные темы: хоть последние новости от родителей Серафимы об их знакомых, хоть послушать ещё разок сказание о разбойнике Домару, которое так любила рассказывать Аямэ.       Но как бы Юкито ни любила истории из японского фольклора, въевшиеся в память с детства, но за окном смеркалось, так что стоило подготовить постель госпожи. Допив свой чай, Аямэ направилась в спальню. Предстояло немного побыть постельницей, как называлась эта обязанность в старинных преданиях, но уже русских.       Правда, и в эту совершенно рядовую процедуру день привнёс кое-что не совсем обычное: когда Аямэ доставала чистые простыни, в шкафу что-то зашелестело и как будто упало вниз через зазор между полкой и стеной шкафа. Вернувшись, служанка заметила, как в зазоре полки ниже в самом деле торчала старая фотокарточка. На ней красовалась юная красавица, серна лет семнадцати или восемнадцати, в платье простого покроя с белым передником (фото было чёрно-белым, так что точно можно было сказать только про передник).       - Извиняюсь, госпо… Фима, – вернувшись с находкой к Граниной, Аямэ снова от чего-то перешла на «вы», но в итоге обратилась к салюки так, как она часто просила в домашней обстановке. – Я нашла это в шкафу, в угол завалилась. Кто это, если можно? Приглядевшись к фотокарточке, Серафима внезапно еле слышно ойкнула, будто её что-то смутило, а взгляд её стал каким-то тоскливым. Либо с персоной на снимке у салюки было связано что-то не слишком приятное, либо, наоборот, что-то приятное сердцу, по чему Серафима скучает.       - А я ведь совсем забыла про эту карточку, – в полголоса произнесла Гранина. Судя по тому, как приподнялись уголки её губ, воспоминания хоть и навевали тоску, но были больше положительными. – Это… одна очень хорошая девушка. Та, которой я впервые открыла своё сердце.

***

      Двенадцатью годами ранее.       Одесса, май 1887 года.       При всей своей любознательности и любви юной Серафимы к истории, входившей в курс обучения Мариинской гимназии, она не могла не радоваться, когда объявляли очередные каникулы. Можно было ненадолго выбраться из в целом уютного, но строгого по правилам пансиона при гимназии, возвратиться к любимым маме и папе.       «И каково же было барышням, определённым в Смольный? – по пути домой всякий раз думала салюки, наслышанная о былых порядках, царивших в столичном храме наук в далёкое царствование Екатерины Великой. – Двенадцать лет не иметь возможности хоть одним глазком повидаться с дорогими родителями… Нет уж, так получение любого знания будет в тягость».       Так что гимназистка не могла не улыбнуться уже при виде ливрейного швейцара, любезно распахнувшего двери и пригласившего юную мадемуазель войти, а уже в самом доме Серафима долго не могла выпутаться из объятий мамы, Ольги Сергеевны. И уже в гостиной их поприветствовал глава семейства, Андрей Аронович, со своим приказчиком, Борисом Ростиславовичем. От объятий отец Серафимы в этот раз воздержался, но тоже тепло улыбнулся и искренне отметил, что рад снова свидеться.       По случаю встречи решили устроить большое чаепитие – вернее, дождаться, когда с учёбы вернётся брат Серафимы, Михаил, и устроить семейные посиделки. До того с Серафимой больше общалась мама, выспрашивая и вызнавая обо всём: не зазывает ли кто из однокурсниц на шалости, не слишком ли придирчивы учителя и надзирательницы. Серафима в ответ успокаивала, что волнения матушки совершенно излишни: да, учить приходится много, от долгих повторений правил немецкого и французского языков быстро уставала голова, но ответы на уроках учителей полностью устраивали. А уж на истории Серафима и вовсе отводила душу: события давно минувших эпох Фима, в некотором роде, не заучивала – они сами запоминались.       - А злые языки не проявлялись, м? – спросил внезапно зашедший в комнату отец. За спиной он сжал одну ладонь другой, что не редко выдавало его беспокойство, для которого, впрочем, были свои резоны.       