Кровные вассалы Дома Молний

Дара вылетела пулей из своей спальни, будто за ней гнался сам холод с улицы. В голове стучало: «Ах ты ж змей!» Голодный, кормить его, значит… Ладно, мы же знаем всё о гостевом бизнесе — улыбайся, предлагай, делай вид, что это просто ещё одни гости. Где‑то глубоко мелькнула мысль, что всё это происходит до обидного забавно — и как бы эта забава не аукнулась на сессии, которая начнётся уже через неделю. Эти встречи могли осложнить сдачу экзаменов, но пока было непонятно, в какую сторону ударит эта волна. Дара понимала: она запомнит эти моменты, а потом придётся с этими воспоминаниями бороться. Потому что не нужно работать с теми, с кем спишь. Это правило она выстроила как стену — ровную, высокую, без лазеек. И вот теперь эта стена пошла трещинами. — Дара, ну ты видела, какой тут зал, как сделан! — Макс успел раскидать вещи в гостевой комнате и теперь стоял у стола, сияя, будто ему подарили не спортзал, а весь остров. — Рада, что тебе нравится, — Дара натянула улыбку — лёгкую, тёплую, настоящую. В отличие от той, что предназначалась старшему брату. — Чай или кофе? Она открывала холодильник, доставала всё, что годится для первой половины дня, и двигалась быстро, но без суеты — так, как умеет только человек, привыкший держать под контролем даже хаос. — Если хочешь, тут есть отварные яйца, творог и бананы. Вот тут протеин на полке, если захочешь позаниматься. Мясо су‑вид, копчёности, сыр, овощи и фрукты для сладкоежек — на столе. Если есть пожелания по обеду, говори. — Она посмотрела на Макса, как на дитя, которому хочется угодить. — Я постараюсь приготовить. — Сама приготовишь или закажешь? — Конечно, сама. Как я могу допустить, чтобы вас накормили невкусно? — Так ты не поедешь от нас? — в голосе Макса прозвучала такая искренняя надежда, что Дара невольно улыбнулась шире. — Она никуда не поедет, — голос Лионеля прозвучал ровно, без крика, но от этой спокойной уверенности у Дары внутри всё подёрнулось ледяной коркой. Он уже спустился с лестницы и теперь стоял в проёме, будто занимал собой весь дверной косяк. Бровь чуть приподнята — не насмешливо, а так, будто он заранее знает, что последнее слово останется за ним. — Зачем так много еды? — спросил он, окидывая стол взглядом, в котором читалось лёгкое недоумение. — Недавно была закупка, поэтому столько. Я одна бы это ела пару недель, — ответила Дара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но где‑то под рёбрами всё ещё пульсировала злость: на его уверенность, на то, как он просто взял и перечеркнул её планы, на эту его манеру вести себя так, будто весь мир — его шахматная доска, а она — одна из фигур. Ли, не спрашивая разрешения, сел и без церемоний приступил к завтраку. Взял бутерброд, откусил, чуть склонил голову, будто оценивая вкус. И в этом жесте было столько обыденности, что злость Дары на секунду споткнулась о неожиданное умиление. — Когда ты ешь, ты выглядишь… обычным человеком, — она улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась искренней, без усилия. — Чай или кофе? — Кофе. Чёрный. Дара возилась с кофемашиной, слушала привычное шипение пара и вдруг поймала себя на том, что любуется этим моментом. Не тем небожителем, по которому сходила с ума половина кафедры женского пола, а может, и треть. Не эстетом на дорогой машине с водителем. Не знаменитым на весь Владивосток «золотым мальчиком». А вот этим мужчиной, который ел хлеб с мясом без полной сервировки и золотых тарелок, который не требовал идеального и не морщился от простого. Кому рассказать — никто не поверит. На улице светило солнце, и его лучи ложились на пол широкими золотыми полосами. Спокойствие и тепло наполняли этот большой дом, делая его на эти два дня не просто местом, а