Кровные вассалы Дома Молний

Она справилась с собой. По крайней мере, входя в кабинет на первую лекцию, девушка совсем не волновалась. Осанка прямая, взгляд спокойный, движения уверенные — будто ничего не случилось. Кофта с высоким воротом не только скрывала укусы, засосы и не сошедшие до конца синяки — она стала её бронёй. Плотной, тёплой, непроницаемой. И прекрасно гармонировала с любимым зимним нарядом, будто так и задумывалось: минимум деталей, максимум сдержанности. Тот факт, что по возвращении домой в тот злосчастный вечер она увидела в своём доме все белые розы, какие только можно было купить на острове, никак не влиял на её отношение к случившемуся. Белые розы пахли слишком сладко, слишком навязчиво, будто пытались заглушить то, что уже нельзя было ни смыть, ни забыть. А дорогое бриллиантовое колье из красного золота с красно‑винными камнями Дара отправила обратно в магазин. Как решали вопрос с возвратом денежных средств — ей было безразлично. Пусть разбираются сами. Она стояла у окна, смотрела, как курьер уносит коробку, и чувствовала не триумф, не гордость, а пустоту. Не ту, что приходит после победы, а ту, что остаётся, когда понимаешь: ты просто убрала с дороги то, что не хотела видеть. Так совпало, что именно этот человек захотел поиграть в эту игру. Ему нужен был редкий зверёк, который не может сказать «нет» и готов выполнить любой каприз. Главное — не забыть заплатить. И если бы Лионель Робертович сразу зашёл с этой стороны вопроса, проблем бы не было. Она бы кивнула, приняла правила, отыграла свою партию и ушла. Без обид, без иллюзий. Но он зашёл с поцелуями и нежностью, с этим уютным вечером, где ей на мгновение показалось, что она — просто девушка, а он — просто мужчина, которому хочется быть рядом. И вот это она не могла себе простить. Больше всего её злило, что она ему поверила и провела в этой неге целый день, будто правда могла быть для него чем‑то большим, чем дверью в Этерну. «Такие люди будут встречаться на твоём пути», — повторяла она себе, как мантру. И так совпало, что при этом он — её завкаф. Проблема была в том, что Дара не продавала ничего, что могло понадобиться молодому оленю. Кроме Этерны, которой уже не было больше двух лет. Многие успешные и состоятельные хотели попасть в Этерну — далеко не у всех получалось. Сессии прекратились, осколки былой роскоши разлетелись по миру. И этот сильный мира сего нашёл свой осколок и взял, что хотел. Больше разговаривать было не о чем. Лекция, после которой шли практические занятия, была по новому предмету. И вёл её тот самый «небожитель» — Ойген Райнштайнер, прямой ставленник Лионеля Робертовича. Блондин северной внешности: светлые волосы, будто выгоревшие на полярном солнце, холодные голубые глаза, в которых не было ни намёка на улыбку. Он двигался по кафедре так, словно каждый шаг был заранее просчитан, а голос звучал ровно, без интонационных всплесков — будто читал не лекцию, а технический регламент. Многие боялись сдавать у него экзамены и зачёты. Ходил слух, что он может «передушнить» даже самого Савиньяка — и в этом было не столько насмешки, сколько уважения: Райнштайнер не терпел приблизительности. Если в расчёте была ошибка в третьем знаке после запятой, он останавливал докладчика и просил пересчитать. Прямо, без злобы, но и без поблажек. Дара не сказала бы, что лекция была скучной. Да, подача была монотонной, но с какой логикой и систематизацией! Это был экономический инженер до мозга костей: он не просто объяснял, он выстраивал цепочку — от закона к регламенту, от регламента к практике, от практики к последствиям. И к каждому звену давал ссылку: номер статьи, дату принятия, ведомство, которое её утвердило. Никакой воды, никакой «по ощущениям». Только факты, выстроенные в железную конструкцию. — Сегодня на втором практическом занятии мы с вами уточним темы ваших итоговых выпускных работ, — произнёс Райнштайнер, не повышая голоса, но так, что в аудитории мгновенно стихли все шепоты. — И та зачётная работа, которую вы будете сдавать в конце этой сессии, обязательно должна войти в итоговую работу. У каждого из вас будет свой профиль исследований — опираясь на ваш предыдущий диплом и сферу деятельности, в которой вы