Несмотря на то, что еврейское отчество носил отец, еврейское происхождение было у матери, поэтому Андрей Аронович побаивался, что любимых чад будут донимать сверстники какими-нибудь злыми присказками, неизменно со словом «жид».       - Нет, ничего подобного, папенька, ваши опасения напрасны, – уверила его Фима.       - Может, и так, но это тот случай, когда лучше пере-, чем недо-, – отшутился Андрей Аронович.       Впрочем, опасения забылись достаточно скоро, когда из гимназии вернулся Михаил.       - Ну надо же, какие звери – и без охраны, – сострил он, завидев сестру и сняв гимназическую фуражку.       - То же и о тебе, – парировала Серафима. – Рада тебя видеть, Миша. Что у тебя нового, поддаётся гранит науки?       Михаил махнул рукой и хотел было посетовать на учёбу. В старательности он не уступал сестре, но всё же учёба у младших Граниных шла, как и у многих детей – где-то хорошо, а где-то не очень. Однако сетованиям не дал начаться вошедший Борис:       - Стол накрыт, юные господа, родители просят вас явиться.       Михаил предложил немного подождать его, чтобы сменить гимназическую шинель на что-то домашнее, но Борис мотнул головой, сославшись на слова родителей: мол, они не возражают и считают, что шинель лишь красит гимназиста. Пожав плечами, Михаил и Серафима проследовали в столовую.       Стол к тому моменту был полностью сервирован и уставлен свежей выпечкой, а из заварного чайника доносился аромат свежезаваренного чая. Отец всегда любил душистые чаи с какими-нибудь добавками – чабрецом, шиповником, мятой. Эту привычку потом воспримет и сохранит на долгие годы Серафима.       Пока дожидались Михаила, кухарка Лукерья сготовила чудесную шарлотку с кусочками груши, которую сейчас нарезала и перекладывала кусочки по тарелкам. По указу Андрея Ароновича она до этого принесла и вазочку сухофруктов с посыпкой из сладкой пудры.       Вот только распробовать все эти вкусности глава семейства сразу не дал:       - Погодьте, ненаглядные мои, ещё не время садиться, – подняв палец, сказал он, и Серафима с Михаилом придвинули свои стулья обратно. – Сперва проверю, держат ли ваши светлые головушки те познания, что учителя пытаются донести.       И такое бывало не впервые. Излишней строгостью или, чего доброго, тиранией по отношению к домочадцам Андрей Аронович не отличался, хоть и в шутливой манере ставил это себе в укор – его-то отец и прикрикнуть мог, и кулаком по столу бухнуть. Серафима и Михаил ничего подобного не знали: их не раз баловали, статус преуспевающего солепромышленника позволил не скупиться на хороших учителей, оплачивать учёбу в гимназии.       Но давая детям столь немало преференций, Андрей Аронович и спрашивал с них много: когда Фиму готовили к поступлению в Мариинку, отец и нанятая им бонна не отпускали, пока ответ на заданный вопрос не будет заучен наизусть. «Знать всё надо так, что, даже если средь ночи разбужу тебя – чётко и последовательно ответить должна» – приговаривал отец.       И хотя сегодня мысли Серафимы были на редкость ясными, и ответ мог быть чётким на любой вопрос, она решила самую малость схитрить: видным историком отец не стал, с юности выбрав стезю промышленника, но был у него среди исторических персоналий один фаворит – стратег и мыслитель из древнего Китая Сунь-цзы.       - Методы его, описанные в «Искусстве войны», применимы во многих других сферах нашей жизни, не в одной лишь войне, – объясняла Серафима, перейдя затем к тому, за что выходец из далёкого Китая снискал уважение отца. – Сунь-цзы больше уважали, нежели боялись. Страх может оттолкнуть или даже обратить против тебя иных сторонников, тогда как уважение – наоборот, сохранит тебе жизнь.       Судя по реакции Андрея Ароновича, сей исторический экскурс достиг своей цели – до того слегка склонившийся над столом, глава семейства благосклонно кивнул, оперевшись снова на широкую спинку стула.       - Очень хорошо, – было сказано под стать иному требовательному педагогу из той же Мариинки. – Убедила: времени зря не теряешь, учителей не разочаровываешь. И знания удерживаешь цепко, не выветриваются из головушки после ответа.       