Кровные вассалы Дома Молний

      В этом мире нет больше места и теперь я твоя невеста, вместе в ад и вместе в рай.Я прошу у судьбы немного, чтоб недлинной была дорога, в светлый и затерянный край. И огни вдалеке мерцают, и надежды не угасают, скоро мы увидим рассвет. И стихает холодный ветер здесь уже никого не встретим и никто не скажет нам "нет".       Я приду к тебе на помощь, я с тобой пока ты дышишь,Было так всегда, ты помнишь, будет так всегда, ты слышишь? Я приду к тебе на помощь, я с тобой пока ты дышишь, Было так всегда, ты помнишь, будет так всегда, ты слышишь? Будет так всегда. Алёна Свиридова Лионель был в бешенстве — тихом, выверенном, будто сжатая пружина, готовая сорваться. Ему претило, что Росио знал Дару задолго до него, претила её дружба с Бешеным, а уж этот взгляд на молодого Фельсенбурга и вовсе выводил из себя. Такой взгляд она приберегала для машин — или для того, чего отчаянно хотела. А в планы Лионеля не входило, чтобы его женщина хотела кого‑то, кроме него. Он привычно раскланялся с инвесторами — светские приёмы были его территорией: он чувствовал их ритм, знал, где надавить, где отступить. Пока Росио с Эмилем горели в силовых операциях ФСБ, Лионель шлифовал искусство убеждения — и теперь это давалось ему легко. Слишком легко для того, что творилось внутри. Он видел всё: как Дара вошла, как взяла бокал и даже не пригубила, как к ней подлетел Арно, как она искренне ему обрадовалась, как тот потащил её к друзьям и представил этого мальчишку Руперта. И с этой секунды терпение Лионеля треснуло. Он двинулся через зал — плавно, почти незаметно, с той самой кошачьей грацией, которая позволяла ему подкрадываться к правде так, что никто не слышал шагов. Круг по залу был нужен не для вида: он хотел подойти сзади, застать её врасплох, перехватить этот взгляд, пока тот не успел раствориться в вежливой улыбке. И пусть он не слышал их слов — ему хватило одного её взгляда. Этого было слишком много. Лионель скользнул взглядом по её шее — опять без его камней, без единого его подарка. Только эти синие камни в ушах, что она носила каждый день, будто они значили больше, чем всё, что он мог ей дать. Ему до зуда хотелось схватить её за запястье, проверить, на месте ли браслет, убедиться, что хоть эта ниточка между ними никуда не делась. Но сделать это здесь, на глазах у всех, — значит выдать себя. А этого он позволить не мог. Руперт из федерального подразделения ФСБ. Хорош собой — как и сам Лионель. Но у мальчишки был козырь, который Ли не мог переиграть: юность. И то, как загорелись глаза Дары, как она засмеялась над какой‑то его фразой — это резало куда больнее любого холодного «нет». В груди ворочалось что‑то тяжёлое, чужое, и Лионель стискивал зубы, чтобы не дать этому вырваться наружу. Даже если сейчас схватить её, утащить хоть в машину, хоть в номер, хоть на край света — она снова замкнётся, станет ледяной, вежливой, далёкой. Улыбнётся кому угодно, но не ему. Лионель остановился чуть позади Дары — так, чтобы видеть тонкую линию её открытой шеи, то самое место, к которому бешено тянуло прикоснуться, поцеловать, оставить хоть какой‑то знак, что она его. На долю секунды он позволил себе эту слабость — просто смотреть, впитывать, будто пытался запомнить каждый изгиб. А потом резко одёрнул себя. Сжал челюсти, заставил взгляд соскользнуть с её шеи и переметнуться на парней — на этого безупречного Руперта, вежливого Валентина. Злость кипела где‑то под кожей, но губы, вопреки всему, выдавили ровно, почти спокойно: — Добрый вечер, молодые люди. И ни тени того, что рвалось изнутри. Только выверенная, ледяная вежливость — та самая, которая всегда срабатывала безотказно. Только сейчас она давалась тяжелее, чем любые переговоры. Как Лионель и предполагал, взгляд Дары сразу потух. Она выдавила дежурную улыбку и принялась рассматривать пузырьки в бокале — будто в них скрывался ответ на все