получили первое образование. Благо, у нас с вами в основном выпускники экономических специальностей. Он на секунду задержал взгляд на нескольких студентах, в том числе и на Даре. Не пристально, не оценивающе — просто фиксировал, отмечал, как отмечают ячейку в таблице. — Смежники, вам мы постараемся максимально помочь, чтобы ваша выпускная работа была в соответствующем ключе, — продолжил он. — Сегодня на втором практическом занятии будут присутствовать не только магистранты, но и аспиранты кафедры. Я со всей настоятельностью прошу присутствовать и подойти ответственно к данному вопросу. Все темы для работ будут утверждены у заведующего кафедрой, так как эта информация согласуется в ректорате. Проявите старание и терпение — это в ваших интересах. Дара поняла: сегодня быстро с учёбы не уйти. Это не пара, где можно сдать конспект и исчезнуть. Это начало большого, тяжёлого процесса, где каждая запятая будет иметь значение. К третьей паре все начали собираться в небольшой аудитории в самом дальнем углу кафедры. Она была забита под завязку: магистранты и аспиранты толкались у дверей, пытаясь занять места поближе к преподавательскому столу — все хотели успеть задать вопрос и уйти первыми. Дара не стала пробиваться вперёд. Она села за предпоследнюю парту, где было чуть тише и можно было не чувствовать на себе чужие взгляды. Рядом очень быстро и громко что‑то печатал в ноутбуке парень. Он то и дело томно вздыхал, делал мученическое лицо, будто каждое нажатие клавиши причиняло ему физическую боль. Девушка обернулась на громкий цокот клавиш. Парень, заметив её взгляд, тут же прекратил печатать, будто сам испугался, как громко это звучало в напряжённой тишине, и, неловко поведя плечом, произнёс: — Чарльз, аспирант, третий курс. — Дара, магистратура, нечаянно получившаяся, — ответила она, чуть улыбнувшись, и эта улыбка вышла не весёлой, а скорее усталой, как у человека, который уже смирился с тем, что жизнь подкидывает неожиданные повороты. — И сразу к Савиньяку? Ну что ж, повезло нам, — Чарльз скорчил такое выразительно‑мрачное лицо, что Дара почти рассмеялась — но вовремя сдержалась: смеяться сейчас казалось чем‑то неуместным, почти кощунственным. Он снова застучал по клавишам, но уже гораздо тише, будто извиняясь перед всей аудиторией за свою предыдущую громкость. Видно было спереди плохо: в конце аудитории особо ничего не разглядеть. К тому же от количества людей, набившихся в небольшое помещение, от тёплого свитера с высоким воротом и от адски пекущих батарей Даре становилось не просто душно — её начинало подташнивать. Воздух будто густел, становился тяжёлым, и каждый вдох давался чуть труднее. — Давенпорт! Откройте окно, — голос Лионеля прозвучал резко, как щелчок хлыста, и от этого звука Чарльз подпрыгнул, будто его действительно ошпарили. — Нам тут ещё впечатлительных обмороков не хватало. Почему вы раньше этого не сделали? Чарльз метнулся к окну, щёлкнул ручкой, распахнул створку — и в аудиторию ворвался ледяной, колючий воздух, сразу сметая душный, перегретый слой. Только теперь Дара заметила: за преподавательским столом, рядом с местом, где сидел Райнштайнер, стоял Лионель Робертович Савиньяк. Он неспешно оглядывал аудиторию, будто считывал не лица, а какие‑то невидимые показатели — уровень напряжения, степень готовности, процент тех, кто надеется проскочить без вопросов. Оказывается, все успели встать, приветствуя преподавателя. Дара в этом мареве душной усталости и собственных мыслей не заметила, как тихо он вошёл. Вставать сейчас было бы нелепо — будто она пытается догнать упущенный момент, выслужиться. Поэтому девушка просто передвинулась ближе к окну и немного оттянула ворот злосчастной кофты, впуская в неё этот холодный, спасительный воздух. — Ты чего так тепло оделась? Нам тут сидеть часа три точно, — Чарльз достал маленькую бутылочку с водой и протянул её Даре. — Держи. — Сколько сидеть? — Дара хотела бы очень удивиться, но сил на удивление уже не осталось. — Часа три точно. Эти двое, — юноша кивнул в сторону преподавательского стола, и в этом кивке было столько многолетней, выстраданной усталости, что Дара невольно прониклась, — быстро не отпускают, пока не проверят все работы. Только