Кровные вассалы Дома Молний

— Я хочу попробовать… стать твоим Эорием, — Ли пробормотал это почти неслышно, едва уловимо, уткнувшись носом в её волосы. Голос звучал неуверенно, с лёгкой хрипотцой, и от этого Дара резко открыла глаза, хотя уже почти провалилась в сон. Её ресницы дрогнули, она медленно повернула голову к нему. В полумраке комнаты его лицо казалось мягким, непривычно уязвимым — смущённым, но при этом до странности серьёзным. В глубине его глаз мерцал азарт, почти безумный, но больше ничего не выдавало бушующих эмоций: ни дрожь, ни поспешность — только этот взгляд, будто он решился на что‑то невероятно важное. «И как у него ещё остались силы?» — пронеслось в голове у Дары. Этот бесконечный марафон — то ли медовый месяц, то ли волшебное обмывание браслета, то ли просто их бесконечная игра — вымотал её до последней капли. Ли пару часов таскал её по её собственной спальне, ванной, гостиной — словно пытался догнать тот пробел, что был у них, пока они не виделись полгода. Наверстать упущенное, доиграть, допить, впитать друг друга до последней капли. Дара больше не сопротивлялась. Она устала. Но не до раздражения, нет. До приятной, тёплой усталости, когда тело кажется невесомым, а каждое прикосновение отзывается волной мурашек. Дара глубоко вздохнула, откинула голову назад, закусила губу и провела пальцем по своей скуле — медленно, почти лениво. Она знала, как одним движением заставить мужчину забыть обо всём на свете. Ли уловил этот жест мгновенно. Его глаза на мгновение потемнели, он резко притянул её к себе, укутал в одеяло, словно в мягкий кокон, и обнял сзади, плотно прижимая к груди. Его дыхание щекотало шею, губы коснулись мочки уха — легко, почти невесомо. — Ты не ответила, — прошептал он, слегка прикусив кожу за ухом, но тут же смягчил прикосновение тёплым выдохом. — Но не думай, что мы закончили. Чуть позже продолжим… А сейчас — ответь мне. Дара улыбнулась краешком губ. Её голос прозвучал хрипловато, с оттенком игривой усталости: — Зачем тебе это? Тебе просто хочется чего‑то нового? Или ты ищешь в этом какую‑то особую власть? — Нет, — он покачал головой, и она почувствовала это движением его подбородка у своей шеи. — Я хочу попробовать стать твоим Эорием. Настоящим. Хочу войти в эту реку, хотя бы на время. — Ты сам понял, что сказал? — она чуть повернула голову, пытаясь поймать его взгляд. — Ты понимаешь, что это значит? Что такое быть Эорием? — Пока нет, — Ли не стал лукавить. Его пальцы скользнули вдоль её руки, обводя невидимые узоры на коже. — Но именно поэтому я говорю тебе прямо. Я хочу попробовать. Понять. С тобой. Научи меня. Дара мягко, но решительно вырвалась из объятий Ли, выпуталась из одеяла, которое всё ещё хранило их общее тепло, и встала. Накинула лёгкий шелковый халат — тот едва слышно прошелестел по коже, даря легкую прохладу. Развернулась и прижалась спиной к стене, скрестив руки на груди. В комнате царил полумрак, лишь мягкий свет ночника разливал по стенам янтарные блики. — Я сейчас могу… минетом — она сделала паузу, растягивая слова, чтобы Лионель понял до конца, — могу увести тебя в другое измерение — или любым другим способом. Могу уйти от темы, не отвечать тебе днями, неделями. Но, Ли! — её голос стал твёрдым, но не резким, скорее — предельно чётким, как холодный горный ручей. — Это не игры. Это сложно — и морально, и местами физически. Это дико выматывает. Она чуть опустила взгляд, потом снова посмотрела ему в глаза — в эти чёрные глаза, от которых сходит с ума. В них всё ещё плескалась страсть, но теперь к ней примешалось что‑то новое — ожидание, надежда, вопрос. — Подчин — это как гоночный автомобиль, профессиональная гонка, «Феррари», — Дара говорила размеренно, будто раскладывала мысли по полочкам. — Вот он стоит: красивый, блестящий, местами в латексе… — она поймала кривую усмешку мужчины и мягко, но