вопросы. — Прошу меня простить, но даму я у вас уведу: нам нужно обсудить детали предстоящей презентации, — Ли слегка склонил голову и протянул Даре руку. Та натянуто улыбнулась и повернулась: — Да, конечно. Куда нужно идти? Ли вежливо указал направление. То, что Дара не оперлась на него, обожгло едкой досадой — и хуже всего было сознавать, что это заметили все, в том числе и Руперт. На миг Лионелю захотелось открутить ей голову, но он одёрнул себя: как говорил Росио, «это наказуемо согласно УК РФ». Они отошли к массивной портьере, рядом с которой стояли узкие стойки: на них громоздились документы, распечатанные списки гостей и схемы рассадки. Дара молча поставила туда бокал с шампанским — так и не пригубив. — Не желаете шампанского? — Ли старался говорить ровно. — Оно настолько тёплое, что сейчас закипит, — Дара смотрела куда-то в сторону, не поднимая глаз. — Я распоряжусь, принесут свежее… — Не нужно, — она оборвала его резко, почти нетерпеливо, а потом устало подняла взгляд. — Почему ты опять без украшений? Я же присылал тебе столько всего… Ли раздражённо потёр переносицу, будто это могло унять нарастающее внутри напряжение. — Мне кажется, этот разговор мы уже вели. И ничего нового в нём не появится, — её голос звучал спокойно, почти безразлично. Сзади подошёл Эмиль, хлопнул брата по спине, широко улыбнулся и, склонившись, поцеловал Даре руку: — В этом платье ты сегодня безумно очаровательна. — Благодарю, монсеньор, — Дара слегка улыбнулась — по-настоящему, тепло, без натяжки. Эмиль подмигнул ей и двинулся дальше — его кто-то окликнул. «Вот он додумался, а ты нет!» — эта мысль хлестнула Лионеля, как пощёчина. Дара проводила Эмиля взглядом, и в этой короткой паузе повисла окончательная тишина: тем для разговора больше не было. — Пожалуйста, оставайся рядом. Нам нужно сделать пару фотографий, а потом поедем. Мы уезжаем одними из первых и, соответственно, первыми будем в «Белом доме». Главное, чтобы водитель успел вернуться — они поехали парковать твою машину и пока не успевают. Я же просил тебя не садиться за руль. — Последнее, что ты у меня спрашивал больше недели назад, — её слова прозвучали с пугающей ровностью, — это нужно ли мне полотенце после дождя. Я отказалась. С тех пор мы не виделись и не разговаривали. Она посмотрела на него снизу вверх — плотно поджатые губы, голубые глаза, в которых не было ни гнева, ни боли, ни вообще чего-то, что можно было бы назвать живым чувством. Просто пустота. Лионель едва не зарычал, сдерживаясь из последних сил. Он машинально сделал полшага вперёд, будто хотел прорвать эту ледяную дистанцию. Дара тут же отступила, скрестив руки на груди — не агрессивно, а защищаясь. И шагнула ближе к залу, туда, где шумела толпа, где между ними снова вставали чужие голоса и чужие спины. Туда, где он точно ничего не сделает. Он замер, сжав кулаки в карманах, и заставил себя выдохнуть. — Ладно. Сначала фото. Потом поедем. Без спешки. Дара кивнула — коротко, механически, как кивают незнакомому ассистенту, который напомнил про дедлайн. — Хорошо. И стояла так — прямая, собранная, будто ждала не его слов, а чёткой инструкции: «делай это, потом вот это». Не «мне тебя не хватало», «ты просто обворожительна в этом платье», не «прости», а просто: «следуй плану». Лионель на секунду прикрыл глаза. Всего на секунду — чтобы вернуть себе ту самую холодную ясность, которая всегда выручала его в переговорах. Вежливо указал направление и двинулся в след за девушкой. Когда он галантно придерживал пальто, чтобы ей было удобно надеть, Ли не удержался — лёгким, почти незаметным движением коснулся пальцами её шеи, кромки волос. Будто хотел поймать хоть искру, хоть дрожь, хоть что‑то, что скажет: «ты мне не чужой». Но движение обожгло его самого, а Дара резко отстранилась. Не обернулась, не бросила гневного взгляда — просто чуть повела плечом, сбрасывая это касание, как случайную пылинку. Лионель