Кровные вассалы Дома Молний

Ли додавил Дару — шаг за шагом, улыбкой, настойчивым взглядом, тихим «нам нужно», которое звучало как приказ, прикрытый заботой. Они улыбались на тусовках, позировали у колонн, бросали в нужные уши нужные фразы про совместный проект — идеальная пара, слаженная команда, всё под контролем. А стоило дверям очередного зала закрыться за их спинами — Дара резко отстранялась, выдергивала руку из его ладони и шла вперёд, не роняя ни слова. В машине она сразу отворачивалась к окну, сливаясь с темнотой за стеклом, и молчание между ними становилось плотным, как весенний туман. В котором мерцал красный камень в аккуратной подвеске. Ли с трудом, почти через силу, додавил её до согласия заехать к нему после всех мероприятий. Дара поджала губы, коротко кивнула — не как человек, который хочет остаться, а как тот, кто просто не нашёл сил сказать «нет» ещё раз. Всю дорогу она молчала, не отрывая взгляда от окна. Руки лежали на коленях — неподвижные, будто неживые. Она напоминала фарфоровую статуэтку: хрупкую, изящную в очень женственном наряде, но совершенно безвольную. Она шла туда, куда велел Ли, подчинялась каждому его жесту, и от этой покорности у него внутри всё сжималось. В ней не было жизни — только усталое, механическое послушание, от которого становилось не спокойно, а страшно. Когда машина остановилась, Ли спешился и открыл Даре дверь. Она подала руку, не поднимая на него глаз. Ему хотелось схватить её за плечи и встряхнуть — вытрясти эту ледяную покорность, вернуть ту живую, упрямую Дару, которая умела спорить до хрипоты, смеяться до слёз и смотреть на него так, будто он — весь её мир. Но он только сдержанно держал её ладонь, пока она выходила, — его рука была горячей, даже обжигающей от внутреннего напряжения, а Дара тут же отпустила его, будто касание жгло не его, а её. Они поднялись на лифте. Дара смотрела в никуда — её взгляд упирался в лацкан пиджака Лионеля, будто это была самая интересная вещь на свете. Локоны тихо подрагивали в такт движению кабины. Она была в его пальто — замёрзла и, естественно, не сказала ни слова. Лионель через силу натянул на неё своё пальто, чтобы хоть немного прикрыть замёрзшую и изрядно намокшую девушку. Хоть они и ездили от мероприятия к мероприятию, возле последнего места пришлось изрядно пройтись пешком. Владивостокский ветер и дождь не оставили ни единого шанса зонту. Ли боролся с желанием прижать её к зеркальной стене, вдохнуть запах её волос, разрушить эту тишину хоть одним словом. Но они стояли и молчали — и это молчание разъедало его изнутри, как кислота. Он открыл дверь, пропустил Дару внутрь, включил свет — слишком яркий, слишком белый, слишком неуместный сейчас. — Проходи. Я рад, что ты согласилась прийти ко мне, — голос прозвучал натянуто, будто он сам не верил в то, что говорил. Дара резко подняла взгляд — снизу вверх, холодный и острый. В её синих глазах чётко читалось: она не согласилась. Он просто додавил. Дара скинула его пальто — резко, будто сбрасывала не ткань, а что‑то тяжёлое, прилипшее к плечам. Пальто упало на пол небрежной тёмной волной, и она даже не посмотрела, куда оно легло. Она была в одном платье, и холод давно пробрался под тонкую ткань, выстудил кожу до лёгкой, зябкой дрожи. Но сейчас эта дрожь казалась ей почти заслуженной: будто холод помогал держать спину прямо, не давал позволить себе слабость. Лионель молча наблюдал за этим движением — за тем, как она сбрасывает его заботу так же легко, как сбрасывают промокшую куртку после ливня. Но в тот миг, когда пальто коснулось пола, он молниеносно изогнулся, ловко подхватил и с почти нарочитой, безупречной галантностью повесил на вешалку — ровно, точно, будто это движение было отрепетировано тысячу раз. Дара не подняла глаз. Не сказала ни слова. Просто продолжала снимать обувь, пальцы чуть дрожали на ремешках, но спина оставалась прямой — будто на экзамене, где любая ошибка стоит баллов. Лионель замер на секунду, глядя на её опущенную голову, на тёмные пряди, прилипшие к влажной шее, на эту упрямую, хрупкую собранность, которая держала её на