твёрдо добавила: — Девяносто пять процентов людей не могут на нём ездить. Понимаешь? Дофига настроек, надстроек, правил. Каждый поворот — расчёт. Каждый газ — стратегия. И самое главное — это созависимость. Такая связь работает только временно. Гоночный автомобиль используют на треке, в гонках. Но не ездят на нём каждый день — на работу, на природу, за хлебом. Голос Дары дрогнул на мгновение, но она тут же взяла себя в руки, выровняла дыхание: — А через год‑другой выходит новая модель — и всё. Этот болид забывают, Ли. Просто вычёркивают из своей жизни. Стирают из памяти. Я не смогу тебе столько дать… Вернее, смогу. Но я не переживу, чтобы меня списали как устаревшую модель. Ещё раз — не переживу. У меня уже было такое. Я больше не выдержу. Дара провела рукой по лацкану халата, чуть расстёгивая его — ткань скользнула вниз, обнажая линию ключиц и край груди. Она закусила губу, медленно подняла взгляд и посмотрела на Лионеля: в глазах теперь плясали озорные искры, а прежняя холодность растаяла, как утренний туман. Её поза стала расслабленной, но в каждом движении читалась отточенная женственность — плавная линия плеча, лёгкий наклон головы, едва заметный изгиб бедра. Лионель широко раскрыл глаза от такой резкой смены поведения. Он никогда не реагировал на подобные уловки — ни в ночных клубах, ни от прежних любовниц. Видимо, дело было не в самих уловках, а в том, кто их использовал. Дара оставалась так далеко — и в то же время так близко, что воздух между ними, казалось, наэлектризовался до предела. В груди вспыхнуло дикое, первобытное желание: рывком подняться, прижать её к стене, накрыть собой — так, чтобы больше никто не видел этого: её порочной улыбки, её манящего взгляда, её внезапной, обезоруживающей откровенности. Дара приблизилась на шаг, её голос упал до полушёпота — мягкого, обволакивающего, с лёгкой хрипотцой: — Если хочешь, я надену ошейничек, — она сделала паузу, провела кончиком языка по нижней губе. — Куплю новый пеньюар — тот, который ты в очередной раз порвёшь на мне… И поползаю в нём перед тобой на коленках. Ночь. Сутки. Сколько скажешь. Так пойдёт? Но давай без Этерны, милый. Лионель не выдержал. Он рванул к ней — резко, порывисто, как будто сорвался с цепи — и всё‑таки прижал её к стене. Его ладони упёрлись в поверхность по обе стороны от её головы, отрезая пути к отступлению. Ему нравилось это ощущение — прижимать её. К стене. К своему рабочему столу в ректорате. К капоту машины. Везде, где она становилась его — только его. Он наклонился к её лицу, почти касаясь губами уха, и выдохнул с хрипотцой: — С чего ты решила, что я не справлюсь с Феррари? — в его голосе звучала смесь вызова, восхищения и откровенного восторга. Она рассмеялась — низким, бархатным смехом, от которого по его спине пробежали мурашки. Её руки скользнули вверх по его груди, пальцы запутались в волосах на затылке — слегка потянули, совсем чуть‑чуть, но этого хватило, чтобы Лионель непроизвольно подался вперёд. Дара прошептала ему, почти касаясь губами его уха — её дыхание щекотало кожу, а голос звучал низко и чуть хрипло: — Потому что для тебя Феррари — это красная машинка из автосалона стоимостью как пол этого города, — она сделала паузу, слегка отстранилась, чтобы поймать его взгляд, и в её глазах сверкнула сталь. — А для меня Феррари — это гоночный болид Формулы‑1. Который не продаётся, не покупается… И на нём, — она чуть повысила голос, подчёркивая каждое слово, — хрен ты прокатишься когда‑нибудь в жизни. Ты видишь только оболочку, — продолжила она, скользя взглядом по его лицу. — Блеск, скорость, статус. А я вижу двигатель, который настраивали месяцами. Вижу пилота, который рискует всем, за каждое прикосновение к педали газа. И берет ответственность за каждое свое решение. Это не игрушка. Это жизнь на грани. А тебе этого и так хватает с твоим Университетом. Не