Серафима устным благодарностям предпочла улыбку и небольшой поклон. Всё разложено было по пунктам, всё правда, так что излишне было рассыпаться в благодарности. Разве что с Михаила спрос был несколько строже – отец явно с молодых когтей готовил сына к передаче дел, но и Михаил не оплошал, оставил не менее благоприятное впечатление.       Во многом поэтому и семейное застолье прошло в спокойной и уютной обстановке. Серафима и Михаил благодарили работящую Лукерью за вкусную шарлотку, та скромно отнекивалась и желала юным господам приятного аппетита.       Не обошлась без внимания и одна семейная забава. За столом Серафима обычно садилась сбоку от отца, а Михаил – подле матери, как наиболее похожие друг на друга, поскольку природа проявила весьма оригинальный подход к их внешности. По окрасу, рыжему и лишь на морде и шее переходящему в кремовый, Серафима была копией отца, почти один в один, но вот глаза мягкого медового оттенка были один в один от матери. У Михаила ситуация была точно такая же: по чёрному с рыжими подпалинами окрасу – не отличим от матери, но на мир взирал отцовскими небесно-васильковыми глазами.       Вот и любили за столом усаживаться друг подле друга, как оригинал и подражатель или копия. Иногда ради шутки-минутки, или чтобы немного польстить отцовской выдержке в ведении дел, Серафима приговаривала: «Оригинал всяко лучше копии».       Затем вновь напомнил о себе Борис, принесший Андрею Ароновичу свежую газету и несколько писем. Последние Гранин сразу отложил на край стола, углубившись в новости из свежего выпуска. Спустя какое-то время он нарушил тишину, громко хохотнув и хлопнув себя по коленке:       - Чего только звери не придумают. – и тут же уточнил. – «В Риме известный модельер-новатор явил публике крайне смелого и дерзкого купального костюма для прекрасных дам, разделённого на две отдельные части. Минимализм и весьма большая открытость оных привели публику в изумление и негодование, но автор отверг все нападки со словами: “За подобным фасоном – будущее!”». В какое чудное время мы живём…       Негатива в последнюю реплику Андрей Аронович не вкладывал, его просто в самом деле удивляло, как нестандартно порой мыслят представители нового поколения.       - Может, я когда-нибудь и застану такое будущее, – пожала плечами Серафима. – А может, и нет. Стану к тому времени уже старой, не до новинок моды будет.       Андрей Аронович еле заметно качнул головой. А чтобы любимая дочь не забивала голову наводящими тоску пустяками – бывало, что Фиму «заносило» из-за подобных пустяков, – он решил пойти ей на встречу, позволив отправиться на прогулку с подругами по гимназии. Пока ожидали готовности выпечки для чаепития, Серафима обмолвилась, что получила такое приглашение, и вот Андрей Аронович дал согласие, но при этом и наказал, чтобы дотемна не бродили по городу. И денег приказал выдать не слишком много – рубль и два пятиалтынных**. Не особо разгуляешься, но чашечку кофе или чая при желании заказать будет можно.       Но Серафима и этому была несказанно рада. Всяко лучше, чем томные занятия в душных классах, а простенькое гимназическое платье можно спокойно сменить на лиловое летнее из добротного сатина. Благо, тёплая одесская весна располагала к такой смене гардероба.       Оценили такой выбор и подруги-гимназистки, грейхаунд Кира Бероева и серна Маша Мещерская. И это при том, что Мещерскую некоторые считали первой модницей Мариинки – серна как-то показывала спрятанные в книгах фотокарточки с весьма изящными платьями с иголочки, а сама как-то обмолвилась, что не исключает возможность проявить себя в роли модельера.       Разговаривали, однако, не об одних лишь платьях да моде. Гуляя в сторону Ришельевской лестницы*** справились о делах у родственников, кто как поживает или где проводит свой отдых. Кира с восторгом поведала, как её дядя, выслужив очередной чин, провёл недельный отпуск в самом Париже, был совершенно очарован французской столицей и теперь приглашает родню в следующий раз составить компанию.       