ногах. Потом тихо выдохнул, будто сбрасывая с себя тяжесть целого дня, и тихо проговорил: — Ты хочешь вина? Или еды? Я могу заказать, сейчас принесу тебе полотенце — Ли уже разделся и прошёл вглубь гостиной, пытаясь заполнить тишину хоть какими‑то обычными словами. — Спасибо, не нужно, — Дара шла за ним, гордо задрав подбородок. — Ты меня позвал, я приехала. Что ты хотел мне сказать? Если ничего, можно я уже домой? «Опять это чёртово „домой“!» — подумал про себя Ли, стискивая зубы. Прищурившись, он сказал вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Ты и так дома. — Дом, Лионель Робертович, — Дара произнесла его имя так, будто пробовала его на вкус и оно ей не понравилось, — это место, где есть хотя бы одна твоя вещь, а не ты сама являешься частью декорации. - Скажи, что тебе нужно и все будет. Сейчас привезут, я отправлю водителя. – Ли старался говорить спокойно. Он нырнул в ванную и принес свежее полотенце, заботливо сложенное домработницей. — Мне нужно, чтобы меня хотя бы иногда предупреждали, когда пропадаешь на неделю! — Дара сорвалась на крик, и её голос, дрожащий, надломленный, заметался между белыми стенами и холодным мрамором пола. — Я не прошу отчитываться, но можно же просто предупредить! Дару трясло от холода и злости. — И почему ты не понимаешь слово «нет» с первого раза, Ли? Я не декорация к этому дому, я живой человек! И я не могу, как ты, всё в себе подавлять — меня учили другому! Она резко замолчала и плотно сжала губы, будто пыталась запихнуть обратно каждое сказанное слово. Ли шагнул вперёд — не вплотную, но достаточно, чтобы сократить эту невыносимую дистанцию, и резко, почти грубо бросил: — Потому что я не умею по-другому! — его голос ударил по комнате, как распахнутая на ветру дверь, и тут же осел, теряя резкость, будто сам испугался этой громкости. — Я не умею раскладывать всё по полочкам и рассылать уведомления, как служебные письма: «сегодня буду недоступен», «завтра вернусь». Дара дёрнулась, будто от удара, и на секунду в её глазах мелькнуло не только раздражение — там проскользнула растерянность. — Тогда нужно было заводить собаку, а не жениться! И тут Лионель сорвался — не на слова, а на действие. Он прижал её к стене, не грубо, но твёрдо, так, чтобы она почувствовала: он здесь, он настоящий, он больше не будет стоять в стороне. Зрачки Дары расширились, руки взметнулись вперёд, упираясь в его грудь — не то чтобы оттолкнуть, что бы остановить этот натиск. — Хватит, — выдохнул он и, не давая ей шанса снова спрятаться за колкостью, нежно потёрся носом о её щёку. — Я соскучился. Ужасно хочу просто уснуть и проснуться рядом с тобой. — Он поймал её ладони, поднёс к губам, будто пытался согреть их одним дыханием. — Не убегай от меня хотя бы сегодня. Дара стиснула зубы, пытаясь удержать эту колючую броню, но голос дрогнул: — Ты не имеешь права сначала динамить целыми днями, а потом «соскучился он». — Не имею, но пока не научился, — тихо, но жёстко оборвал он. — Потому что я твой муж. Я могу пропадать, молчать, работать. Но мне нужна ты — злая, упрямая, живая. Та, которая сейчас смотрит на меня так, будто готова ударить. Тепло твое нужно. Она резко выдохнула, и в этом выдохе рассыпалась часть её обороны. Глаза блестели, в них метались злость, обида и что‑то ещё — то, что она так старательно прятала. — Завтра утром поедем в институт вместе, зайдём в ректорат, — он говорил быстро, будто боялся, что если остановится, она снова замкнётся. — Я сварю тебе кофе. Самый крепкий, какой только найду. — Не получится, в ректорате, тебе есть с кем пить кофе и вести светские разговоры в кафе — она уже пыталась вернуть себе контроль, но голос звучал не так твёрдо, как раньше. Она злилась на себя, что проговорилась. Она злилась на него. Снова этот дерзкий взгляд снизу вверх — тот самый, от которого у Лионеля всегда сносило крышу. Внутри у Лионеля всё ликовало — тихо, яростно, до темноты перед глазами. Она ревновала. Его, свою змеиную гадину, к какимто глупым кошкам — и от этого на душе становилось не горько, а странно светло. Значит, ей не всё равно. Значит, она