нужно поджигать еще, если уже где-то горит. Её пальцы всё ещё путались в его волосах, но теперь они слегка сжались, будто удерживая его на расстоянии. Лионель замер, впитывая смысл сказанного. Он хотел было что‑то возразить, но Дара не дала ему заговорить. — Ну так что? — она чуть склонила голову набок, в глазах плясали озорные искры. — Ты всё ещё уверен, что готов стать пилотом? Или предпочтёшь что‑то… попроще? Лионель резко выдохнул, сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки, но тут же расслабил пальцы — и вместо этого обхватил её запястье, медленно подтянул её руку к своим губам. Коснулся кожи лёгким, почти целомудренным поцелуем, но в этом жесте было столько скрытой страсти, что Дара на мгновение замерла. 10 минут назад она считала, что сил у нее больше нет. — Попроще — это не про нас, — хрипло произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — И уж точно не про тебя. Ты — Феррари. И я готов гнать на полной скорости. Лионель зарычал, рванул Дару к себе и увлёк на кровать. Халат не выдержал — ткань разошлась по боковому шву. — Ещё один… — прошептала Дара, глядя ему в глаза. — Значит, придётся ходить без них, — он усмехнулся, склоняясь к её лицу.

***

Дара постаралась. Она нашла образец договора вассала с эорием и отправила его Ли. Сказать, что у него зашевелились волосы — ничего не сказать. Он застыл, вчитываясь в строки, и только пальцы непроизвольно сжались, сминая край распечатки. Теперь до него дошло, почему Дара называла эту созависимость словом «подчин». Ведомый должен был подчиняться настолько тотально, что от одной мысли об этом внутри всё холодело. Ли пробежал глазами по пунктам, и каждый следующий казался ещё более жёстким, чем предыдущий: Статья 4. Обязанности вассала в части информирования эория о своём местонахождении 4.1. Вассал обязуется незамедлительно уведомлять эория о своём текущем местоположении не менее трёх раз в течение календарного дня. Частота предоставления сведений может быть увеличена по обоснованному требованию эория с учётом: режима трудовой деятельности; образовательного графика; расписания дополнительных занятий и секций; графика спортивных тренировок; перечня хобби и иных регулярных занятий вассала. 4.2. По запросу эория вассал обязан: предоставить фото‑ и/или видеоматериалы, достоверно отражающие его текущее местонахождение и ближайшее окружение; либо в кратчайшие сроки инициировать сеанс видеосвязи для подтверждения своего местоположения и состояния. Статья 5. Обязанности эория в отношении обеспечения и защиты вассала 5.1. Эорий несёт полную юридическую и фактическую ответственность за обеспечение сохранности психического и физического здоровья вассала, включая: профилактику угроз здоровью; своевременное оказание медицинской помощи при необходимости; создание условий для поддержания стабильного психоэмоционального состояния. 5.2. Эорий обязуется обеспечить вассала всем необходимым для достойного уровня жизни, в том числе: жилым помещением, соответствующим санитарно‑гигиеническим и техническим нормам; одеждой и предметами гардероба в объёме, необходимом для круглогодичного использования; бытовыми удобствами и предметами первой необходимости; иными благами и услугами, способствующими поддержанию и улучшению качества жизни вассала. Статья 6. Ограничения на публичное проявление отношений в рамках Этерны 6.1. Эорию запрещается: применять меры дисциплинарного воздействия в отношении вассала в присутствии третьих лиц; публично раскрывать содержание требований, правил и норм Этерны; совершать иные действия, способные привести к обнародованию особенностей взаимоотношений сторон, регламентируемых настоящим договором. 