Русская партия

      Меньше всего Михаилу Романовичу, чёрно-подпалому кунхаунду, не нравилась духота и яркое солнце, как и многим зверям с чёрной шерстью. И если в конторе газеты, куда ему свезло устроиться приказчиком, от солнца ещё было спасение, то вот от духоты с трудом спасали даже открытые окна.       Говорили ему перед переездом, что в Одессе с солнцем полный порядок даже на излёте лета, но уж слишком польстился на неплохой оклад. В родной-то Митаве в чести немцы да латыши, а русских там только в руководстве встретишь. В общем, сам захотел переезжать на юг империи, теперь остается только привыкать. Впрочем, работа всё равно была не пыльная. А на оклад, с одной стороны, не разгуляешься, но и на воде с хлебом сидеть не придётся. И то хорошо.       Но, как это часто бывает, некоторые мысли оказываются вполне материальными. Стоило приказчику задуматься, есть ли способ на время покинуть душную комнатку, выделенную в редакции, как попросил подойти к себе товарищ* редактора, выполнить «несколько важных мелочей».       Этими «мелочами» оказалось поручение отправить сегодняшний номер и небольшой серебряный медальончик, врученные тем же заместителем, что несколько удивило кунхаунда. Ему пояснили, что один из репортёров, Антон Христофорович, просил отнести на почту, если кому-то из коллег будет по пути. Он был на хорошем счету у редактора, пусть и, по слухам, бывший немецкий подданный.       Михаил Романович мысленно пожал плечами. Выдали несколько серебряников на расходы, а дело отнюдь не сложное – пройтись по городу да назвать на почте нужный адрес. Там же отбить телеграмму поставщику, чтобы не филонили с поставками чернил. Вот тебе и честный повод прогуляться по городу, немного проветриться.       Приодевшись поприличнее, Михаил отправился на внеплановую прогулку. В Одессе он был не так давно, ещё не успел обжиться как следует, поэтому, следуя на работу или, как сейчас, по какому-нибудь поручению, нередко осматривался.       Город большой, шумный и населённый – как-никак «жемчужина у моря», четвёртый по численности населения, если верить прошедшей двумя годами ранее всеобщей переписи. Да и улицы тут не чета провинциальной Митаве – широкие, чистые, немало было зелёных насаждений. Большие строения сплошь каменные, много было украшенных барельефами и статуями, вероятно, ещё екатерининских времён. Попадались и в стиле ампир, и относительно новые, в стиле со столь же новым для слуха названием «модерн». В тех же кварталах, где строения были поменьше, в один-два этажа, дома попроще, но тоже аккуратные и ухоженные.       Повсюду виднелась печать прогресса: вон, на углу одной из улиц суетятся монтажники, прокладывают к столбу кабели для установки электрического освещения. Хорошее дело: друзья по работе, особенно из числа травоядных, сетовали, что порой толку от прежних, газовых, фонарей, было не шибко много – это хищникам хорошо, у них от природы глаза видят ночью как днём.       Время от времени мимо мог пропыхтеть дымком и паровик – паровой трамвай. Тоже вещь нужная, но вот жители верхних этажей, до кого дым мог долететь, вряд ли согласились бы с пользой сего изобретения. Впрочем, пытливые умы не оставляли попыток внедрить в жизнь общества и другие новинки или, на худой конец, избавить уже изобретённые от досадных изъянов. Возвращаясь на днях домой, Михаил стал свидетелем испытаний пассажирского вагона не на паровой, а на электрической тяге. Для обкатки новой модели изобретатель как-то уговорил околоточного допустить махину на пути, когда уже привычные трамваи отправлялись в свои депо. Зевак собралось немало, но электрический вагон двигался по намеченному маршруту неохотно, а на середине пути потребовал замены одной из деталей. Наблюдавший за ходом испытаний околоточный упражнялся в колкостях, а господин изобретатель – в терпеливости, отвечая: «Не стоит так относиться к техническому прогрессу. Всякая великая вещь становится таковой лишь через пробы и ошибки».       Стали чаще мелькать и образчики другого чуда техники – автомобилей. Из неказистых трициклов герра Бенца они понемногу превращались в современные, быстрые и совершенные средства передвижения.       Михаил на все эти чудеса века просвещения и прогресса поглядывал, однако, без рьяного восторга. С доходами простого приказчика грезить о приобретении подобных диковин не приходилось. В детали кунхаунд не углублялся, но прикидывал, каким богатеем нужно быть. В общем, восхищался с позиции стороннего наблюдателя, не более.       И уж тем более не было до этого дела двум амурским тигрятам, братьям Лавру и Данилу. Хотя сами они уже давным-давно больше привыкли отзываться на прозвища, чем на имена. У Лавра прозвище Морошка взялось от фамилии отца – Петра Ефимовича Морошкина. Да и сам он, будучи тигром, рыжим был, как зрелая морошка. А брата, чтоб не повторялось прозвище или не было путаницы, решили в честь другой ягодки наречь – Данил Брусника. Да, не слишком звучно, как у брата, морщился поначалу Данил, но тоже свыкся.       Может, и мечтали бы о дорогих новинках двое братьев – пока отец был жив, получал приличное жалование, хваткий был зверь. Авось бы и приумножил капитал, но мечтаниям помешала нагрянувшая в родной Очаков холера. Много кого прибрала. Из всех Морошкиных только Лавр с Данилой на белом свете зацепились. К добру ли, к худу ли – это ещё как посмотреть.       Может, к худу, потому что жизнь слишком уж резко поменялась. Данила всегда был скор на выдумку, думал сперва, куда б податься – в «Ростов-папу» или в «Одессу-маму». Рассудил, что незачем тащиться неизвестно куда, лучше поискать удачи там, где поближе. Так и доковыляли до Одессы, где и нашли себя на поприще карманников. Крайне удачливых и умелых, надо сказать.       Благо, в таком городе, как Одесса, всегда найдётся, чем поживиться – как-никак, крупный порт, товары и звери почти со всего света. Так что хватало всем. Правда, раз на раз не приходится – братья с утра бродили облюбованным местам, от улицы к улице, но пока так и не приметили себе жертву.       Лавр уже начал откровенно зевать и томиться, когда Данил хлопнул его по плечу, кивнув куда-то в сторону.       - Глянь, братец, – улыбнулся тигрёнок. – Вродь рассвело уже давно, а у нас тут сонная тетеря.       Данила всегда так приговаривал, когда заметит кого-то зазевавшегося, кто утратил бдительность и чьё добро буквально само просилось в руки. Лавр глянул, куда кивнул брат, и правда – топает себе прямым ходом к Привозу** пёс с чёрной, что уголь, шерстью.       - И цепочка из кармана. Вона, вишь? – поддакнул Лавр, на всякий случай не став показывать пальцем. В самом деле, у торопыги-приказчика явно выглядывал конец цепочки из бокового кармана, определённо серебряной. Видать, приезжий – кто ж из местных будет такую ценность в брюках хранить, а не во внутреннем кармане.       