смысла было туда вперёд прорываться никакого. Они всё равно по списку делают. Поэтому у тебя есть время доработать что‑то. Может, допечатать. Если у тебя есть рекомендации от «бирюзового» — делай. Время ещё есть. Как только увидишь свою фамилию на доске — видишь, они пишут список, — беги печатай, если ещё не распечатала ничего. Ранштайнер смотрит в электронке, Савиньяк — на бумаге. — Да где ж ты раньше был? — Дара вымученно посмотрела на своего «спасителя», будто он был виноват в том, что она не знала этих неписаных правил. Залпом осушила бутылочку и открыла планшет, чувствуя, как холодный воздух понемногу возвращает ей способность соображать. Чарльз хмыкнул, чуть склонил голову, будто извинялся за то, что не предупредил раньше, и снова уставился в экран. — Прости. Тут обычно не до знакомств. Каждый сам за себя. Но если хочешь, я тебе покажу, где тут можно быстро распечатать. И где кофе, если вдруг понадобится. Тут есть автомат, он иногда даже нормальный. Дара кивнула, не поднимая глаз от экрана. Пальцы бегали по клавиатуре, быстро внося правки, которые она и так знала наизусть, но теперь они казались ей недостаточно убедительными. А Чарльз, будто почувствовав её напряжение, тихо, почти шёпотом, добавил: — Знаешь, я уважаю Савиньяка как профессионала. Он видит слабые места в расчётах там, где другие пропускают. У него глаз — как рентген. Но как человек… — он на секунду запнулся, подбирая слово, которое не прозвучало бы как жалоба, а осталось бы констатацией факта, — он умеет заставить тебя чувствовать себя так, будто ты забыл всё, чему учился. И делает это не со зла, а просто потому, что для него нет полутонов: либо ты всё делаешь идеально, либо ты вообще ничего не делаешь. Он покосился в сторону преподавательского стола, где Лионель как раз что‑то тихо обсуждал с Райнштайнером. Говорили они без жестов, без лишних интонаций — как два механизма, которые идеально подогнаны друг к другу. — Иногда мне кажется, что он специально так делает, — продолжил Чарльз, уже не столько Даре, сколько в пространство, будто ему нужно было просто выпустить это наружу, — чтобы посмотреть, кто сломается. Но я не сломаюсь. Я слишком долго сюда шёл. Дара на секунду оторвалась от экрана и посмотрела на него. В его словах не было ни юношеской бравады, ни злости — только упрямая, выстраданная решимость. И в этот момент она почувствовала странное, почти забытое чувство: не одиночество, а солидарность. Они оба оказались здесь, в этой душной аудитории, перед этими двумя безупречными, холодными профессионалами, и оба знали, что им придётся выстоять. — Спасибо, — тихо сказала она, снова глядя в планшет. — За воду. И за подсказки. Чарльз чуть улыбнулся, впервые по‑настоящему, без гримас и без напряжения. — Не за что. Тут выживают стаями. Или хотя бы парами. Думать в духоте, в жаркой одежде, в битком набитой аудитории и с человеком, к которому ты за километр не хочешь подходить, получалось не особо. Но минут через двадцать Дара сделала над собой усилие — и работа потихоньку пошла. В какой‑то момент она даже поймала странный азарт: будто не исправляла текст, а собирала головоломку, где каждая фраза должна идеально встать на своё место. Через полтора часа объявили перерыв. Дара сохранила изменения, дождалась, пока начальство выйдет из кабинета, посчитала до двадцати, чтобы не встретиться ни с кем в коридоре, и пулей вылетела в копировальный центр. Если девушка думала, что в течение следующего занятия она увидит свою фамилию на доске или успеет сдать работу, то она очень сильно ошибалась. Полтора часа пролетели, а очередь двигалась дико медленно. И, слушая те комментарии, что Райнштайнер давал другим ученикам, Дара переделала большую часть своей работы. В целом «бирюзовый» секретарь кафедры говорил одно и то же, устранял одни и те же логические ошибки. Даре нравилась эта беспощадная логика: в ней не было места двусмысленности, не было скрытых смыслов — только «так правильно» и «так неправильно». Через полтора часа аудитория заметно опустела, а за окном потемнело. Вечер перевалил за 19 часов, в университете стало немноголюдно. Но работа не прекращалась. Дара поняла, что уже ужасно хочет есть, но был более важный вопрос: где опять