чем‑то вроде островка, где правила были чуть другими. В этот момент ей нравилось о них заботиться: о младшем, который радовался спортзалу, как ребёнок новой игрушке, и о старшем, который, несмотря на всю свою броню, просто хотел есть и не хотел, чтобы его разглядывали сквозь увеличительное стекло. Нравилось видеть, как Ли мило жуёт бутерброд и улыбается шуткам брата — глупым, простым, настоящим. Злость никуда не делась — она притаилась где‑то в глубине, напоминая о себе короткими уколами, когда Дара вспоминала, как бесцеремонно Ли распорядился её временем. Но рядом с этим раздражением теперь жило и другое чувство — тёплое, почти домашнее, которое рождалось из смеха Макса и из этой странной, неловкой, но настоящей картины: трое людей в солнечном доме, где пахнет едой, деревом и снегом за окном. Потом Дара всё‑таки выгнала братьев кататься на гору — сказала, что снег сегодня идеальный, а если они не воспользуются моментом, она им этого не простит. Макс радостно согласился, Ли лишь кивнул, будто принимая условия игры. А она осталась в доме — заниматься обедом, немного прибрать, расставить всё по местам, вернуть пространству свой порядок. И радоваться тому, что после всех этих очень важных дел сможет наконец сесть на свой диван, вытянуть ноги и выдохнуть Парни вернулись к вечеру — усталые, раскрасневшиеся от ветра и снега, с запахом морозного воздуха, который будто прилип к курткам и волосам. Их ждал тёплый свет в доме, домашний ужин, горячий душ — и немного сонная, но всё равно радующаяся их возвращению хозяйка. — Это что, борщ? — Макс по‑детски заглянул в кастрюлю на плите, будто боялся, что это мираж и сейчас крышка закроется, а под ней окажется что‑то совсем другое. — А ещё котлеты, пюрешка и салаты. Вам с горы как раз такая еда и нужна. Так что — в душ и спускайтесь к столу, — скомандовала Дара, но в голосе не было строгости, только забота, мягкая и привычная, как старый плед. Макс накрыл голову ладонью, отдал шутливую честь и бодро двинул в свою комнату. Лионель задержался в дверях кухни, посмотрел на сервированный стол — на эти простые, но такие уютные детали: на льняную салфетку, на чуть криво поставленную перечницу, на чайник, который ещё дышал теплом. И тихо, почти про себя, произнёс: — А обещала вина. Он попытался сделать взгляд строгим, прожечь её этим взглядом, как умел, но домашняя атмосфера и усталость делали своё дело: вместо грозной маски на лице мелькнуло что‑то похожее на улыбку — редкое, почти неуловимое, но оттого особенно ценное. — Борщ с вином — так себе сочетание, — Дара чуть приподняла бровь, но уголки губ дрогнули. — Но если вам угодно — вино в шкафу, выбирай то, что нравится. Морепродукты в холодильнике. Я помню, что обещала именно такой ужин. Никто за морепродуктами не полез. Все хотели простого, горячего, родного. Они сели за стол, и тишина стала другой — не натянутой, не вынужденной, а уютной, как бывает, когда люди наконец‑то выдохнули после долгого дня. Макс рассказывал про склон, про идеальный снег, про то, как Ли на одном из спусков чуть не улетел в сугроб, и сам же хохотал над этой историей так, что Дара невольно улыбалась. Ли слушал, иногда вставлял пару слов, сдержанно, но без желания перетянуть внимание на себя. И ел котлеты так, будто это было лучшее, что он пробовал за последнее время. — Знаешь, это вкусно, — он вдруг поднял взгляд на Дару, и в нём не было ни превосходства, ни игры, ни тактики. Просто искренность. — По‑настоящему вкусно. Дара на секунду замерла, будто не знала, как реагировать на такую простую похвалу. А потом махнула рукой, будто это ничего не значило: — Да ладно, это же просто котлеты. — Не просто, — тихо сказал Ли и чуть наклонил голову. — Это когда кто‑то для тебя старается. Это