6.2. Нарушение положений п. 6.1 влечёт за собой автоматическое применение мер дисциплинарной ответственности в отношении эория, предусмотренных разделом 8 настоящего договора. Он откинулся на спинку кресла, глубоко вдохнул и провёл ладонью по лицу. В голове билась одна мысль: это же свод правил для абсолютной власти. Не просто контроль — система, где вассал добровольно отказывался от приватности, свободы выбора, права на спонтанность. «Кто‑то подписывает это по собственной воле?» — Лионель не мог в это поверить. Он перечитал пункт про фотоотчёты и видеозвонки — и ему стало не по себе. Это не игра. Не лёгкая доминантность. Это… почти институция. Регламентированная, прописанная, юридически оформленная зависимость. Он представил, каково это — жить по таким правилам. Каждый шаг под контролем. Каждое решение — с оглядкой. Каждая эмоция — под надзором. И всё это — добровольно. По договору. По подписанной бумаге. — Как… — он произнёс вслух, сам того не заметив, — как вообще можно «прикрутить» к себе человека настолько, чтобы после всего этого он сам, сам поставил подпись? Чтобы согласился на это не из страха, не из нужды, а… из чего? Из любви? Из веры? Из желания принадлежать? Лионель снова взглянул на документ, аккуратно разложил его на столе, словно это была древняя карта с проклятием. В груди что‑то сжалось — не от отвращения, а от осознания масштаба. Он думал, что понимает, о чём речь, когда Дара говорила про «подчин». Но теперь увидел: он даже близко не представлял, насколько это серьёзно. Кафе пряталось в узкой подворотне в самом сердце города — незаметное с первого взгляда, но оттого ещё более притягательное. Здесь было тихо, несмотря на гул центральных улиц в паре шагов отсюда: толстые каменные стены и тяжёлые бархатные шторы гасили все звуки внешнего мира. Интерьер — лаконичный, дорогой, продуманный до мелочей: приглушённый свет медных бра, тёмное дерево столов, белоснежные скатерти с едва заметным узором. Это место не для всех: сюда попадали либо по рекомендации, либо случайно — и оставались навсегда. Дара села в кресло напротив. Они бывали здесь не впервые — приватность была одной из тех черт, что оба ценили в этом месте. На ней был тот самый чёрный свитер с высоким воротником — строгий, почти аскетичный, но Ли знал, что под ним скрывается россыпь засосов. И знал, что оставил их он. Эта мысль вызвала в нём тёплую волну удовлетворения. Девушка вскинула подбородок и поймала взгляд официанта — быстро, без церемоний, с той самой непосредственностью, которая так его завораживала. В ней не было вышколенной идеальности: только живая, пульсирующая энергия. Осанка прямая — не от воспитания, а от внутренней уверенности. А в глазах — не спокойствие, а вихрь эмоций: смех, вызов, обещание чего‑то ещё. Лионель знал: за этой внешней простотой — вся её суть: страсть, жизнь, бесконечное «сейчас».— О, ты даже распечатал, — её голос звучал ровно, почти равнодушно, но в уголках губ дрогнула едва уловимая улыбка. Она заказала свой любимый салат с тёплыми морепродуктами, не глядя в меню — здесь она знала всё наизусть. Затем откинулась на высокую спинку кресла, устроившись поудобнее, и вопросительно подняла бровь. В этом жесте было столько скрытого вызова, что Лионель невольно залюбовался. Если бы ей хватало роста, она бы, без сомнения, провела ногой по внутренней стороне его бедра — медленно, нарочито небрежно. Но Дара никогда не была высокой, и это лишь добавляло её манере общения особого шарма: она добивалась своего не физическими действиями, а взглядами, интонациями, паузами. Лионель поймал себя на мысли, что следит за каждым её движением: за тем, как она закусывает губу, как чуть склоняет голову набок, как в глазах мелькает что‑то неуловимо озорное. — Как тебе письменное скрепление сделки? — спросила Дара, всё ещё удерживая эту полуулыбку. Её тон оставался сдержанным, почти деловым, но Лионель чувствовал: за этой маской спокойствия бушует тот самый внутренний вихрь — игривый, дерзкий, соблазнительный. И он понимал, что, несмотря на внешнюю