Кровные вассалы Дома Молний

Дара лежала на диване, завернувшись в плед. В комнате царила гнетущая серость — задернутые шторы не пропускали свет, лишь редкие блики пробивались сквозь щели, подчёркивая унылую картину. В углу одиноко стояла стойка для капельницы — пустая, но всё ещё напоминающая о ежедневном ритуале лечения. На столике перед девушкой выстроились упаковки от таблеток: некоторые наполовину пустые, другие только начатые. Рядом лежали спиртовые салфетки, шприцы в стерильных упаковках, несколько флаконов с тёмными жидкостями. Свёрток с деньгами, оставшийся после разговора со следователем, так и лежал поверх всего этого — Дара не стала его убирать. Ей не хотелось лишний раз шевелиться: каждое движение отзывалось тупой болью в рёбрах, шее, висках. Она посмотрела на своё отражение в зеркале на стене: бледное лицо, впалые глаза с тёмными кругами, белёсые губы, на которых почти не осталось цвета. Дара поняла, что ей становится хуже — возможно, стоило остаться в платной клинике, откуда её забрал Хуан. Вдруг раздался звонок — она не стала открывать. Затем последовал настойчивый стук. Этот стук, как и его хозяин, требовал к себе внимания. «Пришёл», — пронеслось в голове, но радости не было, только горечь: мужчина опоздал. Все решения она уже приняла. — Дара, я знаю, что ты здесь, — голос Савиньяка прозвучал ровно, без эмоций. — Открой. Это не просьба. Она вздохнула, медленно поднялась, поморщившись от боли в рёбрах, пошатываясь дошла до двери, досчитала до пяти, чтобы унять головокружение, и открыла. Савиньяк замер на пороге. Его всегда безупречный вид был нарушен: пальто в пятнах от снега, волосы растрёпаны, на щеке — след от ветра и холода. Он окинул её взглядом — задержался на ссадинах, на синяках от капельниц, на дрожащих пальцах. — Ты могла погибнуть, — произнёс он сухо. — Но не погибла, — она попыталась закрыть дверь, но он поставил ногу в проём. — Зачем ты взяла вину на себя? — Потому что это был мой проект, — она отвернулась. — Я знала риски. — Неправда. Ты знала только часть. Ты не знала, что тормоза… — Зато теперь знаю, — она горько усмехнулась. — И знаю, что я — расходный материал. Для тебя. Для всех. Он сделал шаг вперёд, остановился, потом неожиданно коснулся её плеча — коротко, почти случайно, будто сам не понял, что сделал. Дара замерла от боли, закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Ли заметил её действие, но расценил по‑своему. — Я не хотел, чтобы ты пострадала. — М…, конечно. Ты просто… просто хотел, чтобы схема сработала. А кто за неё расплатится — неважно. — Это не так, — он помолчал, подбирая слова. — Ты могла дать показания против меня. Райнштайнер доложил. Но ты не сделала этого. Почему? Дара рассмеялась — коротко, без радости: — И что? Теперь ты почувствуешь благодарность? Скажешь «спасибо» и уйдёшь? — Нет, — он подошёл ближе, его рука снова потянулась к ней, на этот раз к её лицу, но замерла в сантиметре от кожи. — Это нелогично. Ты должна была меня подставить. Но не сделала. И это… вызывает вопросы. — Какие ещё вопросы, Лионель? — она устало посмотрела на него. Отстранилась от поднятой руки. — Я не готова сейчас решать очередные твои головоломки, прости. Я не очень хорошо себя чувствую. Давай как‑нибудь потом. Девушка повернулась и побрела вглубь дома. Лионель закрыл всё ещё распахнутую дверь и пошёл за ней. Он увидел капельницу, таблетки, лёгкий беспорядок — и эту давящую атмосферу, совершенно не похожую на всегда улыбчивую и лёгкую Дару. Она шла тяжело и медленно, голова кружилась. Она не могла позволить себе свалиться в обморок. Наконец она тяжело рухнула в кресло. Мужчина сел в соседнее, заглядывая в её лицо. Он помолчал, изучая её, словно решал сложную задачу. — Ты рисковала жизнью ради людей, которых даже не знаешь, — проговорил он наконец. — Это иррационально. Но… впечатляет. — Впечатляет? — она вскинула бровь. — Вот и всё? Впечатляет? Сил разговаривать с Ли уже не было. Девушка понимала, что дышит через раз. Возможно, Ли заметил её серый цвет лица — он