на секунду замер, и в груди стало пусто и горько. Он так хотел хоть какой‑то эмоции — пусть даже злости. Но провокация не удалась. Автомобиль подали, а вот охранника или водителя не было: видимо, застряли в пятничной пробке на выезде из города. — Давай я, я не пила шампанское, — Дара посмотрела на Ли — и в её глазах впервые за вечер, за неделю, за месяц мелькнул живой огонёк. — Я сам. Не нужно, — выдохнул Ли, но тут завибрировал телефон: звонок от Ойгена. Ли говорил с ним несколько минут, потом положил трубку и пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, возвращая себе фокус. — Придётся подождать. Нужно срочно проверить кое‑что и написать письмо. — Ноутбук у тебя с собой? — Он всегда со мной, — Ли уже мысленно нырял в рабочие задачи, выстраивая фразы в голове. — Поехали, — Дара спокойно обошла машину и забрала ключи. — Я поведу, ты пока ответишь на письмо. Ли хотел возразить, но мысль и правда была разумной: так они приедут вовремя, и он успеет закрыть срочные вопросы. Он на секунду залюбовался ею: она уверенно садилась за руль, настраивала приборы под себя — делала то, что любила, и в этом была своя тихая сила. Савиньяк сел сзади, пристегнулся, открыл ноутбук. И вдруг, не глядя на неё, будто между делом, бросил: — Хочешь, я отдам тебе эту машину? Дара посмотрела в зеркало заднего вида — ровно, прямо, так, чтобы их взгляды встретились. — Донашивать за тобой? Отдавай братьям. От этой наглой, острой фразы у Лионеля на миг перехватило дыхание. Но внутри что‑то шевельнулось — не обида, а облегчение. Она начинала оживать. — Я заказал себе новую модель, жду, когда привезут. Если хочешь, и тебе привезу новый «крузак». — Спасибо, но нет, — спокойно ответила Дара и плавно тронула машину с места. В салоне повисла тишина, но уже не мёртвая, не давящая. В ней слышался гул мотора, шуршание шин по асфальту и что‑то ещё — будто между ними снова пробивалась тонкая нить разговора. Лионель открыл письмо, начал печатать, краем глаза следя за тем, как уверенно она ведёт, как чуть наклоняет голову, когда оценивает дистанцию, как легко и точно работает рулём. И впервые за долгий вечер ему стало чуть легче дышать.

***

— Ли! Лионель!!! — Дара кричит, и голос срывается на хрип, будто из груди выбили весь воздух. Губы дрожат, пальцы впиваются в его плечо, потом скользят к лицу — она хлопает его по щекам, не грубо, а отчаянно, как будто этим касанием может удержать его в реальности. — Как ты? Смотри на меня, милый, смотри! Не закрывай глаза, слышишь?! Лионель Робертович моргает пару раз, будто каждое движение даётся с усилием, и с трудом фокусирует взгляд на ней. Лицо у него неестественно бледное, почти серое, и от этого Даре становится по-настоящему страшно — так страшно, что внутри всё сжимается в тугой, ледяной комок. Она уже звонит в скорую, и слова вылетают из неё рваными, чёткими фразами, будто если говорить достаточно твёрдо, мир тоже станет надёжнее: — Да, в сознании, но кровотечение, да, правая рука, да, жгут… Хорошо. Дара кладёт трубку, и на секунду в салоне повисает звенящая тишина — та самая, что бывает перед настоящей бедой. А потом она действует: безжалостно хватает нижний край платья, тянет изо всех сил. Ткань не поддаётся сразу, и тогда она помогает себе зубами, рвёт, не думая ни о чём, кроме того, что нужно остановить кровь. — Смотри на меня, слышишь?! Только на меня! — кричит она, и в этом крике нет злости — только паника, смешанная с мольбой. Она торопливо сворачивает полоску ткани, пытается наложить импровизированный жгут, пальцы скользят, путаются, но она не сдаётся. — Тут ничего серьёзного, просто руку тебе задело. Сейчас, вот так… Вон уже и Райнштайнер приехал. Смотри на меня! Не смей отворачиваться! А Лионель ничего толком не понимает. В голове — звон, перед глазами — рябь. Он помнит только её крик: «Пригнись!» — и дальше всё пошло кувырком: свист пуль, взрыв лопнувшего