Серафима хоть и уважила выбор кириного дяди, но сама скромно заметила, что и в родной России красивых мест хватает, и что сама она при возможности посетила бы Севастополь или Пятигорск.       Может, завели бы разговор и на другие наводящие на спокойствие и расслабление мысли, но прогулка внезапно приняла необычный оборот – гимназисткам внезапно предложили составить компанию трое импозантных юношей, хаски, серый волк и конь. Судя по вышитому на петлице символу, якорю с канатом – кадеты морского училища.       Кира несколько засомневалась, принимать ли приглашение, Серафима, наоборот, в отсутствии задних мыслей у новых спутников не усомнилась, так что решающее слово оставили Маше, радостно заявившей юношам, что их предложение о компании принято.       Кадеты в самом деле оказались обладателями великолепных манер и были с новоявленными знакомыми весьма любезны. А поскольку кадетов тоже оказалось трое, каждый быстро выбрал себе приглянувшуюся девушку и шёл подле неё. Серафиме компанию составил хаски, представившийся Филиппом Семёновичем Андровским.       Робость, нашедшую скорее от внезапности момента, Серафима преодолела быстро, разговорилась с Филиппом, которого нашла весьма приятной и разносторонней личностью. Слово за слово они заговорили про недавнюю литературную новинку – «Этюд в багровых тонах» Артура Конан Дойля.       - В одной из рецензий я такой забавный факт вычитал, – рассказывал хаски. – что этот самый Дойль позаимствовал особый метод, который использует Шерлок Холмс, у своего наставника, доктора Джозефа Белла, если я правильно запомнил.       - Могу только сказать: повезло мистеру Дойлю, – восхищённо отозвалась салюки. – Всем бы столь интересных руководителей. Тогда поход на учёбу был бы сродни маленькому приятному приключению.       Но чем больше они разговаривали – об искусстве, о новомодных идеях, о происках англичан в мире, – тем больше Фима за собой замечала, что не чувствует в себе какого-то подъёма чувств. Хотя она сейчас как раз в том нежном периоде, когда столь завидный кавалер, как Андровский, ещё и явно широких познаний, должен вызывать живейший отклик в душе и уме.       В гимназии в свободное от занятий время Серафима как-то завела об этом речь с Машей – серна слыла не только модницей, но также умелицей по части сохранения секретов. «Насколько я этот момент поняла, – говорила серна. – ты ощущаешь ни с чем не сравнимый трепет сердца, а в животе такое чувство… словно порхают бабочки, да».       Вот только сейчас никаких бабочек салюки не чувствовала.       Чтобы из-за раздумий интеллигентная беседа с хаски не прервалась неловкой паузой, Серафима обмолвилась о событиях десятилетней давности – о прошедшей войне с турками, и как об идеях спасения балканских единоверцев живо дискутировали даже в её семье, ни разу не военной.       Но мысли салюки, разумеется, были не о политике. Гранина решила присмотреться к собственным совсем недавним воспоминаниям и связанным с ними чувствам. И всё больше начала замечать, что ощущения, наиболее близкие к описанным «бабочкам», связаны с самой Машей. Серафима даже смутилась собственным мыслям: «Уж не хочешь ли ты сказать, Фима. – говорила сама себе салюки. – что вожделеешь другую девушку?». И вроде бы ханжой себя тоже не считала, но и с подобными откровениями имеешь дело не каждый день.       С этими мыслями Серафима провела не один последующий день. Может, мысль о глубоких чувствах мыла лишь нелепицей, случайно забредшей в голову. Но нет – глядя на Машу, Фима всё же ощущала иное, особое очарование.       Во-первых, серна была очень хороша собой: стройна, изящна, с похожей на сатин красно-бурой шёрсткой (насколько это было заметно с довольно закрытым гимназическим платьем) и очаровательными чёрными полосами от уха до щеки.       Во-вторых, Мещерская обладала живым умом, неотъемлемым атрибутом любой образованной барышни. И сама учёбы не тяготилась (либо что-то недолюбливала, но скрывала), и другим была готова помочь.       