попрежнему видит в нём не безупречную оболочку, не ходячий список дедлайнов, а того самого Ли, к которому можно злиться, которого можно ждать, о котором можно переживать. Ли не сдержался — будто плотина рухнула, и всё, что он неделями держал внутри, хлынуло наружу. Он целовал её жадно, до лёгкой боли, кусал, тут же зализывая след, зарывался пальцами в волосы, сминая пряди, будто боялся, что она растворится, если ослабит хватку хоть на миг. Рычал от того, как сильно соскучился, не желая больше себя сдерживать ни на секунду. И это платье… Дара отвечала — сначала слабо, будто сопротивляясь самой себе, стараясь удержать эту выстроенную за вечер броню. Её руки скользили по его плечам нерешительно, почти робко, а потом вдруг сжались в кулаки, вцепились в ткань рубашки, потянули на себя — и броня треснула. Она сжала его волосы в кулак, притянула ближе, Ли вжал ее в стену так, что дышать стало нечем. Руки скользили по бедрам, путались в складках платья. А у него в сознании стучало только одно: «Не порвать… не порвать…» — платье, кожу, эту тонкую нить, что наконец-то связала их после всех дней холода и молчания. В этом порыве была не просто страсть — была горячая, отчаянная радость от того, что она наконец‑то перестала прятаться, перестала быть фарфоровой куклой и стала живой, настоящей, яростной. Позже, когда нега разлилась по телу — густая, тёплая, обволакивающая, словно бархат, — и дыхание выровнялось, Лионель провалился в сон. Но даже сквозь дрёму он чувствовал, что Дара лежит рядом странно тихо — не расслабленно, не доверчиво, а сжавшись в тугой комок, как пружина, готовая в любой момент распрямиться и отбросить его прочь. И от этого контраста у него внутри всё сжималось: только что она горела в его руках, отвечала на каждое движение, была настоящей, живой, яростной — а теперь снова ускользала, пряталась за этой ледяной неподвижностью. Он хотел сказать что‑то, удержать её словами, но слова рассыпались, не складываясь во фразы. Тогда он просто притянул её к себе — осторожно, будто боялся спугнуть, но достаточно твёрдо, чтобы она не смогла снова отодвинуться. Зарылся лицом в её волосы, вдохнул этот знакомый, родной запах, от которого у него всегда становилось чуть легче на душе. Нежно поцеловал сзади девичью шею — туда, где кожа была особенно тонкой, особенно чувствительной. Он знал, что ей очень нравится, когда он так делает: когда дует, целует, касается едва ощутимо, будто вычерчивает на коже невидимые линии. Дара чуть вздрогнула — совсем незаметно, но он почувствовал этот лёгкий трепет под пальцами. На секунду пружина будто ослабла, и она чуть обмякла, поддавшись его теплу. А потом снова замерла, не отстраняясь, но и не прижимаясь, застыв где‑то между «останься» и «не трогай». Лионель задержал дыхание на миг, прислушиваясь к этому хрупкому равновесию, а потом провалился глубже в сон, цепляясь за ощущение, что хоть на этот не полный час она всё‑таки была с ним. Через пару часов Ли проснулся от звука входящего сообщения. Райнштайнер прислал доработки по темам лекций для группы из ФСБ. Экран телефона на тумбочке тускло мигнул, отбрасывая на стену короткий, безжизненный отсвет. Ли повернул голову — постель была пуста. Дары не было. Простыня с её стороны уже успела остыть. В квартире стояла тишина — холодная, звенящая, окончательная, как щелчок захлопнувшейся двери. И в этой тишине особенно громко звучало то, чего не было: ни её дыхания, ни шороха одежды, ни даже намёка на то, что она собиралась вернуться. Следующую неделю Дара работала не покладая рук — будто пыталась загнать себя до такой усталости, чтобы в голове не осталось места ни для мыслей, ни для обид, ни для него. Она плотно связалась с Ойгеном, и вместе они шаг за шагом выстраивали программу: Дара вносила правки, спорила с комментариями, цеплялась к каждой строчке — и именно эта въедливость, эта необходимость держать всё под контролем не давала ей рассыпаться. Пару раз она всё-таки появилась в университете. Это давалось тяжело: как легко у Лионеля всё получалось быть везде и сразу. А у неё не получалось быть нигде, кроме