распечатывать работу? Ведь копировальный центр уже закрылся. — Чарльз, а где ты будешь печататься? — Дара пододвинулась ближе, но в этот момент живот предательски заурчал, отчего девушка смутилась и прикрыла его ладонью, будто это могло как‑то скрыть звук. — На кафедре, сейчас пойду. Где ж тут в это время ещё печатать? — Чарльз отвечал, не отрываясь от ноутбука. — Тебе распечатать? — Я буду тебе очень благодарна, с меня кофе, — Дара улыбнулась, и улыбка получилась неожиданно живой — будто на секунду прорвалась сквозь всю эту напряжённую серьёзность. — Давай почту, а я пойду искать сносный кофе. Тебе чёрный или с молоком? Чарльз наконец оторвался от экрана, посмотрел на неё и хмыкнул: — Чёрный, без сахара. Если найдёшь что‑то, что не пахнет горелой проводкой, — буду считать это чудом. Дара кивнула и выскользнула за дверь. В полупустых коридорах было непривычно тихо, и этот покой приятно контрастировал с тем напряжением, которое висело в аудитории. Кофе она нашла в автомате на первом этаже — и, к её удивлению, он действительно оказался сносным. Не шедевр, конечно, но хотя бы не вызывал желания немедленно выплюнуть. Когда девушка влетела в аудиторию, все уже сидели на своих местах. Только Чарльз переместился с последней на первую парту — самую ближнюю от входа. Он предусмотрительно положил распечатанную работу Дары на край стола, чтобы её можно было сразу взять. — Наконец‑то, — сказал ровным голосом Райнштайнер, даже не поднимая глаз от бумаг. — Где вы ходите? — За кофе ходим и водой, — Дара от неожиданности, вызванной резко подошедшей очередью, решила импровизировать и добавила чуть бодрее, чем чувствовала себя на самом деле: — Вот работа, — девушка схватила аккуратно сложенную стопку бумаг, даже скреплённых скрепкой, будто эта маленькая деталь могла добавить ей баллов в глазах преподавателей. — Вот кофе и вода, Чарльз, спасибо, — быстро поставила стаканчик и бутылочку парню. — Я могу скидывать файл на проверку? Райнштайнер наконец поднял взгляд, скользнул им по стаканчику, по бутылке, по стопке бумаг — и едва заметно кивнул: — Скиньте. И следите, чтобы версия в электронном виде совпадала с бумажной. Лионель вскипел, сжав кулак под столом, — это заметил только Ойген, сидевший рядом и слишком хорошо знавший заведующего кафедрой, чтобы не распознать этот едва уловимый, но опасный сдвиг в его самообладании. Внешне Лионель лишь поднял глаза — с жёстким и очень тяжёлым взглядом. Возможно, так и должен смотреть начальник на подчинённых… Но Дара уловила в этом взгляде что‑то личное, и внутри всё неприятно сжалось. «Опять он меня выставляет на посмешище», — Дара машинально вскинула подбородок вверх. — Почта на доске, скидывайте, — Райнштайнер забрал стопку бумаг, быстро пробежал глазами, передал Савиньяку и посмотрел в ноутбук. — Вижу, Лионель Робертович, на проверку отправлено. Можно знакомиться с текстом. Заведующий кафедрой взял бумаги и стал изучать. Повисла тишина, такая звенящая, что даже Чарльз перестал печатать. К кофе он так и не притронулся — будто боялся, что любое движение сейчас будет выглядеть как дерзость. И тут в аудиторию раздался тихий стук, дверь тихонько отворилась, и на пороге возникла юная, миловидная, худенькая блондинка в длинном платье ниже колена и с высоко собранными волосами, украшенными жемчужными гребнями. Мужчины повернули к ней головы, а небесное создание пролепетало тонким голоском: — Лионель Робертович, я извиняюсь, что прерываю занятие. Звонили из ректората, просили передать, что вас ждут сегодня на совещании у ректора в 20 часов. Я подготовила вам документы к ознакомлению, они на почте. Вам нужно принести их в бумаге? — Селина, спасибо. Я ознакомлюсь в электронном виде, — голос Лионеля прозвучал ровно, но в этой ровности не чувствовалось натяжение — оказывается Савиньяк мог говорить без нажима. — Тогда ещё раз извините. Продолжайте, пожалуйста, — создание выпорхнуло, и Дара удивилась количеству светловолосых сотрудников на квадратный метр этой кафедры. «Все как на подбор — послушные, аккуратные, без собственного мнения», — с горечью подумала она. — На антиплагиат проверка пройдена. Замечаний не выявлено, — Ранштайнер начал изучать работу с монитора. — У вас есть