сощурился как хищник, перед прыжком. — Этого достаточно. Я признаю, что недооценивал тебя. И я… благодарен. Я узнал обо всём 30 минут назад. Меня никто не предупредил, чёрт возьми! Почему ты не позвонила, как оказалась дома? Ты же взрослый человек, зачем ты так себя ведёшь?! — Ли рывком оказался рядом с девушкой. Он пока не мог понять, что с ней: лицо стало ещё бледнее, почти серое, губы совсем побелели, а дыхание сделалось прерывистым и поверхностным. Дара покачнулась — и Ли инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать её, но в последний момент замер. Он вспомнил, как чуть раньше случайно коснулся её плеча — и увидел, как она закусила губу от боли, как дрогнули её ресницы, как в глазах на мгновение вспыхнула острая вспышка страдания. Теперь он боялся сделать ещё хуже, боялся причинить ей новую боль одним неосторожным движением. Его рука повисла в воздухе в паре сантиметров от её плеча — напряжённая, дрожащая от сдерживаемого порыва. Пальцы слегка подрагивали, словно пытались нащупать способ помочь, не касаясь. — Дара… — хрипло произнёс он, голос вдруг сел. — Дара, посмотри на меня. Она не послушала. Дара закрыла глаза. Отвернулась от мужчины. Одинокая слеза скатилась по щеке, оставив мокрый след на ссадине. «Он передо мной, рядом… — мелькнуло в голове. — Ах, как я об этом мечтала пару дней назад». Он кричит на меня — и, кажется, испугался. Но чего? За себя? За меня? За то, что может потерять? Или за то, что я могу дать показания, которые ему не нужны? Она молчала. Просто сидела, глядя куда‑то сквозь него, а серость комнаты, запах лекарств и тишина вокруг словно подчёркивали эту пропасть между ними — между его эмоциями и её опустошением. — Глупо, правда? — прошептала она. — Я, технический специалист, не заметила, что тормоза завоздушены. Я должна была это увидеть. И ведь я увидела, но убедила себя, что это мне показалось! Я должна была еще раз на ходу проверить. Я подвела сама себя. И теперь… теперь я просто устала. Устала от всего этого. От тебя, от Росио, от этих игр. Дара думала только поводу своего провала. Ей не хотелось замечать ничего, кроме работы. Ее забавило то, как лихо она поменялась с Лионелем местами – он злился и кричал, она просто выдавала аналитику и говорила по делу. Вот так бывает, иногда. Она опять отвернулась, взгляд упёрся в стену. Но она продолжала: — Завтра я заберу документы с кафедры. Больше никогда там не появлюсь. Всё, что связано с тобой, делает мне больно. Правда мне еще нужно возместить ущерб за разбитую машину. Дай мне некоторое время, я решу вопрос. Савиньяк застыл. — Нет, — произнёс он твёрдо. — Ты не уйдёшь. — Почему? — она подняла на него глаза, полные боли. — Вот деньги, я… я ничего отсюда не взяла. На тумбочке ключи и документы… на машину…, — девушка тяжело вздохнула, указала на свёрток, лежавший на столе. — Забирай его и уезжай…, пожалуйста... Мне больше нечего тебе сказать. Девушка хотела потянуться за свёртком и пододвинуть его ближе к Лионелю, она даже начала тянуться в этом направлении. Тело дрогнуло, качнулось — и вдруг начало заваливаться вперёд. — Дара… — уже кричал Лионель. — Дара, посмотри на меня! В доли секунды он оказался рядом. Чётко, без суеты подхватил её — одной рукой под спину, другой под колени — и аккуратно опустил на диван обмякшее тело. Положил ладонь на лоб: кожа была холодной и влажной. Пульс на запястье прощупывался, но был неровным, прерывистым. Лионель сжал челюсти. Руки не дрожали — годами выработанная привычка действовать в критических ситуациях взяла верх. Он быстро достал телефон, набрал номер скорой помощи. Голос звучал ровно, чётко, без паники. Он коротко ответил на уточняющие вопросы диспетчера — чётко, по делу, без лишних эмоций, завершил звонок и положил телефон на столик рядом с пустыми упаковками от таблеток и флаконами лекарств. Лионель сел рядом с Дарой, осторожно приподнял её голову и подложил под неё подушку, предварительно встряхнув её, чтобы сделать мягче. Проверил дыхание — ровное, но поверхностное, едва заметное