этой работы. Она видела его машину на парковке — белый, холеный крузак, будто специально припаркованный так, чтобы его нельзя было не заметить. Но самого Лионеля не было ни в коридорах, ни в кафе, ни в тех местах, где бы они могли случайно встретиться. И от этого становилось только хуже: не от того, что он пропал, а от того, как демонстративно это выглядело. Каждые пару дней в её квартиру приносили цветы и какие‑то подарки — дорогие, безупречные, подобранные с тем самым его холодным вкусом. Но в них никогда не было записки, ни единого слова, которое можно было бы разобрать, за которое можно было бы зацепиться. Дара оставляла коробки и букеты в прихожей, даже не разворачивая. Ей не нужны были эти безмолвные жесты. Ей нужно было, чтобы её услышали. Чтобы хоть как‑то выгнать Лионеля из головы, она ушла в тренировки с той же одержимостью, с какой работала над программой. Бегала до сбитого дыхания, выкладывалась на силовых до дрожи в мышцах, до такой физической усталости, когда тело просто не даёт думать ни о чём, кроме того, чтобы добраться до кровати и упасть. И в эти минуты, когда перед глазами темнело от перенапряжения, ей почти удавалось убедить себя, что она справляется. Наконец она закончила с программой. Это и спасало — потому что в этой завершённой работе было хоть какое‑то доказательство, что она что‑то может, что она держится. Но стоило только остановиться, дать себе секунду передышки, как всё возвращалось: тишина в квартире, нераспечатанные коробки в прихожей и горькое понимание — больше Лионеля она не видела. — Это замечательно, — сказал Ойген, отрываясь от в двадцатый раз перепроверенного текста. — Я очень рад, что мы достигли взаимопонимания по данному вопросу. Он говорил сухо, будто зачитывал пункты регламента, и от этой размеренной, безэмоциональной интонации у Дары внутри всё сжималось ещё сильнее. Она не была согласна с его подходами, не принимала эту холодную, выверенную до миллиметра логику, но вариантов не оставалось: она уже дала слово, подписала обязательства, ввязалась в проект — и теперь должна была идти до конца, даже если каждый шаг давался через силу. — Завтра в потоковой аудитории возле ректората на 11:50 назначено мероприятие. Что‑то вроде знакомства тебя с твоими подопечными и обсуждения некоторых деталей. После этого, в тот же день, вы все должны быть в «Шамбале». Там назначена презентация, но официальная тема мероприятия — совместный проект нашей и федеральной академии ФСБ. Туда добираетесь как вам удобно, но лучше всего тебе поехать с кем‑то, потому что обратно вы двигаетесь кортежем. Ты едешь с Лионелем Робертовичем. Дара просто закусила губу до боли, чтобы не закричать. Мысль о том, что придётся снова оказаться рядом с Лионелем, сидеть с ним в одной машине, делить пространство, в котором не было ни воздуха, ни тишины, ни возможности спрятаться, — эта мысль била по нервам, как резкий разряд тока. — Возможно, вы будете уезжать в разное время, но прибыть в город вы должны в чёткой последовательности. Это важно. У Росио на этот счёт свои планы. — Форма одежды? — Дара выдавила из себя улыбку, и та получилась вымученной, натянутой, словно маска, которая вот‑вот треснет по швам. Ойген на секунду задержал на ней взгляд, будто оценивая, насколько она готова держаться, потом спокойно ответил: - Так, что б понравилось Лионелю Робертовичу. Дара почувствовала, как внутри всё вспыхивает — не просто злость, а обжигающая, горькая волна, от которой на секунду даже потемнело в глазах. Маска и правда едва не треснула, и удержаться на грани стоило ей чудовищного усилия. Она сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони, — только это и помогало не сорваться, не выкрикнуть то, что рвалось наружу. Как будто её работа, её присутствие здесь, её нервы имели смысл лишь постольку, поскольку «понравятся Лионелю Робертовичу». Как будто она снова не человек, а деталь в чужой безупречной схеме, которую нужно правильно подать. — То есть не потому, что это официальное мероприятие с федеральной академией, — проговорила она, и голос прозвучал ровно, пугающе