Кровные вассалы Дома Молний

Прошло полгода. Через полгода, в самый рассвет владивостокской осени, он приехал на Примринг. Ли вообще не был поклонником всего этого автоспорта. Но на кольце возобновили какие‑то важные гонки, которых не было уже пять лет, — и, конечно же, малыш очень захотел туда съездить. Они с Росио тоже были не против. Ли получил от брата подробную схему — куда ехать, на какую парковку заезжать, — а Герард привёз конверт с пропуском в VIP‑зону. По этому пропуску можно было пройти в технический парк и походить вдоль участников, их автомобилей и команд. Лионель поехал за рулём сам. Охрану он отпустил: долго находиться там не планировал. Он не любил такие шумные мероприятия. Тем не менее к назначенному времени он припарковался там, где нужно, надел на шею пропуск и пошёл в сопровождении волонтёра к своей зоне. Людей было много: зрители входили и выходили через узкую рамку металлоискателя. Огромное количество гонщиков, механиков, технического персонала разного рода — все суетились, проверяли машины, сверяли списки, готовились к заездам. Лионель остановился у ограждения, наблюдая за суетой. Взгляд скользил по лицам — и вдруг замер. Она стояла у боксов команды «Восток», в тёмно‑синей форме с нашивками судейской коллегии, с планшетом в руках. Дара. Волосы собраны в тугой хвост, на запястье — секундомер, взгляд сосредоточен, строг. Она что‑то объясняла гонщику, кивала, делала пометки в планшете. Сердце Лионеля пропустило удар. Он забыл, как дышать. Не раздумывая, он двинулся вперёд, лавируя между людьми, машинами, ящиками с запчастями. Остановился в двух шагах, молча смотрел, не в силах поверить. Она подняла глаза — и замерла. На мгновение мир вокруг исчез: остались только они двое. — Дара, — хрипло произнёс он. Она побледнела, резко повернулась и бросилась прочь — нырнула за боксы, метнулась в узкий проход между трейлерами. Лионель рванул следом. — Стой! — его голос прорвался сквозь гул моторов и крики механиков. — Хватит убегать! Он настиг её у стены с запасными колёсами, схватил за руку и резко развернул к себе. — Не трогай меня, я не хочу! — она колотила мужчину в грудь. — Я не хочу. Нет! Лионель молча терпел, хотя удары не были «слабыми». Каждый удар отзывался болью — но не в теле, а где‑то глубже, в груди. — Я так и знала, что не нужно сюда приезжать даже на гонки! — выкрикнула Дара, задыхаясь. — Зачем ты сюда припёрся? Ты никогда не ездил на эти чёртовы гонки! Как же я тебя ненавижу! — она взглянула на Ли снизу вверх, тяжело дыша. Грудь у мужчины болела от ударов острых женских кулаков, но больше болело в груди — от того, что он наконец нашёл её. В искренность ее слов мужчина не верил. Он понимал: ей нужно выговориться, выплеснуть всё, что копилось месяцами. Она на мгновение замерла, опустив руки, и Лионель воспользовался этим. Он резко встряхнул Дару за предплечья — не грубо, но твёрдо, — потом ещё раз, прижал к стене и прорычал тихо, но с такой силой, что даже сквозь шум гонки это прозвучало оглушительно: — Ты больше никогда, слышишь, никогда от меня не убежишь! Если нужно, я запру тебя внутри своей квартиры. И не выпущу, если так будет нужно. Пойми ты уже: ты — моя, и больше ты не убежишь. Что с тобой не так? Чего ты вечно боишься и убегаешь? Ты боишься меня? Дара замерла. Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Губы дрожали, дыхание сбилось. В голове у Ли вихрем пронеслась мысль – какие красивые у нее губы, а он раньше не замечал. Она смотрела на него — в его потемневшие от эмоций глаза, на пульсирующую жилку на шее — и вдруг обмякла, словно из неё выпустили весь воздух. — Я боюсь себя, Ли, — прошептала она, и голос её сорвался. — Я боюсь себя, когда ты рядом. Меня просто разрывает от тебя. И я не могу ничего с этим поделать. Я становлюсь другой — не той, к кому привыкла. Слишком открытой. Слишком уязвимой. Слишком… твоей. Лионель отпустил её предплечья, но не отстранился. Его руки скользнули вверх, обхватили её лицо. Он смотрел в её глаза — в них была боль, страх, отчаяние… и всё ещё — любовь. — Значит, будем учиться быть такими, — хрипло сказал он. — Я буду учиться быть мягким и не ранить тебя. — Ли поджал губы. — Не все выдерживают близость того, кто сначала кусает, а потом понимает, кого ранил. Тем, кто всё же остаётся, приходится платить терпением. Дара покачала головой, пытаясь что‑то сказать, но он не дал. Наклонился и накрыл её губы своими — не нежно, а требовательно, отчаянно, с яростью и одновременно с мольбой. Она на мгновение застыла, потом вдруг ответила с той же силой — вцепилась пальцами в его пиджак, притянула ближе, отдаваясь поцелую со всей накопившейся тоской. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Лионель прижался лбом к её лбу, погладил большими пальцами её щёки. — Больше никаких убеганий, — прошептал он. — Никаких масок. Никаких игр. Только мы. И обручальный браслет, который я надену на твою руку. Прямо сейчас. — Прямо сейчас? — она попыталась улыбнуться сквозь слёзы. — Я же наскучу тебе через месяц. Да и где ты возьмёшь браслет? — О, в моей семье такие вещи готовы задолго до рождения их членов, — Лионель чуть прищурился, и в уголках губ мелькнула тень прежней холодной уверенности — той, что так бесила и одновременно завораживала Дару. — Он будет баснословно дорогой, и я не буду его носить, боясь потерять? — она вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Ты будешь его носить, — Ли неосознанно потряхивал её за предплечье при каждом своём слове, — чтобы никто, слышишь, никто даже рядом не проходил. В нём, — он понизил голос до хриплого шёпота, — не стоимость важна. В нём — обещание. Моё обещание. Что бы ни случилось. И чтоб все видели, что ты моя. Что я головы всем пооткручиваю, если хоть кто‑то до тебя дотронется. — Ты псих, — выдохнула Дара, но в её голосе уже не было прежней твёрдости — только изумление и что‑то ещё, чего она сама пока не могла назвать. — Да, псих, — он резко отпустил её руку, схватил за плечи и встряхнул. — Псих, который полгода не спал нормально, потому что видел тебя во сне через ночь. Псих, который проверял почту каждые пять минут — вдруг ты напишешь. Псих, который готов бросить многое, лишь бы ты просто стояла рядом и дышала! Дара замерла. Её глаза расширились, губы приоткрылись. — Не надо… — прошептала она. — Не говори так. Это слишком. — Слишком? — он рассмеялся хрипло, почти истерично. — Слишком — это когда ты исчезаешь без единого слова. Слишком — это когда я нахожу тебя спустя полгода, а ты делаешь вид, что мы едва знакомы. Слишком — это то, что я чувствую, когда ты рядом. И когда тебя нет. Он вдруг отпустил её плечи, отступил на шаг и провёл рукой по волосам, сжимая их у корней. — Я схожу с ума, Дара, — его голос дрогнул. — Без тебя. С тобой. В любом случае. Но с тобой — хотя бы есть смысл. Есть свет. Есть жизнь. А без тебя — только холод. Она молчала, глядя на него. На его потемневшие глаза, на напряжённую линию челюсти, на подрагивающие пальцы. И вдруг поняла: он не играет. Не притворяется. Он действительно на грани. — Ли… — её голос сорвался. — Я тоже схожу с ума. Каждый день. Каждую минуту. Я боялась этого безумия. Боялась, что стану зависимой. Что перестану быть собой. — А ты и не должна быть «собой» без меня, — он снова шагнул к ней, осторожно взял за руку. — Будь собой со мной. Такой, какая ты есть, когда не прячешься. Сильной. Слабой. Злой. Счастливой. Любой. Просто — настоящей. — Но ты же… — Дара запнулась, подбирая слова. — Ты такой холодный. Замкнутый. Иногда кажется, что ты вообще не способен кого‑то любить по‑настоящему. Лионель замер. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс: — Да, я странный. И не все смогут меня любить. Я слишком замёрз, чтобы просто так тянуться к кому‑то. Но с тобой… с тобой что‑то меняется. — И как тогда тебя любить? — она смотрела на него в упор, не отводя взгляда. — Как быть рядом, если ты то притягиваешь, то отталкиваешь? — Мне нужно твоё тепло, — он сжал её руку крепче. — И возможность оставаться самим собой. Не играть роль идеального мужчины. Не надевать маску. Просто быть — таким, какой я есть. Со всеми своими демонами. — Я не собираюсь тебя переделывать, Ли, — Дара шагнула ближе, положила ладонь ему на грудь, туда, где билось его неровно бьющееся сердце. — Я заметила тебя таким, какой ты есть. Даже когда ты делал мне больно. Потому что за этой холодностью я видела другого тебя — того, кто боится показать себя настоящего. Лионель глубоко вдохнул, потом вдруг резко притянул её к себе и поцеловал — не нежно, а яростно, отчаянно, со всей накопившейся болью и тоской. Дара на мгновение замерла, а затем ответила с той же силой, обхватив его за шею, прижав к себе так крепко, будто боялась, что он исчезнет. Когда они оторвались друг от друга, у Дары не было сил. Эмоций было настолько много и разных, что хотелось спрятаться от всего мира. Лионель прижал ее к себе, шепнул: — Так что? Браслет? Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — она улыбнулась, на этот раз по‑настоящему, сквозь слёзы. — Но если ты хоть раз попытаешься мной командовать… — Я буду слушаться, — он усмехнулся, приподнимая бровь. — В разумных пределах. — В каких ещё пределах? — она шутливо толкнула его в плечо. — В тех, где ты остаёшься со мной на едине, — он поймал её руку, поднёс к губам и поцеловал ладонь. — Навсегда. Где‑то вдалеке раздался звук стартового сигнала — гонка началась. Но для них двоих гонка была позади. Теперь начиналась новая жизнь. Над Примрингом сияло холодное осеннее солнце, золотя асфальт и металлические ограждения. Лионель и Дара шли рядом, держась за руки, — среди шума моторов, криков механиков и запаха бензина. И впервые за долгое время они чувствовали: всё только начинается.