Казалось, само провидение подавало братьям шанс – у самой черты рыночной площади, где кирпичное ограждение прерывалось широкой аркой, приказчик свернул в сторону, решив прикупить у одного уличного торговца бутерброд, а у другого, что зазывал народ тут же – и стакан лимонада. Пока чёрный пёс рассчитывался, отойдя чуть в сторону, братья решили пустить в ход непыльный план: хитрый Лавр создаёт кутерьму, а ловкий Данил утягивает цепочку (и, возможно, то что на ней) из кармана ротозея. Просто и эффективно.       Сперва, чтобы менее приметно было, разбрелись в разные стороны и стали подходить к псу с разных сторон. Благо, тот особо не торопился: откусит немного от бутерброда, прихлебнёт лимонада да о чём-то переговаривается с торгашом, что продал ему закуску. Болтает себе, пока в бок не тюкнется малец – видать, на ходу пересчитывал мелочь перед походом по торговым рядам, вперёд не глядит, вот и угодил Михаилу Романовичу прямо в бок.       Оба почти синхронно ойкнули, кунхаунд едва не вылил напиток себе на пиджак, но понять ничего не успел. Перед этим как раз звякнуло что-то, так Лавр испуганно и заголосит:       - Православные! Кто рупь серебряный обронил?       А ещё так подгадать постарался, чтобы мимо народу шло побольше. Естественно, желавшие разжиться серебряником тут же кинулись на зов, едва не припечатав к ограждению и ничего не понимавшего Михаила Романовича. Тут ещё какого-то мальчишку едва не сшиб. Тот затараторил извинения, так что кунхаунд решил ретироваться – тем более, что всё-таки не удержал стакан и плеснул себе немного на рукав.       Но главного Данилу достичь всё же удалось – пока до пса доходило, что за толкотня возникла на ровном месте, тигрёнок цепочку-то у него и умыкнул одним изящным движением. Ну а Лавру осталось только доиграть ошибку – дескать, напутал, крикнув про рубль, когда на земле нашли только четвертак серебряный.       Впрочем, притворяться и играть в «недоглядел» было для братьев делом привычным. Как игра заканчивалась, требовалось поскорее уйти подальше. У Привоза Лавр с Данилом расхаживали не впервой, а потому спокойно, не сговариваясь, ушли с места удавшейся шалости порознь – опять же, чтоб не подумал кто, что они тут не спроста.       - Ну, что у тебя? – встретившись чуть поодаль от рынка, осведомился Лавр, поправляя свой картуз.       Вместо ответа Данил бросил ему в ладонь сегодняшнюю добычу – небольшой серебряный медальончик с золотой каймой. На крышечке не то гравировка, не то чеканка искусная, а в центре каким-то диковинным чёрным камнем выложен цветок. Повертев немного, смогли найти, как открывается крышечка. Обычно в такие штуковины помещали какую-нибудь картинку – образок святого, портрет мамули или же дамы сердца. Однако внутри ничего такого не оказалось – или выпала картинка, или не вставили ещё. Внутри только была небольшая потёртость да странный восьмиконечный крест с подписью, но написано было не по-русски, так что Лавр с Данилой не поняли.       - Жаль, не полностью золотой, – заметил Лавр, ещё немного повертев находку в руке и проведя пальцем по каменному цветочку на крышке. – И что за камень такой, не пойму. Брильянт или не брильянт...       - Да навряд ли брильянт, у него другой блеск, – почесал за ухом брат. – Да не суть, вещица всё равно ценная, серебро всё-таки. Да и давний наверняка, а серебро давнее всегда в цене. – он призадумался и в глазах у него загорелись огоньки. – За такое и «красненькую» поднять реально, либо пару «синеньких»***.       - Не лихо ли загнул? За золото «красненькую» ещё можно...       - Да ладно тебе. Главное убедить, что вещица давняя, вон ещё золотишка-то добавили, а камень – редчайший. Глядишь, окажется кто-то щедрый.       Теперь братья-тигрята стали гадать, куда бы податься, чтобы повыгоднее продать находку. Поначалу Данил предлагал податься на Молдаванку**, найти там знакомого, скупавшего краденное и весьма неплохо за это платившего. Лавр тут же стал возражать, мол, не доросли мы ещё, не той ещё масти, чтоб с настоящими молдаванскими дела вести. Вместо этого предложил заглянуть в одну небольшую лавочку неподалёку, попытать счастья с тамошней хозяйкой.       - Дошёл до меня недавно слушок, что, если с этой барыней договоришься, тоже не обделит денежкой, – говорил тигрёнок.       - Прям барыня? – усомнился Данил.       - Не говорили точно, но явно при капитале.       Данил сомневался долго. Да и Лавр тоже схитрил – чтоб не терять времени на препирательства, сознательно умолчал, какие слухи ходили про хозяйку лавочки, куда он предлагал пойти. А говорили про ту барыню самое разное – что она не то купеческая дочь, не то из семьи заводчика, но живёт сама по себе. Вроде как невероятного ума и при том недурна наружностью. Но говорили о ней не только из-за этого. Не смотри, говорила молва, что из богатеньких – за себя постоять ещё как может, незнамо где научилась каким-то особым приёмам. Захотел ей как-то один особо смелый пригрозить ножиком, чтобы ценности или денежки из ридикюля отдала, так эта самая мадама в миг перо у него из руки выбила, а потом и приложила до потери чувств. Видать, била или надавила как-то хитро, что не уследишь – так тот смельчак потом с чугунной головой в полицейском участке и проснулся. Но если заявишься к ней с миром, так ничего дурного не сделает       - Ну ладно, уломал, – поддался на уговоры Данил. – Только, чур, болтать с хозяйкой будешь сам, – усмехнулся и добавил. – У тебя одёжа получше, за приличного зверя вполне сойдёшь.       Лавр хмыкнул, но возражать не стал. Любишь, как говорится, медок – люби и холодок.       Путь их лежал в соседний квартал, где в одном из недавно отстроенных домов с эркером расположилась «Лавка старинных чудес Серафимы Граниной». Заведение не отличалось размахом, занимая не самую большую комнату на первом этаже, плюс ещё подсобка с несгораемым шкафом для выручки и особо ценных товаров. Зато оно вполне отвечало складу ума его владелицы, нашедшей таким образом, как совместить собственную тягу к истории и развитую семьёй коммерческую жилку.       Про владелицу лавки – молодую золотисто-рыжую салюки Серафиму Гранину в самом деле время от времени рассказывали разные истории. Однако при первом взгляде вряд ли бы кто признал в высокой, стройной и обходительной особе с выразительными глазами медового цвета главную героиню тех самых историй, в которой её кто-то наградил пафосным прозвищем «Чудо-женщина». Может, в знак восхищения кто придумал, а может подшутить хотел – сказать было трудно.       Тем не менее, Гранина смогла найти свою нишу в антикварном деле – лавка не приносила баснословных барышей, как в лучших домах столицы или в крупных салонах города, где можно было сыскать подлинные раритеты, но давала достаточно, чтобы салюки могла жить в достатке.       