невозмутимость, она внимательно следит за его реакцией. Хоть Ли и старался не выказывать смятения, внутри него действительно бушевали эмоции: смесь удивления, азарта и того самого притяжения, которое всегда возникало рядом с Дарой. Он глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями, и ответил не сразу — выдерживая паузу, достойную её собственной игры. Ли смотрел на неё в упор, не отводя взгляда. В воздухе повисло напряжение — словно два клинка скрестились над столом, ещё не ударив, но уже угрожая. — Это рабство, — произнёс он жёстко, чеканя каждое слово. Первый удар был за Ли. Дара чуть склонила голову, улыбнулась краешком губ — не насмешливо, а так, будто знала какой‑то секрет, недоступный ему. Она взяла бокал с белым вином, поднесла к свету, рассматривая золотистую жидкость. Эту привычку она позаимствовала у Росио — тот часто изучал вино, будто искал в нём ответы. — Ну, это полнейшее наслаждение своей властью, — ответила она спокойно. — В рамках одного отдельно взятого человека. — Почему ты пошла на это? — Ли не отступал. Его голос звучал твёрдо, почти требовательно. Он хотел знать всё. Дара говорить ему «всё» явно не намеревалась. Она медленно опустила бокал, не отпив. Взгляд скользнул в окно, будто там, за стеклом, был кто‑то, кто мог бы ответить вместо неё. — Тогда я этого хотела, — произнесла она наконец, всё ещё глядя вдаль. – У нас допрос? — Хотела тотального контроля? — не унимался Ли. Дара перевела взгляд на него — медленно, нарочито неторопливо. В глазах мелькнуло что‑то холодное, почти предостерегающее. — Нет, монсеньор, — её голос стал тише. От этого «монсеньор» Ли словно прошибло током — резкий, колючий импульс пробежал вдоль позвоночника. Она не называла его так никогда. Она так называла Росио. На мгновение мир будто замер: дыхание перехватило, пальцы невольно сжались, а в груди вспыхнуло что‑то острое — укол ревности, замешательство, вопрос без ответа. Он справился с собой за долю секунды, выровнял дыхание и даже сумел слегка приподнять бровь, будто ничего не произошло. Он был уверен, что Дара не заметила его состояния. Та же, в свою очередь, удовлетворенная своей провокацией, продолжала: — В сделке есть наслаждение, боль — иногда физическая — и при этом полная свобода. — Она выдержала паузу, давая ему осознать каждое слово. — Это для извращенцев. Лионель сжал челюсти. Он чувствовал, что стоит на краю какой‑то пропасти — вот-вот увидит то, что скрывается за её словами, но Дара ловко уводила разговор в сторону. — Не крути, — сказал он глухо. — Я просто не открываю всех карт, — она улыбнулась, но улыбка вышла горькой. — И никогда не открою. Ли, тебе мало власти, ответственности и принятия решений? Ты мало людей водишь за собой и требуешь от них невозможного? У тебя и так её с переизбытком — этой самой ответственности. Ты вечно держишь всё под контролем, решаешь за других, несёшь на себе этот груз… А я просто хочу оставить хоть что‑то только для себя. Он подался вперёд, ловя её взгляд, — всю ту браваду, которую пронесла девушка, Ли оставил без внимания: — Почему ты не говоришь мне правду? Дара откинулась на спинку кресла, скрестила руки — лёгкая, почти небрежная поза, но в ней читалась непреклонность. — Потому что есть вещи, — она сделала паузу, подбирая слова, — которые не стоит вытаскивать на свет. Они живут во тьме. И там им место. Лионелю иногда очень хотелось открутить ей голову. Местами он даже начинал произносить это вслух — но в этот раз сдержался. Резким движением он протянул свой бокал, салютуя, и пригубил вино. Пауза затянулась — он боролся с раздражением, стискивал зубы, пока внутри всё кипело. Наконец, выровняв дыхание, он спросил, чеканя слова: — Тебе делали больно? Тебя били? Дара медленно подняла бокал в ответном салюте, но не пригубила вина. Её взгляд стал чуть насмешливым, почти вызывающим — она словно