другое. Макс, заметив этот короткий, но тёплый обмен взглядами, не стал ничего комментировать. Он просто пододвинул себе ещё одну котлету, улыбнулся и сказал: — Ли заказал столик в местном модном ночном клубе. Нас вечером ждут. — Удачно вам повеселиться, — Дара сверкнула глазами и попыталась прожечь дыру в старшем Савиньяке — но на этот раз в этом взгляде было не столько раздражение, сколько привычная, почти семейная подколка. — И не пытайся, — Ли спокойно дожевал кусок, и ему и правда нравилось. — Ты идёшь с нами. — Мне нужно собраться, все эти женские штучки… — Дара уже улыбалась, сама того не замечая. Ли тоже улыбнулся — по‑настоящему, широко, так, что в уголках глаз появились лёгкие морщинки. И это было настолько непривычно, что Дара на миг забыла, что хотела спорить. — У тебя есть ещё часа три точно. Мы успеем поспать, ты — сделать всё, что там тебе нужно. Когда Дара спустилась на первый этаж, полностью собранная, картина, открывшаяся её глазам, заставила на секунду замереть. Братья растянулись на огромном диване — на нём и правда можно было уместить целую футбольную команду. Макс беззаботно храпел, уткнувшись в подушку, а Лионель смотрел панораму города, которую крутили на экране под тягучую, почти усыпляющую мелодию. Как он умудрялся не уснуть под это — загадка. Наверное, успел выспаться ещё до её появления. Дара неловко переступила с ноги на ногу, снова оглядела себя и, застенчиво пожав плечами, тихо спросила: — Не слишком короткое платье? Ей нравилось, как она выглядит: платье подчёркивало фигуру, делало её дерзкой и лёгкой. Но сейчас эта дерзость вдруг показалась чересчур смелой. Зима за окном, снег, мороз — а она стоит в коротком чёрном платье, будто бросает вызов погоде. И надевать тяжёлые сапоги категорически не хотелось: они бы испортили весь образ. Лионель замер. Буквально на пару секунд время для него остановилось. Он будто не ожидал увидеть её такой — одновременно уверенной и смущённой, дерзкой и трогательно неуверенной. Потом резко сел, подтянулся к спинке дивана, легко перемахнул через него и встал рядом с Дарой. — Давай никуда не пойдём? — прошептал он, подходя вплотную. — Давай просто останемся здесь. — Лионель Робертович, слишком короткое, да? Оно не для зимы, я поняла, я пойду переоденусь, — Дара попыталась отступить, но Ли опередил её — мягко, но уверенно поймал за запястье и притянул к себе. — Только не кусайся, пожалуйста, — Дара деланно нахмурилась, изображая сопротивление, но уже через мгновение прильнула к нему, пряча улыбку у него на плече. В его объятиях она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которой ничего не страшно, потому что рядом — большой, сильный, надёжный. — Братец любит кусаться? — Макс приоткрыл один глаз, сонно покосился на них и зевнул. — И не только, — хихикнула Дара, не отрываясь от Лионеля. Ли не стал ничего комментировать. Вместо слов он просто зарылся лицом в её волосы, вдыхая лёгкий запах шампуня и чего‑то только ей присущего. И в этом жесте не было ни расчёта, ни стратегии, ни привычной маски безупречного Лионеля Робертовича. Сейчас он был просто мужчиной, который хотел стоять вот так, обнимая эту упрямую, смешную, бесконечно живую девушку, и ни о чём не думать. — Ну всё, зависли, — Макс потянулся, хрустнул пальцами, нашёл пульт и щёлкнул кнопкой. Колыбельная панорама исчезла, уступив место музыкальному каналу с яркими клипами и громкими битами. — У тебя полчаса на сборы, Арно. — Ли наконец оторвался от её волос, но руку не отпустил. — А ты… — он посмотрел на платье, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на мальчишеский азарт, — в таком виде больше при других Савиньяках не появляйся. Это только моё. Дара вспыхнула — то ли от смущения, то ли от