Ну и в-третьих, Фима самой себе призналась, что именно с Машей она могла быть собой – говорить, что думает, о чём беспокоится, и не получить при этом упрёков. Можно было просто как следует отвести душу с миловидной серной после противной математики, а потом вместе делать дыхательную гимнастику после занятия по французскому. Всё-таки порой, после особо напряжённых занятий с обилием упражнений на разговорную речь, язык как будто в узел завязывался, а Маша помогала восстановить ясность мыслей.       Так что с таким подходом Серафима понемногу приняла тот факт, что питает к Маше тёплые и глубокие чувства. Как сама себе сказала салюки: «Один раз – случайность, два – закономерность, а три – закон».       А чтобы в этом убедиться, она попробовала ещё раз выбраться из гимназического пансиона и найти встречи с обаятельным кадетом-хаски, ну или хотя бы познакомиться с другим приличным юношей. Познакомиться-то познакомилась, но снова без трепета в сердце и «бабочек в животе». Похоже, сердце Граниной всё-таки заняла Мещерская.       Не удивительно поэтому, что и прежде довольно дружные гимназистки сблизились ещё более, а Серафима стала считать Машу самым близким для себя существом. Ближе была только семья. Хотя нередко салюки заводила с дорогой подругой разговоры на темы, которые вряд ли бы доверила кому-то из домашних, или просто просила совета, зная об умении Маши держать просьбу в тайне.       Разве что самой салюки никак не хватало решимости рассказать Мещерской свой главный секрет. Всякий раз, когда потенциально мог подвернуться шанс, Серафима чувствовала страшное волнение. А вдруг выбор слов не будет удачным, или Маша воспримет откровение о чувствах как похабщину и дерзость, отвесив в ответ пощёчину? Серна производила впечатление вполне благопристойной, так что Фима долго не исключала подобного исхода.       Зачастую, когда Фима пыталась привести мысли к ясности, чтобы продумать спокойное и внятное признание, а не огорошить Машу резким откровением, верх брала робость при виде обожаемой серны. А порой мысли салюки прерывала не боязнь, а просто обстоятельства – суетящиеся вокруг подруги или некстати появившийся учитель или надзирательница, при которых подобные откровения исключались.       Поэтому свои мысли и чувства к Маше Серафима замкнула в себе. Или просто надеялась, что подходящий для признания момент ещё впереди. Как бы то ни было, её чувства к подруге крепли, как и её очарование: салюки уже без всякой застенчивости, но только самой себе признавалась, что считает Машу прекраснейшей из всех, кого знает, и что ей в пору быть не модельером, а моделью для живописцев и скульпторов. Пару раз Гранина даже пыталась сделать портрет Мещерской в одной из своих запасных тетрадей, но сочла свои попытки безуспешными и радовалась, что их никто не увидел.       Правда, бывало и так, что салюки не следила за моментом и могла слишком засмотреться на Машу, пропустить мимо ушей вопрос от неё или иной одноклассницы. Так что тем приходилось спускать Гранину с небес на землю наводящим вопросом: «Ты где витаешь?».       Порой, чтобы отвести душу после занятий, Фима и Маша любили просто помечтать о чём-то возвышенном, по типу того, какие захватывающие дух открытия принесёт грядущий век, смогут ли они достичь высот, что и Софья Ковалевская. Либо же о чём-то попроще, кто и как видит своё бытие после гимназии.       Серафима почти привыкла к подобному положению дел, но в скором времени сильно пожалела, что пошла на поводу у своих нерешительности и сомнений. Приближались итоговые экзамены, почти все гимназистки пребывали в страшном волнении, и Серафима в том числе – как-то вжилась в образ ответственной ученицы и редко воспринимала тесты и экзамены без волнения.       Но куда неприятнее оказалась весть от Маши: во время очередного совместного повторения материала в обществе подруг Мещерская с нескрываемой тоской сообщила, что совсем скоро после выпуска из гимназии её ждёт переезд вместе с семьёй в Ниццу, где отец решил начать новое дело.       