специально провоцировала его, уводя разговор в сторону. — Нет, меня не били, — произнесла она спокойно, чуть склонив голову. — У меня сразу было прописано: никакой порки. Я не люблю всё вот это, да и кожа у меня тонкая. — Она сделала паузу, выдержала его взгляд, а затем понизила голос до проникновенного шёпота: — Шлёпать — можно. Но не бить. Понимаешь? Лионель сжал бокал чуть сильнее, костяшки побелели. Он отчётливо понял её тактику: она намеренно провоцировала откровениями, чтобы он отвлёкся от главного вопроса. Но он не собирался поддаваться. — Не увиливай, — его голос прозвучал жёстче, чем он планировал, но он не стал смягчать тон. — Ты уходишь от ответа. Речь не о правилах. Речь о том, что с тобой было. Дара чуть прищурилась, будто оценивая, насколько далеко может зайти. Затем улыбнулась — холодно, почти хищно. — А что, если я сама хотела этого? — она наклонилась вперёд, локти на стол, взгляд прямой, вызывающий. — Что, если мне нравилось чувствовать границы? Нравилось знать, что кто‑то держит их за меня? Что, если это было… освобождением? Он покрутил в руке бокал, пытаясь осмыслить её слова. В груди закипала смесь раздражения и тревоги — она снова играла с ним, подбрасывала кусочки правды, чтобы он запутался в их осколках. — Освобождение через зависимость? — переспросил он сухо. — Звучит как оправдание. — Или как истина, — она откинулась на спинку кресла, снова подняла бокал, но так и не сделала глотка. Дара глубоко вдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду. В её голове билась одна мысль: если Ли узнает правду, она станет для него грязной. Противной. И всё, что между ними, закончится. Но она не хотела ему врать. Они договорились говорить друг другу правду — и сейчас это правило должно было пройти самую тяжёлую проверку.

***

В тот момент её глаза заволокла такая дымка боли и тоски, что Ли понял: девушка очутилась в каких‑то своих старых воспоминаниях, в которых ей действительно было больно. Он замер, забыв про только что принесённый стейк, и тихо произнёс: — Я должен знать. Тебе делали больно? — Оу… тут целый спектр, как сделать больно без порки, — как‑то издалека отозвалась Дара. Взгляд её всё так же был туманный, она смотрела в окно, но губы продолжали отвечать на поставленный вопрос: — Воск, ток, зажимы, члены — искусственные в том числе, натягивание белья, верёвки, подвешивания, удушения, кляпы, вода… Тут целый спектр, кто чем богат. — Она наконец вырвалась из воспоминаний и натянуто улыбнулась. — Я спросил не об этом, и ты это знаешь, — Ли не притронулся к тарелке. Дара, впрочем, тоже. — Зачем тебе вся эта грязь? — в голосе Дары прозвучал надрыв. Она пыталась быть с ним честной, но Ли всё равно пытался заплыть за буйки. — Я хочу знать, кто и как, — твёрдо сказал он. — Чтобы не сделать самому. — Пф, — Дара деланно негромко рассмеялась. — У тебя даже фантазии на это не хватит. Сталь во взгляде Ли не прошибла её — ей просто надоело спорить. Она сжала пальцами край тканевой салфетки, выдохнула и решилась: — Хорошо. Но запомни этот момент. Больше ты не сможешь относиться ко мне как раньше. Теперь тебе станет противно. Так что хорошо, что ты ещё не приступил к обеду. Дара опять откинулась на спинку кресла, отвернулась к окну и нервно пожевала губу. Помолчала некоторое время и заговорила, так и не развернувшись к Ли лицом: — Меня отдали на сутки. От полуночи до полуночи, — начала она бесстрастно. — Да, все знали, что порки у меня нет — это было оговорено заранее. Тогда мой эр… хотел проверить мою стойкость. Насколько меня хватит. И зачем нужно было отдавать меня именно этому человеку — я до сих пор не понимаю. Но это была проверка. В том числе на отвращение. Всё шло «нормально». Я терпела. Делала всё, что от меня хотели. Улыбалась. Переходила на следующую «локацию», как послушная кукла. Просила ещё — ведь в этом и был смысл: показать, что мне нравится, что я хочу большего. И наконец, за сорок минут до моей полуночи, мы приехали в гостиницу. Её губы дрогнули, но она тут же взяла себя в руки. — Красивые панорамные окна с видом на город, высокий этаж. Ненавижу до сих пор лифты и высокие этажи — ощущение, будто падаешь, даже стоя на твёрдом полу. Но тогда боль была не в том, что меня «перли» целые сутки - я послушно просила ещё. В этом и была игра: показать, что мне нравится, что я хочу большего, что я выдерживаю всё. Нет, к финалу я уже не боялась: меня не сломали. За сорок минут до конца срока я даже расслабилась. Ведь что может сделать один человек, чего не смогли пять? Дара наконец повернулась к Ли, и он увидел в её глазах не стыд, а холодную, горькую ясность. — Не противно ещё? — спросила она почти равнодушно. — Вот сейчас пробежит холодок между нами. Этот шаг в пропасть. Она отсалютовала бокалом и выпила залпом, затем продолжила, всё так же отстранённо: — Оставалось минут сорок. Мы поднялись в номер. Тело болело, да, но внутри я была собой горда — вот ирония. Меня грубо толкнули в номер. Там уже сидел в кресле мой эр — он ничего не мог сделать ещё сорок минут. А «этот», который тоже был собой горд, достал пакет с горохом. Рассыпал его у окна. Поставил меня на колени. Благо раздевать не пришлось — на мне были только обувь и плащ. Больше ничего. Плащ сорвали с меня так быстро, мне казалось, я еще не успела зайти в номер. Её голос чуть дрогнул, но она выровняла его усилием воли: — Поставил голыми коленями… на горох. На пятнадцать минут. Именно поставил, а не посадил, как многие думают. Пришлось сначала опираться на ладони, а только потом опускаться коленями на пол. Переносить вес на ноги. И стоять. Пятнадцать минут. А потом, когда 15 минут прошли, он подошёл и начал трахать меня в рот с упоением. С амплитудой. Чтобы тело моё шаталось и двигалось как можно сильнее. И знаешь, некоторые горошины ломались. Это было почти даром господним. Она помолчала, глядя куда‑то сквозь Лионеля. — Он закончил ровно в полночь. Откинул меня на спину, как мешок с картошкой, к этому окну. Я была в слезах. Больше я не просила. Мой эр, скорее всего, испытал все эмоции, какие хотел. Дара провела ладонью по лицу, будто стирая невидимую пелену. — Потом были операции на колени, долгое восстановление. Мой эр меня не бросил. Наоборот, после этого случая у меня появилась первая квартира. Как компенсация, видимо. Которую я не просила. Она наконец посмотрела Лионелю прямо в глаза — в них больше не было отстранённости. Только боль, усталость.Дара обречённо покрутила в руках пустой бокал. — Ну вот, теперь ты знаешь. А мне нужно пройтись. Приятного аппетита, Ли. Она выскочила из‑за стола, наклонилась и прошептала ему на ухо, не касаясь его ни на волосок: — Не догоняй. И, не дожидаясь ответа, она направилась к выходу — быстрая, прямая, с чуть приподнятым подбородком. Каждый её шаг отдавался в груди Лионеля глухим ударом: раз — она у двери, два — рука на ручке, три — дверь приоткрывается, впуская порыв осеннего ветра. Всё. Он сорвался в пропасть. Мысль обожгла внезапно, ясно и беспощадно: она так старательно просила, уводила его от края. А он, ослеплённый жаждой правды, сорвался сам — и не просто сорвался, а скинул её вниз. Только не с собой, а от себя. Между ними теперь лежала не просто пауза, а целая стена: высокая, холодная, выстроенная её страхом, болью и верой в то, что правда всё разрушит. Лионель остался сидеть, сжимая в руке недопитый бокал — стекло чуть ли не трещало под пальцами. Впервые за долгое время он не знал, как к этой стене подступиться: ни слова, ни жеста, ни намёка на путь назад. Взгляд невольно метнулся к двери, за которой только что исчезла Дара, — и в этот миг он отчётливо понял: пропасть между ними стала реальной. Не метафорой, не игрой — а осязаемой бездной, которую он сам же и создал.