удовольствия. И, всё ещё улыбаясь, выскользнула из его рук и побежала наверх. Через пару минут Ли поднялся следом. Дара стояла в гардеробной и рассеянно перебирала вешалки, бормоча себе под нос: — Шкаф не маленький, а надеть нечего… Ну вот серьёзно, ничего не подходит. В проёме появился Лионель — уже в свежей рубашке, неспешно застёгивал пуговицы. Он остановился на пороге, наблюдая за ней с лёгкой улыбкой. А потом всё завертелось, как в подростковой комедии: они смеялись, целовались на подоконнике, как школьники, прячущиеся от родителей; Дара случайно помяла ему рубашку, а он зацепил чулок, и тонкая ткань пошла стрелкой. Они хохотали над этим, будто это была самая большая катастрофа в мире, торопливо переодевались, поправляли друг на друге одежду — и в какой‑то момент Ли вдруг выпрямился, расправил плечи и официальным тоном произнёс: — Согласовано. Дара фыркнула, но тут же стала серьёзной. Ли подошёл к зеркалу, поправил манжеты. — Странно, что у тебя нет красных украшений, — задумчиво протянул он. — К чёрному всегда идёт красный. — Красный — не мой цвет, — Дара посмотрела на своё отражение и чуть нахмурилась. Образ казался незавершённым. — Я не блондинка, чтобы мне шли такие оттенки. Винный, может, или бордовый… Да и украшений я много не люблю. Она подошла к нему, помогла застегнуть запонки, аккуратно расправила лацканы и подала пиджак. И в тот момент, когда Ли надел его, будто щёлкнул невидимый переключатель: из того самого парня, который только что смеялся и мял рубашку на подоконнике, он снова становился Лионелем Робертовичем — строгим, собранным, безупречным. Дара чуть отступила, давая ему пространство, и снова повернулась к зеркалу. — Ладно, что‑нибудь найду, — пробормотала она, уже не столько для него, сколько для себя. — Главное, чтобы Макс не уснул прямо по дороге в клуб. Ли усмехнулся, подошёл сзади и на секунду положил руки ей на плечи. — С ним не уснёшь, — тихо сказал он. — Он как батарейка: вечно заряжен. Они пробыли в клубе недолго. Уехали домой — пить вино, снимать друг с друга одежду и целоваться, будто им по пятнадцать, будто весь мир сжался до этих нескольких квадратных метров. Но в какой‑то момент всё пошло не так, как планировалось. Дара давала Ли делать то, что он хочет, подстраивалась, играла в его игру. А потом он выдохнул, уткнулся лбом ей в плечо и тихо произнёс: — Я так долго этого ждал… Не надо было вообще в клуб ехать. Я хочу прикоснуться к Этерне — любым имеющимся у меня способом. И от этих слов у Дары внутри всё оборвалось. Не «хочу быть с тобой», не «ты мне важна» — а «хочу прикоснуться к Этерне». Как будто она — не человек, а дверь в другой мир. Как будто вся её жизнь, её смех, её злость, её забота — просто декорации, сквозь которые он шагает к чему‑то большему. Она вдруг увидела себя со стороны: редкий аттракцион, на котором не может прокатиться каждый желающий. И вся эта нежность, мягкость, податливость Ли — всё было нужно лишь для того, чтобы он смог добраться до своей Этерны. Стало обидно до сухости во рту — за то, что она поверила в этот день. Поверила, что для него она — просто Дара. Поверила в эту домашнюю тишину, в котлеты, в смех Макса, в то, как Ли смотрел на неё, будто видел именно её, а не отражение чего‑то великого и далёкого. «Скажи он сразу: „Я сюда приехал за новыми ощущениями, а эти все лыжи, каникулы — только декорации“, — подумала Дара, — я бы не испытала никаких эмоций. Это был бы просто вечер с непростым содержанием, какие случались в моей жизни». А ведь он сразу, ещё когда узнал, что их переселят в другой дом, предлагал заплатить. Скорее всего, и заплатил — она просто не смотрела рабочий телефон. Заплатить, решить деньгами за эмоции и чувства… И от этой мысли становилось особенно