вопросы, Лионель Робертович? Лионель не ответил. Он медленно переворачивал листы, возвращался к предыдущим страницам, снова пробегал глазами строки — будто искал не ошибки, а повод зацепиться. В его движениях чувствовалась сдержанная ярость, туго скрученная пружина, которая вот‑вот должна была распрямиться. — Кто дал такую тему? — Лионель смотрел на Ойгена в упор, и в этом взгляде не было ничего, кроме холодного требования ответа. — Вы согласовали её на прошлом заседании, в начале декабря. — Я не согласовывал таких формулировок. — Эти формулировки вы принесли из академии ФСБ, мы взяли их в работу, они были за визой Росио. — Значит, за визой… — протянул Лионель, и в этом «значит» прозвучало столько скрытого недовольства, что даже воздух в аудитории будто стал тяжелее. Он снова уткнулся в бумаги, сверяя одну страницу с другой, будто надеялся, что цифры сами по себе опровергнут всё, что здесь происходило. Мужчины продолжали говорить, не замечая Дару. Для них она будто растворилась, превратилась в приложение к папке с документами. Время тянулось невыносимо медленно, и каждый его миг царапал изнутри. «Будто меня здесь нет. Будто я — просто носитель бумаг и кофе», — стиснула зубы Дара, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна обиды, смешанной с гневом. — Как эта работа могла пройти антиплагиат, Ойген? — Лионель резко перевёл уничтожающий взгляд на Дару, и от этого взгляда у неё на секунду перехватило дыхание. — Откуда у вас эти источники? Где вы взяли ссылки на эти сайты? Дара смотрела на Ранштайнера, поджав губы. Она считала про себя до трёх, чтобы не сорваться, потом до пяти, потом ещё до пяти — словно эти цифры могли удержать её на краю. Наконец, закусив губу, она ответила: — Это зарубежные источники, с переводом через ИИ. — Я спросил вас о другом, — голос Лионеля звучал жёстко, без намёка на снисхождение. Казалось, он не просто не принимал её ответ — он его отвергал как заведомо неверный. — Я не цитирую автора статьи, я только ссылаюсь на исследования, приведённые в тех сайтах. — Как вы прошли антиплагиат? — он почти выплюнул эти слова. — Если я уже неоднократно читал и даже редактировал эти статьи! — Лионель резко хлопнул ладонью по столу, и звук этот ударил по нервам, заставив всех в аудитории вздрогнуть. — Я повторю последний раз, а вы ответьте, или мы закончим диалог: где вы взяли эти источники? — У секретаря кафедры Ранштайнера, — выпалила Дара, и в её голосе впервые прорвалась та самая сталь, которую она так долго удерживала внутри. — Он дал мне их сегодня на первой паре, разрешил на них опираться в работе, потому что они косвенно, но очень верно входят в контекст моей темы. Лионель перевёл взгляд на Ойгена, потянулся за телефоном, быстро что‑то проверил, потом снова откинул стопку бумаг на стол — резко, почти небрежно. — Почему ты не сказал об этом ранее? — в его голосе теперь звучала не просто усталость, а настоящая досада. — Мы не можем давать пользоваться этими источниками магистрантам, тем более на первом курсе. Будет утечка — что будешь делать? Переписывать всё под чистую? Или зачищать весь интернет? А может, уже эти данные утекли? Тебе Понси было мало? — он поморщился, будто от физической боли, и на мгновение прикрыл глаза. Ранштайнер оставался спокойным — не потому, что ему было всё равно, а потому, что привык держать удар. — Мы не можем давать такие темы на первом курсе, тем более смежные темы без должной подготовки, — отбил он спокойно, но твёрдо. — Тем более, когда эта работа будет завершена и источники станут международными, а курс в магистратуре будет выпускной. Не вижу повода для волнений. Тем более Росио согласовал. Смысл брать такого магистранта на кафедру, если не давать ему уже имеющиеся наработки в этой смежной для нас теме? Да, нужно поменять угол зрения, сместить с технической части больше в процесс движения ТМЦ, но сделано нормально. Да, не хватает опыта, но это первый курс. Нужно немного доработать — и можно практиковать. — У нас нет времени и возможности на «пробовать», — Лионель снова перевёл взгляд на Дару, и в его глазах читалось раздражение, которое уже не имело никакого отношения к документам. Казалось, он искал в ней виноватую — и был готов назначить