Как раз, например, удалось выгодно продать каминные часы с богато украшенным бронзовым корпусом. Покупатель, представительный шотландский сеттер, подыскивал предметы интерьера – обставлял апартаменты после ремонта, для чего бы подошло что-нибудь из эпохи Наполеона III. Предложенный Граниной экземпляр господина полностью устроил, тот почти не стал торговаться и выложил сорок пять рублей, так что в хорошем расположении духа остались обе стороны.       - Были б все столь же радушны и щедры, мы бы с тобой позволили себе каникулы в Ницце, – мечтательно вздохнула Серафима, пересчитав ассигнации и сложив их в кассу. – Ну а так, почти покрыли месяц проживания в нашем уютном гнёздышке, – и достала из-под прилавка веер, хоть немного спасавший от духоты.       - Вариант весьма неплохой, – кивнула её верная компаньонка и помощница, рыже-палевая собачка Аямэ Юкито, которой и были обращены эти слова. Сняв висевший на шее бумажный веер, она тоже стала пытаться хоть сколько-то освежиться. – Ницца же во Франции, если я не путаю? Всегда держу в голове твои воспоминания о поездке в столицу этой страны, как тебя очаровал этот город, моя госпожа. Так что тоже не откажусь воочию увидеть то, что тебя так очаровало.       Серафима всегда улыбалась в такие моменты. Она в самом деле в 1890 году посетила прекрасный Париж, впервые побывав за пределами родной страны, и была крайне очарована французской столицей. Но вряд ли для неё что-то могло сравниться с путешествием в далёкую Японию в следующем году – ведь именно там она волей случая встретила Аямэ, которая затем решила последовать за Серафимой в Россию. Для всех эта низенькая, но бойкая и честная девушка была телохранительницей и образцовой служанкой – «вернейшим вассалом», как называла себя сама акита-ину, но для Серафимы не было существа ближе, чем Аямэ. Ещё в японской Нагое она навсегда покорила душу и сердце салюки.       Впрочем, это уже были дела дней прошедших. Вернувшись в здесь и сейчас, акита сложила веер и достала из-под прилавка сегодняшний номер «Одесских новостей». Пока выдалась свободная минутка, Аямэ решила посвятить её языковой практике, что Серафима всецело поощряла.       В Японии они провели четыре с небольшим года. Часть этого времени Гранина посвятила не только созерцанию и изучению ни на что не похожей японской культуры, но и языка империи Восходящего солнца. Это было, мягко говоря, тем ещё испытанием и стоило Серафиме не одного вечера с головной болью, и поначалу она говорила по-японски так неумело, что Аямэ морщилась.       Но сам факт того, что «гайздинка», то бишь чужачка, проявила такой интерес и такое почтение к культуре её родной страны, невероятно подкупил Аямэ. Поэтому, когда они уже перебрались в родную для Серафимы Одессу, японка поставила себе цель выучить родной язык госпожи в качестве ответной признательности. Оказалось, это столь же непросто, как и Серафиме с японским – в нём не было, например, буквы «л», и поначалу Юкито тоже могла выражаться только с невероятным акцентом. Например, описывая нефритовые бусы, у неё получалось что-то вроде «Тякие зерёные сярики на нитотьке», а полюбившиеся ей бублики долго обзывала «бубрики». Но за четыре года, проведённые в Одессе, Аямэ поднаторела, акцент стал пробиваться только в минуты волнения или когда акита была сбита с толку.       Одним из способов поддержания навыка разговорной речи было чтение вслух, например, газетных статей, чем Аямэ и решила заняться. Ещё и тему госпожа наверняка одобрит.       - Одесса, 8-го августа 1899 г. «Крестьяне-гласные», – прочитав заголовок статьи, акита принялась неторопливо читать, изредка прерываясь на вызывающих затруднения словах. – «Столичные газеты передают в высшей степени важное известие, что по предложению министерства внутренних дел в земское положение предполагается внести поправку относительно избрания крестьян в гласные. Проектируется предоставить каждой волости право иметь своего представителя в земском собрании и для этой цели избрать двух лиц – гласного и кандидата к нему.       Нисколько не будет преувеличением сказать, что вся 50-миллионная крестьянская масса земской России с момента введения Положения о земских учреждениях 1890 г. стояла в стороне от земского самоуправления. Крестьян-гласных знало старое земское положение; новое же положение, допуская участие крестьян в земских собраниях, обставляет их избрание такими условиями, при которых называть их гласными можно с большой натяжкой. Земское положение 1890 г. разрешает крестьянству избирать только кандидатов в гласные; назначать же гласных должен губернатор из числа кандидатов по своему личному выбору. Такая постановка дела, противоречащая самому понятию о гласном, как представителе населения, имела последствием и то, что практика выдвинула вопрос о лишении законодательным порядком волостных старшин права быть гласными. Собственно говоря, такое лишение не согласно с духом земского положения; но при условии назначения гласных от крестьян, оно является необходимым требованием жизни. Начальник губернии, на которого возложен выбор гласных из крестьянских кандидатов, не имеет, конечно, никаких данных, чтобы отдавать одному кандидату предпочтение перед другими. Приходится за этим обращаться к земскому начальнику, который, понятно, высказывается за такого кандидата, в котором он всего более уверен, как в своём верном помощнике...».       Она немного прокашлялась от начавшего пересыхать горла. Серафима сделала шаг в сторону к полке, где были припасены два стакана и сифон с водой.       - Может, небольшая пауза? – предложила она верной служанке, вручив наполненный водой стакан. – Тему актуальную выбрала, умница, но это не к спеху.       - Всё в порядке, – уверила её Аямэ, сделав пару больших глотков. – Шрифт просто мелкий, да и стоит читать помедленней, – она немного проглотила окончание последнего слова, но Серафима кивком дала понять, что послушает дальше.       - «... Такую уверенность земский начальник может иметь только по отношению к волостным старшинам и поэтому почти все крестьянские комплектуются из этой категории волостной администрации. А так как такой однообразный состав крестьянских гласных для земского самоуправления не может быть желательным, то на сцену был выдвинут вышеупомянутый вопрос о лишении волостных старшин права быть гласными.       Теперь этот вопрос сам собой сходит со сцены, и вместе с этим устраняется и вообще двусмысленное положение крестьян в роли избирателей земских гласных, так как проект министерства внутренних дел говорит не о выборе кандидатов в гласные, а о выборе самих гласных. Таким образом, в этом отношении проект возвращается к старому положению о земских учреждениях. Но вместе с тем он делает важный шаг дальше».       