ровно, будто каждое слово приходилось выцарапывать из себя по буквам. — Не потому, что там будут люди, чьё мнение имеет значение, не потому, что мы должны выглядеть профессионально. А просто… чтобы ему понравилось. Ойген чуть приподнял бровь — не раздражённо, не сочувственно, а так, словно фиксировал реакцию для очередного отчёта. — Именно так, — спокойно подтвердил он. — Лионель Робертович — ключевая фигура в этом проекте. Его восприятие влияет на очень многое. Дара коротко рассмеялась — звук вышел сухим, колючим, совсем не похожим на её обычный смех. — Вы продвигали данный проект вместе в течение нескольких недель, — по слогам добавил Ойген, будто каждое слово имело вес отдельного приказа. — Вы должны смотреться вместе… лаконично. Дара застыла, и в этой неподвижности было больше ярости, чем в любом крике. «Лаконично». Как будто речь шла не о людях, а о предметах интерьера, которые нужно грамотно расставить в комнате. Как будто её личность, её опыт, её право злиться и уставать можно было свести к одному эстетическому параметру — чтобы не выбивалась из общей картинки. Она медленно подняла взгляд, и в нём уже не было попытки держаться, не было маски — только холодная, звенящая усталость. — То есть вы хотите, чтобы я не спорила, не высказывала своё мнение, если оно не совпадает с его, и просто… красиво стояла рядом? — Я хочу, чтобы проект выглядел убедительно. А убедительность складывается из деталей. В том числе из того, как вы взаимодействуете. Если у вас есть личные разногласия — оставьте их за пределами этих мероприятий. Здесь вы — единая команда. -Будет исполнено, - сказала Дара, развернулась на пятках и вышла вон. Она надела своё самое красивое платье — закрытое, ни в коем случае не вульгарное, но так ладно сидящее, что каждая линия будто подчёркивала: она знает себе цену. Открытая шея и ключицы, закрытые руки и запястья — в этом балансе была её маленькая защита. Деликатные лодочки смотрелись непривычно: Дара чаще выбирала кроссовки или ботинки, в которых можно было бежать, прятаться, не думать о каждом шаге. Сегодня бежать не получалось, а прятаться — тем более. Она уехала в «Шамбалу» сама, за рулём, назло всем этим планам, расписаниям и молчаливым подаркам. Пусть кто-то там рассчитывает кортежи и последовательность прибытия — она приедет тогда, когда решит сама, и туда, куда нужно ей. Как только она повернула на развязке к вывеске «Шамбала», телефон тут же зазвонил — резко, настойчиво, словно кто-то и правда следил за каждым её манёвром. Это был один из охранников Ли. — Добрый день, Дара. Вы будете готовы по времени, чтобы мы могли вас забрать? Она на секунду прикрыла глаза, сжала пальцы на руле, будто пытаясь удержать в себе вспышку раздражения. — Спасибо, но я уже тут. Забирать меня не нужно. — Хорошо. Тогда, как прибудете, передайте ключи охране Лионеля Робертовича — они доставят ваш автомобиль по обратному адресу. Дара только и смогла, что буркнуть короткое: — Хорошо. И на этом всё. Ни сил, ни желания добавлять что-то ещё не осталось. Она нажала «отбой» и посидела так несколько секунд, выравнивая дыхание. Перед входом уже сновали люди в строгих костюмах, кто-то сверялся с планшетом, кто-то тихо переговаривался по рации. Всё было под контролем, всё шло по плану — кроме неё. Она не вписывалась в эту безупречную картинку, и, возможно, именно поэтому ей так хотелось в неё не вписываться. Дара поправила платье, расправила плечи и вышла из машины. Ключи она отдала без слов — просто протянула ладонь, и охранник молча их принял. В этом жесте не было ни драмы, ни вызова, только сухая констатация: она здесь, она пришла, и дальше будет делать то, что должна. Дара вошла в зал, там уже были мальчишки в строгих костюмах со значками «Академии ФСБ». Дара быстро нашла взглядом Арно и братцев Катершванцев. Но с ними стояло еще несколько молодых людей и сердце Дары пропустило удар. Он стоял в тёмно-синем деловом костюме, идеально сидящем на его высоком, атлетичном силуэте. На запястье — строгие часы, в руке — бокал шампанского, который он почти не пьёт: держит скорее как часть ритуала