движение грудной клетки. Аккуратно поправил плед, укрывая плечи. Взгляд не отрывался от её лица: бледная кожа приобрела землистый оттенок, тёмные круги под глазами казались ещё глубже, чем раньше, ресницы едва заметно подрагивали, будто она пыталась прийти в себя. В голове вихрем проносились мысли, одна за другой, безжалостно тыча в его вину: «Почему я не взял трубку? Росио и Ойген звонили мне… Я был на совещании, провозился до ночи в ректорате. Ли знал, что Ойген ведёт наблюдение. И Лионель делегировал эту задачу без всякого сомнения — зачем вмешиваться, если есть люди, которые за этим следят? Освободился Савиньяк далеко за полночь и перезванивать Райнштайнеру не стал: „Всё под контролем“, — подумал тогда. А утром — улыбка Росио, его нарочито спокойный тон, когда он заехал в институт и сообщил о случившемся. Лионель почувствовал себя в дураках. Чего добивался Юрий Анатольевич — ещё предстояло выяснить. Но ведь можно было написать сообщение! Хоть пару слов: „С ней беда“. Ли сорвался с места. С кортежем Росио, на мигалках, он мчался к ней. В машине, пока колёса несли его к дому Дары, Лионель на мгновение осознал, что ему дурно от одной мысли: с ней не всё в порядке. Он не мог понять, зачем она его прикрывает. У неё нет связей, нет алиби — она просто закрыла его собой и пострадала. За него. Молча. А ему даже об этом не сообщили. Минуты до приезда скорой тянулись, как часы. Каждая секунда казалась вечностью. Лионель сидел неподвижно, лишь пальцы слегка подрагивали — единственный признак того, что за внешней невозмутимостью скрывается настоящее бешенство на самого себя. Он смотрел на Дару, на её безмятежное, но болезненное лицо, и мысленно повторял: «Держись. Только держись. Они уже едут». Где‑то вдалеке послышался вой сирен. Лионель выдохнул, сжал кулаки и тихо произнёс: — Всё будет хорошо. Я здесь. Я рядом. Когда девушка пришла в себя, он сидел рядом и держал её за руку. Ну, как сидел… Он спал рядом — сидя на стуле, слегка сгорбившись, уткнувшись лицом в больничную кровать, но не отпуская её руки. Прямой, без единой морщинки лоб, мило выбившаяся прядь волос, дыхание ровное и тихое. В этот момент он выглядел таким спокойным и безмятежным — совсем как обычный человек, а не тот Лионель Робертович, чьи слова порой ранили сильнее ножа. Дара замерла, боясь пошевелиться, и стала разглядывать его лицо. Впервые за долгое время она могла наблюдать за ним, не опасаясь встречного взгляда, не готовя ответ на колкость. Тени под глазами, едва заметная морщинка между бровей, расслабленные губы — всё это делало его таким… человеческим. Она любовалась им: линией скул, тёмными ресницами, чуть растрёпанными прядями волос, упавшими на лоб. По щеке опять побежала слеза. Он ещё ничего не сделал, а она опять расстроилась. Возможно, это были те слёзы, которые она не могла выплакать раньше — скопившиеся где‑то глубоко, прорвавшиеся наружу именно сейчас, когда он был так близко и так далёк одновременно. Дара беззвучно плакала, стараясь дышать ровнее, чтобы не разбудить его. Но он всё равно услышал — вздрогнул, резко поднял голову. Зрачки расширились, он тут же подался вперёд, осторожно вытер слезу большим пальцем: — У тебя что‑то болит? Дара отрицательно, еле заметно мотнула головой. — Позвать сестру? — снова спросил он, голос звучал непривычно мягко. Опять едва заметное отрицание. — Тебе дать воды? — Нет, спасибо, ничего не нужно, — голос звучал довольно хрипло, но просить воды, кашлять, показывать слабость — всего этого девушка не хотела. Она собралась с мыслями и произнесла, глядя на Ли снизу вверх: — Тебе пора, Лионель Робертович. Тебя ждут дела. Со мной всё хорошо, тут обо мне позаботятся. Ли, всё это время не отпускавший её руки, слегка сжал пальцы и усмехнулся — но в усмешке не было привычной иронии, только лёгкая горечь: — Ты меня гонишь? — Именно. Езжай, пожалуйста. Мне ничего не нужно. Тут ты ничем помочь не сможешь. Он помолчал, внимательно вглядываясь в её лицо — в покрасневшие глаза, в дрожащие губы, в следы слёз на