Тут уж Серафима решила всё-таки пожалеть японку, мягко кашлянув и жестом показав, что зачитывать всё целиком не требуется. Но при этом вновь похвалила за выбор темы. Аямэ уже давно поняла, что её госпожа не из тех, кто игнорирует вопросы о судьбе родной страны. Да и сама салюки это не отрицала – так уж сложилось, что она всегда живо реагировала на подобные новости и рассуждала о тех или иных нововведениях в российскую действительность.       Правда, её из-за этого едва не приняли за нигилистку: Гранина не стеснялась поддерживать идею народного представительства и парламента, а не сосредоточения власти в руках одного лишь государя. Но при этом и полиции предъявить вдумчивой салюки было нечего – за обновление-то высказывалась, но в связях с бомбистами замечена не была, да и сама не разделяла их методы. Светлое будущее и равные права для всех, говорила Серафима, не принесёшь взрывами и пулями.       - Да, в кои-то веки их высокопревосходительствам, господам министрам, в головы светлая мысль пришла, – тоже сделав большой глоток воды, Серафима подпёрла голову руками, размышляя вслух о прочитанном. – Не все проблемы можно решить из центра, России бы на путь самоорганизации встать, – ещё глоток. – Или, например, подсуетиться о введении всеобщего образования. Как сейчас помню, нам про государя Николая I рассказывали на уроках истории, как он не стеснялся Турцию за глаза называть «Больным зверем Европы». Только этот «больной зверь» провёл закон о всеобщем народном образовании, ещё когда у нас предыдущий государь здравствовал. У нас такого замечательного закона до сих пор нет. А мы-то чем хуже? Мда... Странная всё-таки особа, Россия.       - Но с характером, как ты не раз говорила, моя госпожа, – решив, что Серафиму может одолеть уныние, Аямэ отложила газету, взяла её ладонь, второй рукой начав мягко поглаживать. – Странная, не всегда понятная, но от этого не менее интересная.       Серафима почти сразу оттаяла. Столь незатейливый жест, как прикосновение мягких ладоней акиты неизменно её успокаивал, как и голос. Пусть Аямэ и не всегда чувствовала себя комфортно на новом месте проживания, но о том, чтобы госпожа ни в чём не знала стеснения, в том числе была в добром расположении мыслей, следила с неизменным вниманием. Серафима, в свою очередь, не забывала старательную Аямэ всячески отблагодарить.       Благодарности, однако, подождут до вечера. Коротенькой трелью ожил колокольчик, звонивший при открытии двери и оповещающий о приходе нового посетителя. Аямэ тут же отошла на полшага, приняв благообразный вид, Серафима поправила платьице и выпрямила спину, готовясь сперва дать очередному посетителю консультации, а потом и убедить в оправданности цены.       Хотя поначалу могло показаться, что подобная важность была преждевременной – в лавку вошёл юный амурский тигр, парнишка, которому на глаз было лет шестнадцать-семнадцать. Одет же он был вполне прилично: плисовый картуз, тёмно-синяя косоворотка с поясом того же цвета, слегка потёртая жилетка и штаны, заправленные в видавшие виды сапоги.       Этот щёголь вполне мог сойти за мещанина среднего достатка, но приглядевшаяся повнимательнее Серафима заподозрила, что под благовидной наружностью вполне мог оказаться начинающий воришка. «Небось, цену себе набивает, чтоб на Молдаванке побыстрей своим стать» – предположила Гранина.       Для неё подобное не было в новинку. «Жемчужина моря» была притягательным местом для преступников всех мастей. Серафима из общения с другими антикварами и деловыми зверьми давно уяснила: одесские бандиты действовали креативно и находчиво, грубая сила у них была не в почёте, да и старались обходиться без жертв. Ещё, как видно, начинали с молодых когтей.       - День добрый, сударыня, – поздоровался тигрёнок, манерно приподняв картуз.       - И вам день добрый, юноша, – ответила Серафима, сложив пальцы в замок и не сводя с юнца пристального взора. – Чем могу быть полезна?       - Желаю кой-чего продать, – улыбнулся ей в ответ Лавр, запустил ладонь в карман, прошептал «Во-от» и выложил на прилавок тот самый медальончик. – Вы же как раз по этой части?       «По этой – это по скупке краденого? Ты ошибся адресом, дружочек» – хотела было одёрнуть его Серафима, но почему-то не стала. Подозрения по поводу того, откуда у полосатого могла взяться столь неплохая вещица, до конца не исчезли.       - Дедушка имел собрание таких вот красот, – продолжил Лавр, излагая заранее сочинённую для антикварщицы историю. – Много по свету колесил, отовсюду собирал всякие разности. Эту, например, у какого-то мусье французского выторговал. Беда только, что дедуля Богу душу отдал не так давно, – он вздохнул, осенив себя крестным знамением. – А маменька говорит, всё уж дедово серебро нам без надобности, продадим кой-чего.       Уже взявшая медальон в руки, Серафима выслушала душещипательную историю, не став перебивать. Всё ещё не слишком убедительно, чтобы разувериться в способе добычи юнцом такого изделия, так что салюки решила повнимательнее изучить предлагаемый товар.       Принесённый Лавром медальон оказался, с одной стороны, вещью слегка заурядной – сантиметра четыре размером (почитай, вершок), явно не полуторавековой давности, но и не новоделка. В паре мест виднелись царапины и потёртости, в том числе и на золочёном ободке. Внутри же – эмалированный мальтийский крест, на котором виднелось латинское изречение: «Fortes fortuna adjuvat».       Но при этом выполнен был медальон крайне недурно: серебро 900-й пробы, не меньше, как и золото для позолоты. Уж в этом Серафима, не первый год пребывавшая на антикварной ниве, не сомневалась. За качество чеканки она мысленно сделала комплимент мастеру – итальянская работа, должно быть. Больше всего ей приглянулась вставка на крышечке – изящная роза, составленная из кусочков чёрного как смоль оникса. Серафима поймала себя на мысли, что малахитом, жадеитом или лазуритом её уже вряд ли удивишь – немало повидала, хоть и очень красивых, – а вот оникс она видела не часто. И как же прелестен.       - Хм, какая любопытная вещица, – с щелчком закрыв крышку медальона, кивнула сама себе Серафима, переключив внимание на тигра. – И на сколько предлагаешь вознаградить... Забыла спросить, как к вам обращаться, юноша?       - Лаврентий я, – слегка встрепенулся полосатый, решив немного приукрасить своё настоящее имя, затем снова придал себе важный вид и заложил руки за спину. – Лаврентий Петрович. А за серебро это, я подумал, двенадцать с полтиной не зазорно выложить. Вещь-то, почитай, с историей, ещё из чужого края. Оттуда что попало не везут.       «Двенадцать с половиной, – переглянувшись с Аямэ, мысленно присвистнула Серафима. – Ты, я погляжу, на мелочи не размениваешься. Впечатляет».       Не смотри, что клиент далеко не великовозрастный. С ходу стало ясно, что предстоит поторговаться. Гранину медальон заинтересовал, но явно не за двенадцать с полтиной. Но и настаивать она умела.       - Лихо, Лаврентий Петрович, – усмехнулась салюки, подбросив медальон в ладони. – Да только столько вряд ли дам. Вещь знатная, но не настолько.       - А чем же она для вас незнатная? – надулся тигрёнок.       - Сам погляди: царапки — вот тут, на обороте есть, почернело кое-где серебро, почистить не помешает. Да и история у неё может быть не такая давняя...       - Обижаете, сударыня... А вас как звать-величать?       - Серафима Андреевна. Но за медальон готова дать девять-семьдесят пять.       Юный клиент всплеснул руками. Сразу два с лишним рубля скинуть! Да уж, непростая попалась барыня.       - Ну полно вам, Серафима Андреевна, эта вещица ещё Бонапартия наверняка помнит! – стрельнув взглядом по сторонам, Лавр вздохнул. – Ну хорошо, одиннадцать с половиной. Как от сердца рубль отрываю.       - Вряд ли из эпохи Бонапарта. Не новьё, но и не старьё. И вообще, вдруг ты этого «Бонапартия» где-нибудь на барахолке за трешницу урвал, а то и вовсе у кого умыкнул...       - Да ну что вы, Серафима Андреевна, всё своё – мой вам крест! – с жаром возразил Лавр, перекрестившись ещё раз.       Настырный, поняла салюки, этого у него не отнять. Должно быть, это её в некоторой степени впечатлило. Раз уж вещица не совсем уж полное барахло, можно и навстречу пойти. Гранина открыла кассу, достав «красненькую», выставив предложение сойтись на десятке рублей. По Лавру было видно, досадно парню, хотел побольше выручить за находку. Но полосатый убедился: тоже упорная барыня, своего не упустит.       - Эх, ну ладно, уговорили, Серафима Андреевна, – согласился Лавр, протянув руку, но сперва для того, чтобы закрепить сделку рукопожатием, только затем уже взял заветную «красненькую».       - Выше нос, Лаврентий Петрович, – улыбнулась Серафима. – Наверняка у дедушки вашего ещё немало подобных редкостей. Глядишь, сыщется настоящий клад – до конца дней в богатеях проходите.       Лукавила, конечно, но не пожелать клиенту удачи было не в её правилах.       - Бог даст – свезёт. – пожал плечами тигрёнок, коснувшись затем козырька картуза, попрощался и удалился.       - Какой бойкий попался, далеко пойдёт, – усмехнулась салюки, дважды подбросив побрякушку в ладони. – А уж какую историю этой штучке придумал – я чуть не прослезилась.       - Есть такое, – кивнула японка, затем протянув Серафиме руку. – Могу ещё раз взглянуть, госпожа?       - Да, конечно.       - Думаете, юноша соврал, и украшение это он добыл нечестно?       - Как пить дать. Это ж Одесса, тут народ особенный, изобретательный. Подумала сначала, что из мещан юнец, да только, если у него родня столь обеспеченная, что ж не выучили как следует? «Бонапартий» или «мусье» вместо мсье станет или невежа говорить, или неграмотный, кому нравится так слова переиначивать. Так что по-любому свистнул у кого-то.       - А здесь что написано, госпожа? – полюбопытствовала Аямэ, показав Серафиме раскрытый медальон и указав на изречение на крестике внутри. – На латынь похоже.       Аямэ, надо сказать, и без того была великолепно образована – японская виконтесса, на которую аките посчастливилось работать служанкой, решила похлопотать как следует, так что помощница стала образованной на европейский манер. Видимо, латынь в японской образовательной программе была не в чести, так что Серафиме свою служанку было грех винить.       Это очень помогло, когда два одиночества впервые встретились в Японии: Серафима тогда о японском языке даже не имела представления, Аямэ – о русском, так что обеих выручало знание английского. Стыдиться Юкито было не за что.       - «Фо́ртэс форту́на а́дйуват», – воспользовавшись оставшимися с гимназии навыками, прочитала Серафима. – Да, латинская поговорка, означает «Смелым судьба помогает».       - Хорошо сказано. Как хокку.       В итоге решили занятный медальончик себе оставить. Гранина часто так делала – время от времени из числа антиквариата, что приобретала для своей лавки, два-три экземпляра откладывала. Старалась выбрать что-нибудь, что места поменьше занимает – квартирка, в которой она с акитой жили, размахом не отличалась. Чему-то из отобранного доставалась роль подарка семье, родственникам или друзьям.       Остаток рабочего дня прошёл относительно тихо. Во всяком случае, больше таких примечательных и подозрительных посетителей, как щеголеватый «Лаврентий Петрович», в «Лавку старинных чудес» не заявлялось. Удалось разве что неплохо продать три репродукции японских гравюр – тоже осталось у Граниной увлечение после того путешествия, – неплохой чернильный набор да пару резных рам для картин.       С последними, правда, всё-таки вышло самую малость обидно – долго препирался покупатель, енот в сероватой визитке (тоже, видать, в городе недавно или приехал по делам), упёртым оказался, не хотел предложенную хозяйкой лавки цену давать. Так уж и быть, пришлось на уступку пойти и снизить ценник. Серафима поохала, но отнеслась к этому по-философски: не всем же быть сама щедрость, как тот сеттер. И такие бывают.       Так день рабочий и пролетел. Без пятнадцати семь стали сворачиваться: Гранина пересчитала дневную выручку, что нужно оставила в несгораемом шкафу, остальное в ридикюль переложила – на днях нужно будет за квартиру с хозяйкой доходного дома рассчитываться. Юкито старалась не меньше. Прибралась, по указке госпожи нужные товары в том же шкафу заперла, а потом и входную дверь. Можно было со спокойной душой идти домой, благо, до него было не так уж далеко – иной раз обходились без поездки на трамвае.       Сегодня был как раз один из таких дней, так что на сэкономленные копейки салюки с акитой решили немного себя побаловать порцией мороженого – свезло набрести по пути на уличного торговца при телеге с холодильным ящиком. «Мороженое с вафлей» красовалась с боку надпись.       - Всяко-разно морожено будет, сударыня, выбирайте, угощайтесь! – зазывал торговец. – Не пожалеете.       - Какое будешь? – спросила свою спутницу Серафима, отсчитав нужное количество мелочи.       - Пожалуй, фисташкового.       - Один шарик фисташкового, – салюки сперва повторила заказ Аямэ, потом уже выбрав для себя: – и один клубничный.       Хорошая, всё-таки вещь, вафельный рожок, думалось Серафиме, на пару с Аямэ наслаждавшейся прохладным лакомством. Неплохое совмещение приятного с полезным – и на посуду, даже одноразовую, продавцу не придётся тратиться, а покупателю вкусная добавка к самому мороженому.       Как бы между прочим вспомнилась и тема про место проведения отпуска. Серафима часто мечтала отправиться в путешествие, пусть и не за границу. А уж в компании очаровашки Аямэ было бы и вовсе путешествие мечты. Сама акита тоже предлагала такую затею, ещё и со скрытым смыслом, намекая на идею выбрать временем вояжа не лето, а осень – хотела сделать госпоже подарок на день рождения. У Серафимы он был 25 октября.       - В Великом Новгороде было красиво. Вспомнилось что-то, – осторожно откусив немного мороженого, вспоминала салюки. – Может, ещё раз с тобой съездим? На Ярославово дворище полюбуешься, вместе прогуляемся по Кремлёвскому пляжу. Или к Владычной палате сходим.       - Звучит очень неплохо, но я доверюсь твоему выбору, – учтиво ответила акита. – Где хорошо госпоже – хорошо и мне. И когда хорошо.       Серафима хихикнула. Ох уж эта Аямэ, прелесть. Её средь ночи разбуди, первым делом о ней справится. Издержки японской дисциплинированной натуры. Ей бы научиться отдыхать, быть не столь категоричной к себе. А то порой за сущие мелочи предлагала себя таким карам подвергнуть, что хоть стой, хоть падай.       - Хотя, лучше выбрать место, новое и для меня, и для тебя, – отгоняя эти дурные мысли, предложила Серафима. – А давай в Казань в августе-сентябре дунем? Много хорошего о ней слышала. Полюбуемся вместе на татарскую столицу.       Ответ, впрочем, последовал примерно тот же. Для Серафимы куда важнее было то, что Аямэ в этом была искренней. Раз уж оставляет за госпожой право выбирать – пускай. Исполнительная японка и так последовала за Граниной на другой край глобуса.       За подобными «поболтушками» обо всём на свете, хорошо отвлекавшими от рутинных или малоприятных мыслей, путь до дома прошёл незаметно. Местом проживания для себя и Аямэ выбрала доходный дом Клеймана на Ланжероновской, 5 – углу улицы Пушкинской, где они и снимали двухкомнатную квартиру, на двоих обходившуюся в сорок рублей в месяц. Благо, Аямэ оказалась девушкой непритязательной, а Серафима – рациональной: Гранина не горела желанием разоряться на дом барского типа в 4-6 комнат. «Куда мне столько?» – был лаконичный ответ.       Салюки уже потянулась было к дверной ручке, как входная дверь распахнулась и перед девушками воздвиглась могучая фигура Алексея Ермолаевича – чёрно-белого алабая, состоявшего при доме дворником.       Серафима хоть и была не робкого десятка, но от внезапно распахнувшейся двери непроизвольно ойкнула и отшагнула назад, чем на момент ввела алабая в замешательство.       - Прощения просим, Серафима Андревна, – поспешил извиниться тот за небольшую оплошность. Следом взгляд его перескочил на Аямэ. – И вам конбанва́, Аяма Кацуровна, – малость топорно выговорил он пожелание доброго вечера, расплывшись в улыбке.       Не могла сдержать улыбки и Серафима. А ведь поначалу, когда только переехали, на гостью из Страны Восходящего солнца посматривали по-всякому: кто с любопытством, а кто и с недоверием. А Серафима, помимо того, что выучила язык своей служанки, также решила не посягать на её религиозную свободу – акита успела всецело доказать свою преданность, исполнительность, и что вера на это влияет ровно никак. Так что Аямэ осталась буддисткой. «Какая вам разница, какой она веры? – активно оспаривала пересуды Гранина. – Против православных она слова худого не скажет, переходить в свою веру не агитирует, так что и вы её не трогайте с этим. Она моя служанка, так что я смотрю на то, как хорошо она свою работу выполняет. Открою вам секрет – хорошо выполняет. Так что остальное мне не-важ-но». Соседи и знакомые разводили руками, но спорить переставали.       Ещё одной проблемой поначалу было то, что многие долго не могли нормально запомнить, откуда Аямэ родом. Среднего роста собачку необычной для Одессы наружности – карие глаза, рыжая шерсть и закрученный калачиком хвост – по незнанию звали то татаркой, то китаянкой. Так что Серафиме пришлось проявить терпение.       И терпение это окупилось. Спорить с разумными доводами Граниной хотелось всё меньше, да и сама Аямэ вызывала не меньше симпатии, чем её покровительница – открытая, честная, отзывчивая, только слегка застенчивая. Так что за четыре года к необычной соседке все уже привыкли, а кое-кто, как тот же Алексей Ермолаевич, даже заучил некоторые японские словечки, вроде «Коничива» («Здравствуйте»), «Охаё» («Доброе утро») или «Конбанва» («Добрый вечер»).       Обменявшись приветствиями с дворником Алексеем и в паре слов рассказав, как прошёл день, Серафима пожелала ему хорошего вечера, поднявшись вместе с Аямэ на второй этаж в свою квартиру. Серафима облегчённо выдохнула – вроде работа не самая напряжённая, а порой всё же утомляла. Аямэ сперва помогла госпоже с гардеробом, тут же спросив, чем может быть полезна, на что получила ответ:       - Будь добра, организуй нам ужин, милая. Проголодалась что-то.       - Сегодня будут драники или овощи тушёные?       - А давай баклажаны с овощами потуши.       - Сделаю.       Дополнив ответ небольшим поклоном (скорее просто наклонив вперёд голову), Аямэ стала хлопотать в выделенном под кухню углу. Серафима, вернувшись в гардероб, забрала с вещевой полки небольшую пачку писем, которую акита положила там перед входом в квартиру.       Ужин она прождала, присев на любимую софу в просторной, уютно обставленной гостиной. Сейчас уже занялись сумерки, но в дневное время два больших окна впускали в комнату достаточно света, добавляя комфорта. Центр комнаты занимал стол с двумя парами стульев. Гостей у Серафимы редко бывало много, поэтому обходилась она всегда именно таким количеством – один себе, один Аямэ, а оставшиеся два для гостей. Остальные могли разместиться на поставленной у стены софе, слегка потёртой, но не растерявшей своего удобства.       Справа от софы стоял небольшой книжный шкаф из морёной лиственницы и торшер подле него. Серафима любила читать, вечер за томом Конан Дойля, Немировича-Данченко или социалиста Луи Блана под чашечку чая гёкуро, купленного Аямэ, был для неё настоящей отдушиной.       В оформлении тоже не обошлось без влияния впечатлений, оставшихся у Фимы от пребывания в Японии: на специальных настенных креплениях красовались японские мечи катана и вакидзаси, одну из полок книжного шкафа украшали два небольших флажка Российской и Японской империи, а на стене Серафима решила разместить репродукцию японской гравюры с изображением Фудзи, величественного вулкана с острова Хонсю.       Следом за гостиной была спальня. Размерами вторая комната была скромнее первой, но тесной Серафима её не считала. Основным убранством спальни была удобная двуспальная кровать. Аямэ, сохранившая преданность ряду японских традиций, при переезде взяла с собой футон – толстый хлопчатобумажный матрас, – но Серафима сразу сказала, что её подруга спать на полу не будет. С правой стороны кровати, где обычно спала сама салюки, стояла новенькая прикроватная тумбочка, на ней – электрический светильник. Над кроватью висела ещё одна картина с японскими мотивами, изображающая сад с цветущими сакурами, речку и мостик через неё, по которому неспешно прогуливались местные жители.       