светского вечера. Тёмные волосы уложены без лишней небрежности, светлые глаза чуть прищурены: он сканирует зал, будто просчитывает риски. Две родинки на правой щеке едва заметны, но придают лицу ту самую фамильную особенность, которую не спутать. «Как молодой Росио», — мысль ударила в голову резко, почти оглушающе. Не просто похож — в нём была та же порода, та же спокойная уверенность, от которой у людей либо поджимались колени, либо загорались глаза. У Дары загорелись. Дара шла рядом с Арно, привычно пряча усталость за ровной улыбкой и прямой спиной. В зале было шумно, слишком много света, слишком много людей, которые говорили правильные слова и не смотрели друг другу в глаза. Она уже чувствовала, как к концу вечера эта вежливая маска начнёт трескаться — как всегда. Она чуть замедлила шаг, сама того не замечая. Арно что-то говорил, она кивала, но слышала его будто сквозь толстое стекло. Всё её внимание было приковано к этому парню — Рупперту Фельсенбургу, если верить тому, что шепнул Арно. Лет на десять младше её. Слишком молод, слишком… яркий. И её тянуло к нему, как магнитом, против воли, против здравого смысла, против той самой брони, которую она так старательно наращивала. «Да ты как собака, которая увидела сахарную кость, — усмехнулась она про себя, пытаясь вернуть контроль над собственными реакциями. — Чуть слюна не течёт». Но ирония не помогала. Внутри всё дрожало от этого внезапного, неуместного интереса. Арно подвёл её ближе, представил: — Дара, это Руперт Фельсенбург и Валентин Прид. Они будут посещать курс, кстати, они твои ученики на ближайшие пару месяцев, — захохотал Арно, явно довольный тем, как ловко поддел Дару. Валентин вежливо улыбнулся: — Очень приятно познакомиться. Нам было предписано быть примерными студентами. Дара улыбнулась, но взгляд её скользнул мимо Валентина — прямо на Руппи. В этом взгляде было чуть больше тепла, чем требовали рабочие рамки. — Ну, если вы будете примерным, мне придётся искать, к чему придраться, — она чуть склонила голову, будто рассматривала Руппи не как участника курса, а как интересную загадку. — А вот насчёт данного молодого человека я не уверена. У него вид человека, который с рождения знает всё лучше всех. Люблю с такими работать. Руппи едва заметно приподнял бровь, и в этом движении была та самая аристократическая ирония, от которой у Дары внутри что-то сладко дрогнуло. — С рождения — нет, — спокойно ответил он, чуть наклоняя голову. — Но к двадцати трем годам я успел разочароваться в большинстве очевидных решений. Так что да, иногда кажется, что знаю. Но вас Юрий Анатольевич рекомендовал как исключительного специалиста. Арно фыркнул: — Вот и отлично! Значит, Дара тебя быстро переубедит. Или ты её. Будет весело. Дара не сводила с Руппи глаз, в них плясали искорки. — Посмотрим, кто кого, — протянула она, чуть понизив голос, будто это был уже не рабочий разговор, а личный вызов. — Но предупреждаю: я очень требовательна к ученикам. Руппи чуть улыбнулся — не широко, а так, что улыбка коснулась только уголков губ, и светлые глаза на мгновение потеплели. — А я требователен к преподавателям. Так что, возможно, мы будем идеальной парой… в смысле, идеальной парой «учитель — ученик». Он выделил последние слова нарочно, с лёгкой усмешкой, будто поддразнивал её за ту самую искру, которую заметил. Арно хлопнул себя по колену: — О, чувствую, эти два месяца будут легендарными. Я даже попкорн принесу! Дара рассмеялась — впервые за вечер искренне, без усилия. И тут же поймала себя на мысли, что ей нравится этот обмен колкостями, нравится, как Руппи не прогибается, но и не грубит, держит баланс между уважением и дерзостью. — Руперт, Валентин, — раздался из‑за спины знакомый голос. Дара почувствовала тот самый парфюм — и всё внутри оборвалось. К компании подошёл человек, которого она видеть не хотела. — Добрый вечер, Лионель Робертович, — Руперт и Валентин склонили головы в уважительном кивке. Дара сжала пальцы на бокале, пряча дрожь. Маска встала на место — ровная, непроницаемая. А сердце стучало так, будто знало: просто сегодня не будет.