колеса, скрежет металла, визг тормозов… — Что произошло? Стреляли… — шепчет он, и голова кружится так, что кажется, будто салон медленно вращается вокруг него. Он смотрит на свою руку, на самодельный жгут из её платья, и в мозгу мелькает нелепая, совершенно неуместная мысль: «Чёрт, платье же красивое было». Лионель тут же ругает себя за это, стискивает зубы и запрещает себе терять сознание. Нельзя. Не сейчас. Только не когда она на него так смотрит. — Уже всё хорошо, сейчас скорая будет. Тут рядом. Сейчас из Артёма приедут, — повторяет Дара, будто эти слова могут стать щитом, который укроет их обоих от всего, что случилось. На её губе — кровь, маленькая ссадина, но она этого не замечает. Её глаза полны тревоги, и Лионель видит это, чувствует этот страх, и от этого ему хочется собраться, выпрямиться, сказать, что всё в порядке, даже если это неправда. Рядом уже суета: Райнштайнер дёргает дверь, но её не открыть — ни переднюю, ни заднюю. Кузов изрезан, словно его вспороли огромными ножницами. Райнштайнер наконец находит лазейку, аккуратно вытаскивает Дару, передаёт Валентину. Тут же рядом оказывается Росио — снимает с себя пиджак, прижимает её к себе, говорит что-то тихо, уверенно, но Дара смотрит только на Ли. Росио удерживает её, не жёстко, но твёрдо: — Он в надёжных руках. Сейчас вытащат. Ты нужна ему целой. Райнштайнер заглядывает внутрь, смотрит Лионелю прямо в глаза — так, чтобы тот точно услышал: — Ты сможешь выйти через эту дверь? И тут же кричит через плечо Валентину: — Ищите Эмиля! Тут точно нужно будет переливание! И в этот момент Лионель чувствует, как реальность начинает рассыпаться на отдельные, тусклые кадры. Мир темнеет по краям, звуки становятся глухими, далёкими, и последнее, что он успевает заметить, — это лицо Дары, её распахнутые, полные ужаса и любви глаза, которые всё ещё пытаются удержать его здесь, в этом мире. А потом наступает тишина. — Вообще это нужно было додуматься — напасть на кортеж ФСБ, — Жермон с силой провёл ладонью по лицу, будто пытался стряхнуть с себя тяжесть этой нелепой, но смертельно опасной затеи. — Да, Дара с Лионелем выехали немного раньше, но дорогу-то вели. Старый «Икстрейл» вычислили сразу, ещё на съезде с объездной. Никто просто не подумал, что эти… горе-стрелки додумаются палить на ходу. Он на секунду замолчал, листая жёлтые страницы папки, и снова поднял взгляд. — То, что они не подозревали, что за рулём будет не Лионель, и спасло всю ситуацию. Целились в водителя. То есть они точно знали, что он поедет за рулём. Это не случайность, это расчёт. Просто расчёт на дурака. — А почему он не был за рулём? — Жермон оторвал взгляд от личных дел нападавших и вопросительно посмотрел на Ойгена. В его голосе не было упрёка — только профессиональная привычка цепляться за каждую несостыковку. — Это стечение обстоятельств, мой друг, — Ойген что-то проверил в ноутбуке, щёлкнул парой клавиш и откинулся на стуле. В этой позе было привычное спокойствие человека, который привык держать под контролем даже хаос. То, что они оба, не являясь штатными сотрудниками, сидели сейчас в следственном изоляторе ФСБ — в отдельном, специально выделенном для них кабинете, — само по себе говорило о многом. О доверии. О статусе. О том, что их мнение здесь ценили. — Лионель Робертович захотел немедленно ответить на тот запрос, что прислал ректор, — продолжил Ойген, чуть наклонив голову, будто сам заново складывал кусочки мозаики. — Сел назад, прямо в салоне, чтобы не терять ни минуты. Работал. Для него это было важнее, чем держать руль. Жермон хмыкнул, полистал ещё пару страниц и окончательно закрыл папку, словно поставил точку в оценке исполнителей. — Ну, понятно, что это заказ. Но заказ от не самых умных людей. Мало времени на подготовку, очень сыро исполнено. Они же даже километра отъехать не успели, как их повязали. Слишком торопились. Слишком нервничали. — Нам нужен