горько: будто всё, что между ними было, имело свою строчку в смете. — Лионель, не нужно, пожалуйста, — Дара подняла глаза, но её шёпот словно растворялся в воздухе, не долетая до него. — Это не Этерна, Ли! Он не слышал. Или не мог слышать. Внутри него сейчас бушевала лавина — та самая, которую он годами удерживал железной волей. Галантный, строгий, безупречно холодный Лионель Робертович рассыпался на части, и эти части неслись вниз, сметая всё на своём пути. Он не перегибал ради опыта, не проверял границы из любопытства — он рушил их, потому что больше не мог держать в себя в хоть каких-то рамках. Сначала его бесила собственная потеря контроля. Бесило, что это случалось каждый раз, когда она оказывалась рядом, как бы она ни пряталась за «срочными делами» и сухими рабочими формулировками. Её умение говорить прямо, смотреть в глаза и называть вещи своими именами выматывало его до предела. После таких разговоров ему хотелось запереть её в самом тихом, самом надёжном месте и не выпускать до рассвета — будто так он мог удержать и себя тоже. Это мешало всему: работе, обязательствам, обещаниям, которые он дал Росио. И сейчас, в этой комнате, эта вина только подливала масла в огонь. «Что бы сказал Вальдес, если бы увидел меня сейчас?» — мелькнуло в голове, и от этой мысли Лионель злился ещё сильнее. Он цеплялся за любые образы, лишь бы не смотреть на то, что делает с ней. А она была прекрасна. Она выдержала все. Всю эту гонку. После которой наступила тишина. Дара лежала, отвернувшись, и машинально потирала шею. В уголке губ запеклась кровь: она слишком сильно закусила губу, чтобы не сорваться на крик. Солоноватый привкус казался сейчас почти обыденным на фоне той пустоты, которая разрасталась внутри. Её трясло мелкой, неукротимой дрожью — не от холода, а от того, как быстро всё рассыпалось. Ему нужна была Этерна, а не ты. То, что должно было принести тепло, близость, хоть какое‑то удовлетворение, обернулось болью, острой и унизительной в своей внезапности. Ли обхватил её крепко, почти отчаянно, будто хотел притянуть к себе не тело, а ту Дару, которая ещё улыбалась ему час назад. Но в ответ он не получил ничего: ни тепла, ни отклика, ни даже сопротивления — только сдержанный стон и эту мелкую, беспомощную дрожь. Вязкая тишина накрыла комнату, тяжёлая, как мокрый плед, который душит, не давая вздохнуть.

***

Спал Лионель великолепно — очень крепко, в тишине и прохладе, как он любил. Открыв глаза и увидев пустую постель рядом, Лионель Робертович резко сел, оглядел комнату — и всё произошедшее минувшей ночью резко ввалилось в сознание, тяжёлым комком вставая поперёк горла. Девушки нигде не было. Натянув валявшуюся на полу одежду, Ли пошёл умываться. Холодная вода не смывала чувство вины, только делала его острее, обнажая каждую неловкую деталь, каждый неверный шаг. На столе внизу уже всё было готово к завтраку. Не особо говорящая по‑русски официантка или домработница спросила, подавать ли завтрак, и передала письмо в конверте. В нём рваным почерком было написано: «В связи с плохим самочувствием прошу простить моё отсутствие. Прокат оборудования забронирован, обед подадут так, как вы распорядитесь. Трансфер в аэропорт будет в 17:00. Благодарны за ваш выбор для вашего отдыха». Мужчина молча сложил письмо вдвое и попросил обед к 15 часам. Сегодня катание на горе ему придётся отложить. — Арно, ты там живой? — Нель, чтоб я помер, — ответил «помятый» младший. — Так тусить и мало спать… Я сейчас корову готов съесть. Хотя нет, еды пока не нужно. Лучше колы или минералки… Братцы Катершванцы уже на горе. Завтракаем и идём? — Сегодня я не смогу составить вам компанию. Так что развлекайся один. Обед в 15:00, трансфер в аэропорт в 17:00. Не опаздывай, малыш.