щеках. — Зачем ты так? — Лионель старался заглянуть ей в глаза. — Я хочу быть рядом. Правда хочу. Мне важно знать, что ты в порядке. — Я не хочу, — тихо повторила Дара. — Не нужно смотреть на меня в таком состоянии. Я… не та, кого ты привык видеть. Сейчас я слабая, разбитая, и мне неприятно, что ты это видишь. Лионель отпустил её руку, но не отодвинулся. Вместо этого он осторожно придвинул стул ближе, наклонился так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и произнёс мягко, почти шёпотом: — Дара, послушай. Ты имеешь право быть слабой. Со мной. Особенно со мной. Я не стану тебя осуждать. И я не уйду, пока не буду уверен, что ты действительно в порядке. Она отвела взгляд, сглотнула комок в горле. Внутри всё сжималось от противоречивых чувств: с одной стороны — желание оттолкнуть, спрятаться, защитить себя; с другой — с другой уже ничего не осталось. Ей хотелось, что б кто-то был рядом. Но морально вытягивать присутствие Лионеля она не могла. — Со мной всё будет хорошо, — повторила она, но уже не так уверенно. — Здесь есть врачи, ты нужен там, где… где ты обычно. В универе. На кафедре. Не здесь. Лионель вздохнул, провёл рукой по волосам, потом снова посмотрел на неё — серьёзно, но без напряжения, без привычной колючести. — Хорошо, — наконец сказал он. — Я уйду. Но не потому, что ты меня прогнала. А потому, что ты попросила. Я вернусь завтра утром. И если ты снова скажешь, что мне быть рядом с тобой не нужно — я всё равно останусь. Договорились? — Завтра утром тебе нужно будет выспаться, — тихо ответила Дара, стараясь говорить ровно. — Я отсюда никуда не денусь. Приезжай ближе ко времени посещений. Тем более днём у меня будут процедуры. Не переживай. Лионель улыбнулся — коротко, но искренне, — и осторожно поднялся. Он сделал шаг к кровати, наклонился, словно собираясь поцеловать её в щёку. Его рука потянулась к её волосам — едва коснулась пряди, скользнула вдоль виска. Но в тот же миг Дара резко дёрнулась, отстраняясь. — Прости, м… — девушка пожалела, что резко дернулась, ведь боль в шее тут же напомнила о себе. — Я не чистила зубы. Давай потом. Лионель на мгновение замер, но не отступил. Вместо этого он чуть наклонил голову, мягко улыбнулся и, не дожидаясь разрешения, нежно потёрся кончиком носа о её нос — легко, почти игриво, как делал когда‑то давно, в те редкие моменты, когда осенней ночью они смотрели на звезды на берегу моря. Затем он осторожно поцеловал её в лоб — медленно, бережно, задержавшись на мгновение дольше, чем требовалось. Кончик его пальца скользнул вдоль скулы, едва ощутимо, будто проверяя, позволит ли она ещё одно прикосновение. Он дотронулся лбом ко лбу, замер так на секунду, стараясь заглянуть ей в глаза — глубоко, проникновенно, пытаясь прочесть то, что она так старательно прятала. Дара не отвела взгляда, но и не ответила тем же: она улыбнулась одними губами — сдержанно, аккуратно, без раскрытия эмоций. В этой улыбке не было ни тепла, ни холода — только вежливая дистанция. Лионель вздохнул, но не отстранился сразу. Его пальцы на мгновение задержались у её виска, затем скользнули вниз, вдоль линии челюсти — невесомо, почти неощутимо. Он будто пытался запомнить это ощущение: тепло её кожи, лёгкую дрожь, которую он всё же уловил, несмотря на её самоконтроль. — Ты боишься меня? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Или просто не хочешь, чтобы я видел тебя такой? Дара на мгновение замерла, затем мягко покачала головой: — Ни то ни другое. Просто… мне нужно время. Он кивнул, принимая её ответ. Не настаивал, не давил — просто ещё раз провёл пальцем вдоль её скулы и отступил на шаг. Перед тем как выйти, он на мгновение задержался у двери, обернулся, словно хотел что‑то добавить, но лишь тихо произнёс: — Отдыхай. И помни: ты не одна. Дара подождала 15 минут и нажала на кнопку вызова персонала. После продолжительного разговора с лечащим врачом девушка написала сообщение Бешеному: - Привет. Завтра утром мне нужна будет твоя помощь. Пожалуйста забери меня из клиники ДВФУ в 10 утра.