заказчик, — Райнштайнер закрыл ноутбук, и этот жест прозвучал как приговор. — Главное, чтобы ребята оказались разговорчивыми. Не хочется терять время на хождение по кругу. — Ты телефоны их смотрел? — Жермон достал из кармана два стареньких сотовых телефона, положил их на стол, и они легли рядом с папками — серые, неприметные, но в этом кабинете каждый предмет становился уликой. — Смотри: последние звонки — от некой Гизеллы. Как думаешь, настоящее имя или им хватило ума переименовать? — Гизеллы Фок Дахе? — Райнштайнер посмотрел на друга, и в его взгляде мелькнуло то самое чувство, когда нелепость ситуации вдруг бьёт по нервам сильнее любой угрозы. — Ага, — Жермон уже доставал свой телефон, чтобы позвонить в дежурку и запросить номер той самой барышни, которая некоторое время назад устроила сцену в кабинете у Лионеля. Пальцы быстро набирали внутренний номер, а в голове уже выстраивалась цепочка: звонок — голос — запись — перекрёстный допрос. Ойген молча наблюдал за этим движением, привычно фильтруя лишнее. Он знал Жермона много лет: тот мог ворчать на непрофессионализм, мог язвить насчёт «горе-стрелков», но когда дело доходило до работы — он становился самой точной, самой безжалостной машиной по поиску истины. — Если это она, — тихо произнёс Ойген, скорее для себя, чем для остальных, — то мотивы могут быть куда сложнее. У неё были личные счёты. И она умеет делать так, чтобы другие марали руки. Жермон на секунду замер, услышав это, потом коротко кивнул — без лишних слов, потому что в их деле лишние слова только мешали. В кабинете повисла короткая, тяжёлая тишина — та самая, что бывает перед рывком. Потом Жермон приложил телефон к уху, дождался соединения и ровным, жёстким голосом произнёс: — Дежурный? Это полковник Ариго. Мне нужен полный пакет по Гизелле Фок Дахе. И пусть готовят группу. Мы выходим. Больница оказалась не просто клиникой — огромным, безупречно тихим пространством, где даже воздух будто был отфильтрован от лишних эмоций. Здесь всё было рассчитано на то, чтобы гасить панику: мягкие тона стен, приглушённые голоса медсестёр, ровный, едва слышный писк приборов. Но Даре эта стерильная тишина казалась почти оскорбительной — как будто кто-то пытался убедить её, что всё в порядке, хотя она до сих пор чувствовала, как дрожат пальцы, стоило только вспомнить скрежет металла и тот момент, когда мир сузился до одного-единственного крика: «Пригнись!» Арно отвёз её домой переодеться — она не могла оставаться в этом платье, в этой ткани, пропитанной страхом и кровью. От медицинской помощи Дара отказалась, хоть шея и ныла при каждом резком движении. «Потом, — сказала она себе. — Когда он будет в порядке, тогда и подумаю про себя». Когда она зашла в отделение, Ли уже вывезли из операционной. Травма оказалась не такой страшной, какой виделась в первые минуты: повреждены сосуды, но не критично. Быстрая операция, переливание крови — и теперь он просто спал. Не в реанимации, не за стеклом, а в отдельной палате, куда пускали «своих». За этом бдительно наблюдали два весьма рослых парня у входа в палату. Дара тихо зашла, стараясь не скрипнуть дверью, не нарушить эту хрупкую тишину. Ли был бледным, но уже не таким, как час назад, — не серым, не пугающе неподвижным. Он дышал ровно, и этот звук, смешиваясь с тихим писком монитора, казался ей самой прекрасной музыкой на свете. Правая рука была аккуратно перевязана. Браслета на ней не было. И на тумбочке он не лежал. Дара выдохнула — тихо, почти беззвучно. Значит, никто из Савиньяков не догадается. Эта маленькая, нелепая деталь вдруг стала для неё чем-то вроде щита: пока никто не знает, пока это остаётся их тайной, всё ещё можно удержать под контролем. Рядом, на соседней койке, лежал Ми и улыбался — так по‑мальчишески, так неуместно в этом стерильном месте, что у Дары на секунду защипало в глазах. От сердца сразу отлегло: если Ми улыбается, значит, мир не рухнул