ею любого, кто окажется ближе. Дара сжала пальцы в кулаки, стараясь не выдать эмоций, но на этот раз сдерживаться не стала. Внутри щёлкнуло что‑то твёрдое, как защёлка на надёжном замке: хватит быть удобной, хватит делать вид, что её можно просто отодвинуть в сторону. Дара подняла подбородок и твёрдо посмотрела Лионелю в глаза — без вызова, но и без тени покорности: — Я, может, не понимаю в экономике, как вы, и не заканчивала кафедру таможенного дела, — её голос звучал ровно, будто она докладывала очередной пункт отчёта, а не бросала вызов заведующему кафедрой, — но я знаю, как сюда возят эти машины. Она резко вытянула руку в сторону окна, за которым темнела парковка преподавательских автомобилей. — И так бывает, что привозят машину 26‑го года с обещанием, что это самая верхняя комплектация, а машина оказывается не топ. Такое случается, если вы не в курсе, когда модель должна была выпускаться до декабря 2025 года, а с января 2026‑го в производственную линию идёт новая модель и новая комплектация. Но даже японцы могут налажать. Могут просто не выпустить весь запланированный объём ТС за 2025 год и довыпускать остатки в январе 2026‑го. И машина будет предыдущая, хотя год и модель — 2026. Дара чуть усмехнулась — не весело, а так, будто ей было почти жаль объяснять очевидное. Лионель потянулся к телефону, который всё это время лежал на столе экраном вниз, будто надеялся, что гаджет подскажет ему, как вернуть контроль над ситуацией. — И толку нет смотреть это японское приложение, хакнутое под этот телефон: там нет данных, о которых я говорю, — Дара говорила быстро, уверенно, словно выкладывала на стол козыри, которые копила годами. — Это можно посмотреть либо на шильдиках на арках дверей, либо по VIN‑номеру на официальном сайте производителя. Я видела машину издалека. При более детальном осмотре скажу больше. И да, в экономике я не понимаю. Я понимаю в машинах. Лучше спросите своего контрабандиста, который привёз эту машину, в каком месяце было выпущено и куплено авто. В аудитории стало так тихо, что было слышно, как где‑то в коридоре щёлкает лампа. — С чего вы взяли, что это контрабанда? — подал голос Ранштайнер, и в его вопросе не было ни иронии, ни насмешки — только искреннее любопытство профессионала, который вдруг увидел ситуацию под новым углом. — Ведь куплено было не у официального дилера, верно? — Дара перевела взгляд на Ойгена, но не как на союзника, а как на ещё одного свидетеля, которому важно услышать правду. — А такую модель в нашей стране официально не продают. Я учту все требования, которые вы выдвигаете. Перепишу работу, сменю язык повествования. На данный момент мне больше нечего сказать или показать. Я могу идти, Лионель Робертович? Пауза повисла плотная, тяжёлая, будто воздух в комнате вдруг стал густым и вязким. Лионель на мгновение замер, удивлённо приподняв бровь. Впервые она ответила ему так открыто на публике — не прячась за оговорками, не сглаживая углы, а выкладывая факты, как выкладывают карты на стол. И самое неприятное для него было в том, что в её словах не было пустословия: она говорила о вещах, в которых разбиралась, и делала это с той самой уверенностью, которую нельзя подделать. Он молча отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. В этом движении не было ни гнева, ни раздражения — скорее, попытка скрыть удивление, которое он не хотел показывать. Даре отчаянно хотелось выйти и хлопнуть дверью. Хотелось выпустить наружу всё напряжение, всю обиду, всю усталость от того, что её снова и снова заставляли доказывать, что она имеет право здесь находиться. Но она сдержалась. Просто медленно опустила взгляд, взяла свою папку, аккуратно сложила бумаги, будто каждое движение могло выдать, как сильно у неё дрожат пальцы. Она и так сказала лишнего. Чарльз, сидевший рядом, едва заметно качнул головой — будто хотел что‑то сказать, но вовремя остановился. Дара чуть кивнула ему — мол, всё в порядке, я справлюсь — и направилась к выходу. Когда дверь за ней закрылась, Ойген посмотрел на Лионеля, чуть склонив голову: — Она не спорила ради спора. Она знает, о чём говорит. Лионель не ответил. Он всё ещё смотрел в окно, туда, где на парковке тускло поблёскивали автомобили.