В дальнем углу разместили сдвоенный шкаф с вещами Серафимы и Аямэ и постельными принадлежностями. Между ним и кроватью вдоль стены расположился письменный стол с ящиками, за которым Серафима периодически работала – либо с бумагами по делам своей лавки, либо писала письма семье. Портрет семьи Граниных стоял тут же, как и совместный портрет Серафимы и Аямэ.       Была ещё ванная комната, дверь в которую была здесь же, в спальне, но она отдельной, третьей, не считалась. Пожалуй, лишь с этим Серафима решила позволить себе немного шика, выбрав квартиру с ванной и горячим водоснабжением.       - Всё готово, госпожа, – позвала Аямэ, наложив порцию тушёных овощей Серафиме и себе. Также посыпала обе порции зеленью и поставила рядом с каждой тарелкой соусницу с мирином, сладким рисовым вином, если госпоже захочется приправы к овощам.       - Приятного аппетита, ты тоже заслужила, – заняв своё место, пожелала ей Фима. Она не сомневалась, что акита была мастерицей на все руки, но убеждаться в этом на практике не надоедало. Когда они познакомились, Аямэ уже имела опыт работы служанкой, но готовка в её обязанности почти не входила, этому Юкито доучилась по своей инициативе.       Вот и сегодня она показала себя с лучшей стороны – овощи были подобраны свежайшие, хорошо потушены и буквально таяли во рту. И вкусно, и полезно. С такими овощами неплохо сочетался сыр, но Серафима решила, что докупят его на днях. Мирин оказался приправой ничуть не хуже.       Когда же дошла очередь до чая, решили вспомнить и про почту. Аямэ читала, от кого пришло то или иное послание, передавала Серафиме, а та уже более подробно изучала присланное, то и дело прихлёбывая ароматный зелёный чай. В первом конверте оказалась брошюрка с рекламой круизов пароходного общества «Кавказ и Меркурий». Гранина решила оставить, мол, вдруг всё же представится шанс реализовать мечту с путешествием пораньше, а Аямэ как бы между прочим добавила: «В октябре было бы хорошо». Другим посланием тоже была реклама, но уже призывающая скупать акции того же «Кавказа и Меркурия» и сулящая щедрые дивиденды. «Подумаем» – лаконично заключила Серафима.       А вот предложение давнего знакомого, доверенного* Христославникова, закупить для лавки партию самаркандских бронзовых и деревянных резных поделок она встретила с изрядным скепсисом.       - Брала уже несколько кинжалов из Ферганы, – объяснила салюки. – Были и хорошие, давние, а остальные на деле оказались просто состарены искусственно. Народ в Бухаре да Хиве изобретательный, а у меня там связей толком нет. Так что выходит та ещё лотерея.       А вот после следующего письма настроение самую малость ухудшилось, хоть и адресантом значилась мама, Ольга Сергеевна. Отношения с семьей у Серафимы были нормальными. Даже по части дел сердечных обошлось без скандалов и препирательств – начали догадываться родители, что раз за столько времени не сыскала Фима себе кавалера, не лежит к ним сердце, хоть и не затворница. Видать, достанется всё внимание служанке. Как говорится, речку вспять не повернуть и гору не перепрыгнуть По итогу лавры «красы, главной надежды и образцового наследника» отошли брату, Михаилу. Серафиме от этого было чуть легче, хотя, что называется, осадочек остался.       - «Твой отец на днях устроил очередную ревизию наших старых вещей. Оказывается, осталось ещё, что было уготовано тебе в приданое. Смогли выручить за это ещё сто пятьдесят рублей, – читала Серафима. – Знаю, ты привыкла полагаться на свои силы и стараешься обойтись без нашей помощи, но, может, всё-таки укажешь мне номер своего счёта, чтобы я смогла тебе подсобить? Всяко спокойнее нам обеим будет».       - Так может, лучше согласиться? – предложила Аямэ, заметив перемену в настроении госпожи. – Им не тяжело, и тебе легче будет. Не чужие всё-таки звери.       Пододвинув стул чуть ближе к госпоже и отставив свою чашку, она одной рукой осторожно взяла ладонь Серафимы, а второй начала нежно поглаживать её. Знала Аямэ, что этот простой жест помогает госпоже унять беспокойство. Пусть и одарена живым и обширным умом, красива, от наплыва эмоций это не страхует.       Серафима, сложив письмо обратно в конверт, теперь уже сама взяла акиту за руку, взглянула Аямэ в глаза и поблагодарила за поддержку. Просто опять накрутила сама себя на ровном месте, не обращай внимания.       - Тебе всё говорю: «Учись отдыхать, не накручивай и не воспринимай всё слишком серьёзно», а сама от этого так и не избавилась, – улыбнулась Гранина.       - Тебе не за что извиняться.       - Мне бы просто немного расслабиться, вот и всё. Давай-ка, набери мне ванны горячей, милая. Посмотри, если ещё осталась соль для ванны, добавь, – и, вернувшись в бодрое расположение духа, добавила: – Время для водно-расслабляющих процедур.       Была бы Аямэ из военных, нередко думала Фима, точно бы в такие моменты вытягивалась по струнке и салютовала бы. Вымыв посуду, акита тотчас ушла в ванную комнату, откуда затем послышались плескание набираемой воды да шелест бумажной упаковки – видать, всё-таки соль для ванны осталась.       Серафима, пока набиралась ванна, зашла в спальню, сложить всю полученную корреспонденцию в ящик письменного стола, разделась и сложила всю одежду в шкаф – пусть хоть немного Аямэ меньше хлопот будет. Когда же служанка приоткрыла дверь в ванную, сказав, что всё готово, Серафима дожидалась её на кровати, завернувшись в полотенце, которое она изящным движением скинула, после чего с блаженным выдохом погрузилась в расслабляющую тёплую воду.       Аямэ тут же пододвинула поближе к ванной небольшую табуреточку – пробовала сперва помогать госпоже с водными процедурами, сидя на коленях, но вместе со стальными ножками ванна получалось высоковатой. Так что для большего удобства акита раздобыла табуреточку. А ещё – банную рукавицу, которой провела сначала в воде, затем медленно по руке Серафимы, от ладони до плечика. Чуть погодя, повторила то же с другой рукой. После погрузила рукавицу в воду, и омыла Серафиме шею, нежно и обстоятельно.       Внутренний эстет Аямэ в такие моменты наверняка ликовал, особенно с тех пор, как Серафима отдала ей своё сердце. Уже привыкшая к европейским канонам красоты, Аямэ не могла налюбоваться природными дарами салюки: рост метр-восемьдесят, шерсть, похожая на прекрасный шёлк, а цветом – на отборный шафран, только на груди и плоском, без единого изъяна, приобретала кремово-белый оттенок. Медовые глаза были само очарование. Да и приятно-округлые Фимины бёдра и средняя по размеру грудь не шли ни в какое сравнение с её скромными формами да парой моти.       Разумеется, так думала не только Аямэ. При гимназии, где Серафима когда-то училась, работала художественная мастерская, где давали курсы начинающим живописцам, и Фиму трижды приглашали туда натурщицей для сюжетов на античную тематику. Не страдавшая замашками ханжи Фима охотно позировала нагой, но Аямэ знала, что лишь она заслужила не только лицезреть, но и касаться такой достойной отображения на полотнах красоты.       - Чудесно, просто чудесно, – шептала салюки, когда подруга намылила рукавицу душистым мылом и принялась натирать ей плечики, грудь, затем, передвинувшись, основательно намылила ножки. – Потри ещё спинку, пожалуйста.       Аямэ и рада стараться. Снова сдвинувшись к другому краю и устроившись у салюки за спиной, она ещё раз намылила мочалку, нанесла немного себе на ладонь и принялась плавными круговыми движениями натирать Фиме спину. «Вот уж у кого действительно золотые ручки, – думала про себя Серафима, украдкой стараясь глянуть за спину и мурлыча от удовольствия почти как кошка. – Из тебя бы образцовая массажистка вышла».       От навеянных старательностью Аямэ мыслей её отвлекло тихое постукивание металла о металл. Перед тем, как отозваться на сообщение подруги о готовности к водным процедурам, Фима всё-таки захватила с письменного стола медальон с каменной розой на крышке, обмотала его цепочку вокруг пальца. Вот и вспомнила, когда от неги потянулась, вытянула руки, и звякнула побрякушка о ванну.       - Извини, забыла о нём сказать, – хихикнула Серафима в ответ на удивление Аямэ и покрутила серебряным украшением на цепочке.       - Полагаю, всё-таки приглянулся медальон, – заметила акита. Гранина слегка пожала плечами.       - Может, и так. Всё-таки не совсем уж барахло вещица, – протерев ониксовую розу тыльной стороной ладони, Фима призадумалась. – Может, тебе подарю на день рождение. Хих, всё равно не слишком умею устраивать сюрпризы. Хотя... Не, тут же чёрная роза. Тебе бы больше красная подошла.       - Если бы я выбирала для тебя, – улыбнулась Аямэ. – Я бы поискала украшение с гибискусом – лучшим олицетворением твоей доброты и благородства.       Серафима сразу же почувствовала, как зарделись щёки под шёрсткой.       - Можно было и не вгонять меня в краску, – отвела та взгляд обратно на медальон, повернула его обратной стороной и осторожно поскребла когтем. – Хм. Почистить бы чутка. Глянь, нет ли у меня в прикроватной тумбочке шпильки или иголки, тут соринку бы убрать...       Аямэ встала, быстро вытерла руки и удалилась в спальню, откуда вскоре вернулась со шпилькой, дав её Фиме. Та, поблагодарив, начала осторожно пытаться выудить частичку засохшей грязи или почерневшего серебра. Однако, к своему удивлению, после нескольких попыток шпилька угодила в какой-то паз и медальон щёлкнул, раскрывшись, но не так, как открывался до этого.       - Что?.. – смутилась Гранина, присмотревшись к медальону. Вышло так, что теперь в раскрытом виде он делился на три части: сама крышка, часть с крестом и латинской подписью, а за ней была ещё небольшая полость, из которой едва не выпал клочок бумаги. Заинтересовалась и Аямэ, отложившая взятую было рукавицу и всматривавшаяся в находку.       - Кажется, тут отделение какое-то потайное, – сказала Фима. – У меня руки мокрые. Можешь глянуть, есть ли что-то в этой бумажке?       Кивнув, Аямэ ещё раз для верности вытерла руки, вынула из обнаруженного тайника клочок бумаги и развернула его. С виду это был квадратик вполне обычной белой бумаги, примерно в три с половиной сантиметра. Юкито осмотрела обе стороны, но нашла на этом листке лишь пять небольших отверстий, а также сделанную карандашом надпись. Сделана она была довольно странно: одна половина была написана вдоль одного края листа, вторая, которая почему-то была подчёркнута снизу – вдоль другого.       - Что здесь написано? – насупилась акита, повернув бумажку нужной стороной, чтобы Серафима тоже могла рассмотреть. Закрыв медальон, Гранина прильнула поближе, всмотрелась и проговорила в вполголоса:       - «Тех, кто достоин, рай ожидает... – затем чуть наклонила голову, и Аямэ повернула листок. – ... Тот, кто здесь лишний, горе познает». – взглянув на подругу, она ещё добавила: – Написано по-немецки.       - Что бы это могло значить?       - Самой интересно. Просто бумага с виду новая, явно моложе самого медальона. Это явно не от прошлого владельца. А юнец тот вряд ли бы до таких изящных мыслей додумался. – начала думать Фима. – Немецкому ещё мог в гимназии выучиться, в чём лично я сомневаюсь, но вот мысли про рай для достойных... Не, автор у этого изречения другой. – затем немного помолчала и, протяжно вздохнув, проговорила. – Вероятно, тут что-то не то...       Ещё поизучав бумажный квадратик, салюки разглядела с другой стороны ещё несколько строк, тоже написанных карандашом и тем же шрифтом. Первая, если быть точным, представляла собой какую-то тарабарщину, бессвязный набор букв латиницей. Как Фима ни пыталась, разобрать хотя бы одно слово, спрятанное в общем ряду, не получилось. Вторая же была более длинной и начиналась с единицы и двоеточия. Что могло означать это число, у Серафимы мыслей не нашлось.       - Положи это пока на мой стол, – попросила салюки.       Уже по окончании приёма ванной она, предварительно высушившись и вытеревшись при содействии Аямэ, облачилась в любимый халат и, вернувшись в спальню, попыталась немного позаниматься с загадочным посланием из медальона. Само украшение она тоже тщательно осмотрела в свете светильника, но никаких других потайных отсеков внутри не было. Найдя свободную записную книжку, Гранина обвела контур листка, расположение на нём точек и переписала все подписи.       Но с ходу ларчик, что называется, не открылся. Серафиме казалось, что в ряду букв явно должна быть какая-то последовательность, но какие бы варианты она не пробовала, чего-то путного не получалось. После двух выпитых чашек чая, салюки всё-таки решила отложить внеплановое занятие по тайнописи.       - Ох уж эта математика... – помотала головой Серафима, усевшись обратно на кровать, где её уже дожидалась Аямэ. – Дело наверняка в ней. А у меня мозги всё-таки больше под историю заточены, под запоминание дат и стилей артефактов. Манипуляции же с цифрами... Не хочу даже думать, а то голова разболится, ей-богу.       - И не нужно в таком случае, – оживилась Аямэ. – Быть всеведущим нереально. Как ни пытайся влить побольше воды про запас в один кувшин, что-то всё равно выплеснется.       - Как поэтично. Ну да ладно, это тоже может подождать до утра. Отдыхай, моя хорошая, – улыбнулась Фима, щёлкнув выключателем светильника. Комната наполнилась полумраком.       - Чудесных сновидений, возлюбленная госпожа, – по-японски пожелала Аямэ, кивнув головой.       Поскольку ночи в августе не отличались особой прохладой, а в комнате было достаточно тепло, Серафима сняла халат, повесив его на спинку стула, решив спать нагой. Как и Аямэ. Коснувшись её губ, Фима скрылась под тонким одеялком. Пару раз она нашептала себе под нос фразу про достойных, кого ожидает рай, но быстро выкинула загадку медальона с розой из головы. Пока можно было просто отдохнуть.

Что впереди? Змея шуршит

Иль сусел вылез из норы?

Не говорит высокая трава...