окончательно. Она скользнула взглядом по капельнице рядом с Ли, по тонкой трубке, уходящей к его руке, и только теперь до неё по-настоящему дошло: это кровь Ми. Ли переливали кровь от Ми — и значит, всё прошло хорошо. Значит, опасность миновала, сосуды держались, организм справлялся. Арно просочился вслед за ней и тихо сел на диванчик у стены, давая ей столько пространства, сколько было возможно в этой маленькой палате. Он ничего не говорил — просто был рядом, и этого хватало. Дара медленно подошла и опустилась на стул у ног Лионеля. Сил не осталось даже на то, чтобы держать спину прямо. Она тихо положила голову на простыню у его ног, закрыла глаза и на мгновение позволила себе просто быть — не сильной, не собранной, не той, кто всё решает. — Он будет в порядке, — тихо, почти шёпотом, сказал Арно, будто прочитал её мысли. Дара не ответила. Не потому, что не верила, а потому, что если сейчас скажет хоть слово, голос дрогнет, и тогда вся эта выстроенная ею хрупкая броня рассыплется на мелкие осколки. Она лежала так, чувствуя сквозь ткань простыни тепло его тела, слыша его ровное дыхание, и тихо, бережно, как самое хрупкое сокровище, держала в себе эту мысль: он жив. Он здесь. Он дышит. Она проснулась от лёгкой вибрации смарт-браслета на руке — резкий, но тихий импульс, который ворвался в сон и выдернул её из темноты. Секунду Дара не понимала, где находится: перед глазами всё ещё плыли обрывки кошмара — снова этот свист, скрежет, крик «Пригнись!», снова Ли, бледный, с закрытыми глазами… А потом реальность вернулась — холодная, стерильная, но настоящая. Дара резко подняла голову, и шею тотчас пронзила острая, колючая боль, будто кто-то полоснул по мышцам лезвием. Она стиснула зубы, запрещая себе даже тихо застонать, и замерла, прислушиваясь к тишине палаты. Ми и Арно уже не было. На диванчике у стены — ни следа того, что кто‑то там сидел; на тумбочке — только стакан с водой и аккуратно сложенная салфетка. Палата казалась странно пустой и в то же время не одинокой: Ли по-прежнему лежал на кровати, всё так же ровно дыша, всё так же бледный, но живой. Его грудь поднималась и опускалась в спокойном ритме, и от этого простого факта у Дары снова чуть отпустило внутри. Очень тихо, стараясь не скрипнуть стулом, не задеть ни одной тумбочки, она встала и вышла в коридор. Пустой, длинный, залитый мягким, почти незаметным светом — здесь не было ярких ламп, только приглушённое сияние, будто больница специально старалась не тревожить тех, кто и так на пределе. В холле она встретила курьера — тот протянул ей пакет с готовой едой, коротко кивнул и тут же исчез за поворотом, словно растворился в этой стерильной тишине. Дара машинально взяла пакет, прижала к себе, чувствуя сквозь картон тёплую тяжесть — и только тут поняла, что не помнит, когда в последний раз ела. Возвращаясь обратно, она шла по пустому коридору, и шаги её почти не звучали — только тихий шорох подошвы по гладкому полу. Мимо проскользнула тень охранника у поста; он едва заметно кивнул, будто отмечая: «Вижу, ты здесь, всё в порядке». Больше никого не было. Ни врачей, спешащих по делам, ни медсестёр с капельницами, ни встревоженных родственников — только эта странная, почти нереальная тишина, в которой каждый звук казался слишком громким, а каждая мысль — слишком тяжёлой. Когда Дара снова скользнула в палату, Ли даже не шевельнулся. Она поставила пакет с едой на тумбочку, остановилась у кровати у его ног и на секунду закрыла глаза, позволяя себе эту маленькую слабость — просто замереть, не думать, не планировать, не искать выходы. Потом она осторожно коснулась пальцами шеи, проверяя, насколько сильно болит, и тихо выдохнула. Боль была, но с ней можно было жить. Как и со всем остальным. — Я тут, - Лионель слабо улыбнулся и сжал пальцы правой руки. – Скажи мне еще раз «милый» мне очень понравилось. Дара замерла и опустилась на еще не успевший остыть стул.