Серафима не единожды повторила проклятия в свой адрес. Смалодушничала, дотянула до конца, а теперь шанс на признание и последующее счастье ускользал, как песок сквозь пальцы.       Но наступать на те же грабли, пойти на поводу у очередных сомнений, салюки не решилась. Раз уж не решилась открыть Маше заветный секрет раньше, так стоит попытать счастье теперь, сказать ей, что чувствует к ней. И будь, что будет.       Но чтобы привести это решение в жизнь, салюки пришлось устроить небольшую эскападу: выяснить, где находится дом Маши, выбрать момент, когда можно спокойно покинуть гимназию, а потом как-то прошмыгнуть мимо сурового на вид дворника через чёрную лестницу. Вряд ли стоило привлекать ещё чьё-то внимание, кроме Маши. «Ещё одна причина не поддаваться сомнениям, – думала про себя Серафима, поднимаясь по лестнице. – Это помогло бы избавиться от подобных сложностей».       Большой удачей оказалось и то, что окошко комнаты Маши выходило во внутренний двор – удалось предварительно привлечь её внимание броском маленькой гальки, чтобы не огорошить последующим появлением за дверью.       - Фима? – тем не менее, в полголоса спросила Мещерская, встретив подругу в сиреневом летнем платьице. Видимо, решила надеть как лёгкую домашнюю одежу. – Чего ради такая конспирация?       Салюки слегка потопталась на месте, но затем всё же сделала вдох для решимости:       - Мне очень нужно кое-о-чём с тобой поговорить. И до твоего отъезда. Я… я должна была поделиться этим раньше…       Серна слегка наклонила голову, еле слышно протянув задумчивое «Хм…», но распахнула дверь пошире, пригласив подругу войти. Стараясь не привлечь внимание оставшейся на ночь горничной, подруги закрылись в комнате Маши, присев на краю её кровати.       - Итак, что же тебя гложет, милая моя? – спросила Мещерская, взяв с туалетного столика начатую бутылку минеральной воды, чашку и, наполнив её, дала подруге. – Пришла ко мне, секретным образом. Значит, явно не могла поделиться в пансионе.       Серафима, от чего-то не сразу решив взглянуть прямо на Машу, пару раз кивнула.       - Да… Да, всё так, – ответила салюки, пригубив водички. – Для меня самой это… необычно. Но ты всегда была откровенна со мной, и я решила быть откровенной с тобой.       - Я вся внимание.       Несколько раз Фима поджимала губы, что-то бессвязно произносила, но лишь когда накрыла ладонью ладонь Маши, запинки между словами практически исчезли:       - Помнишь, как ты объясняла это волшебное чувство, похожее на порхание бабочек в животе? Говорила, что чувствуешь ни с чем не сравнимый трепет сердца, блаженство и… счастье, когда встречаешь своего кавалера и родственную душу. Просто моя беда в том, что у меня такой… – она пощёлкала пальцами. – такой эмоциональный отклик не вызывали все те парни, кого я встречала, – серна снова задумчиво наклонила голову, и Фима забоялась, что вновь ходит вокруг да около. – Я просто хотела сказать, что чувствовала всё бабочек и трепет сердца лишь в твоём обществе. Когда я рядом с тобой, я счастлива. – голос невольно дрогнул, и Фима чуть крепче сжала ладонь Маши. – Машенька, я хочу сказать, что ты мне нравишься. Очень-очень нравишься…       Сказав последнюю пару слов, Серафима почувствовала себя странно: как будто с плеч свалился огромный камень, но вокруг при этом зависла тишина. Видимо, теперь страх перед самим признанием вновь уступил место опасению, какой же будет ответ дорогой сердцу подруги. Противное ощущение – прежде всего, из-за своей прилипчивости.       Но ответ оказался не менее неожиданным и волнительным, чем сам момент откровения. Теперь уже Мещерская накрыла второй ладонью ручку подруги, но потом переложила ей же на плечико. Взгляд на какой-то момент забегал.       - Ох… Фима, Фима… – прошептала она, но затем сказала уже погромче и уверенней. – Это самые милые и прекрасные слова, что я слышала. – тёплая ладонь, по ощущениям похожая на бархат, коснулась фиминой щеки. – И ты боялась мне признаться?       - Угу, – кивнув, подтвердила салюки. – Просто… это всё равно нетипично, мягко говоря.       - Да, я прекрасно могу тебя понять. Но ты совершенно зря так разволновалась. – она склонилась к её уху, шепнув: – Я ведь могу сказать то же самое. Просто не привыкла ходить с душой нараспашку.       По спине Серафимы в тот мир словно пробежали электрические искры, сердце пропустило удар-другой, а вокруг глаз предательски потеплело – верный признак подступающих слёз. А так не хотелось испортить момент…       Ещё ей хотелось что-то сказать, но Маша нежно коснулась пальчиком уст Фимы, а другим – к своим, прошептав: «Тссс…». Серна сказала, что кое-что оставит подруге, подбежала к книжному шкафчику, вынула оттуда один альбом и, пролистав до конца, вернулась с небольшой фотокарточкой.       - С решением о переезде я, увы, ничего не сделаю, и мне от этого тоже тяжело, поверь мне, милая, – сказала она, вручив фотокарточку со своим портретом Фиме. – Но, если тебе от этого будет легче хоть самую малость, я оставлю тебе этот маленький подарок. Не бойся, у нас фотографий много, пропажи одной никто не заметит.       Серафима не нашла, что ответить, лишь молча обняла Машу, положив голову ей на плечо. Да, без неё будет плохо и тяжело, чего уж таить, но хотя бы сейчас она чувствовала покой и ясность.       Чувствовала это и Маша. Чтобы ещё как-то сделать момент чарующим, чтобы Фима поменьше забивала голову негативом, она решила тоже сделать смелый шаг. Прервав объятия, она заглянула Фиме прямо в её прекрасные медовые глаза:       - Пожалуй, оставлю тебе ещё подарок – считай это наградой за смелость открыть свою душу.       Тёплая ладонь плавно сместилась Фиме на затылок – так Маша смогла мягко притянуть её мордочку к себе и нежно коснуться её губ. Даже не просто коснуться, а подарить ей первый поцелуй. Как же Серафима радовалась, что сидела – чувствовала, что ноги становятся ватными и точно бы не удержали её. Ах, до чего же это было нежно, чарующе, волшебно. Маша уже чуть отстранилась, губы опалил её горячий выдох, но теперь Фима подалась навстречу. О том, что целоваться она толком не умеет, салюки словно позабыла – чувства словно сами направили её.       Остаток вечера Серафима провела в объятиях Маши, нежно поглаживающей её спину и изредка целующей за ушком. Они не могли сделать этот момент вечным, но могли хотя бы продлить его…       Потом время закружило Серафиму в причудливом танце ученической суеты. Один за другим прошли итоговые экзамены, похвалы учителей отличившимся и выдача аттестатов зрелости, совместное фото курса и россыпь эпитетов от радостных родителей.       А потом и уехала Маша, оставив Серафиме письмо с призывом не пускать в душу тоску и печаль. «Ведь это не конец света» – писала Мещерская. Только салюки всё равно какое-то время было очень тяжело. Она почти на год замкнула в себе важные слова. Может, это не повлияло бы на решение родителей Маши о переезде, но хотя бы увеличило количество дней, полных счастья.       Не раз и не два были слёзы – когда тоска накатывала особо сильно или попутно в голову начинали лезть другие неприятные воспоминания, никак не связанные, но почему-то усиливавшие друг дружку. Чтобы лишний раз не тревожить родителей, Фима просто тихонько плакала в подушку или когда дома никого не оставалось, а не навзрыд.       Но слёзы и тоска не продлились долго. В конечном итоге, горю они всё равно не помогут, решила для себя Серафима. Потом немного отвлечься от воспоминаний и самокопания помог отец – вскоре после выпуска Гранина реализовала мечту о поездке в Севастополь, а потом и в Москву, где она отметила восемнадцатый день рождения.       Развеявшись и окончательно вернув себе пошатнувшееся душевное равновесие, Серафима предельно ясно для себя поняла как минимум две вещи: первая – она не будет отчаянно цепляться за прошлое, точно найдёт себе прекрасную спутницу, которую сможет назвать родственной душой; а вторая – никогда впредь не упускать момент с признанием в своих мыслях и чувствах. Решимость в новых устремлениях Гранина закрепила высмотренными в одной книге словами, ставшими чем-то вроде её девиза: «На том я стою, на том и останусь».