Цепной мост имени графа Сечени

      — Что ты думаешь о реставрации?       Я посмотрел на Австрию, готовясь увидеть улыбку на его лице, намекающую, что он пошутил. Однако я ошибся: он был совершенно серьёзен. Тогда я предпринял попытку сделать вид, что нисколько не смущен абсурдностью его фразы.       — Что именно ты предлагаешь реставрировать? — я улыбнулся, хотя выглядело это, вероятно, весьма неестественно.       — Династию Габсбургов. Неужели ты не слышал?       Меня насторожило это заявление. Пускай в названии моей страны все еще значилось «Королевство», а на «троне» сидел «регент», но совершенно любому было понятно, что времена реальной монархии давно прошли, ведь с тех пор, как Его Высочество Миклош Хорти въехал на белом коне в Будапешт, судьба династии Габсбургов на венгерском престоле была решена, и все усилия Карла или любого другого претендента были тщетными.       — Это глупо, — ответил я, закинув ногу на ногу. — Габсбурги уже в прошлом. Как и единое австро-венгерское государство.       — Значит, как и дотрианонские территории?       Эти слова больно резанули по моему сердцу, все еще изрядно страдавшему вопреки моей воле из-за результатов Трианона и Великой войны вообще. Семнадцать лет прошло на тот момент со времени заключения этого договора, жестокого для моего народа, но сыгравшего важнейшую роль в становлении современной Восточной Европы, но его обсуждение продолжалось во всех слоях общества, и даже дети, не заставшие ни «Великой Венгрии», ни разделения территорий, с молоком матери впитывали душевное отторжение Трианона и жажду его денонсировать. Я лично не мог их в этом винить, хотя сейчас, увидев, к каким ужасным последствиям привело национальное помешательство, осознаю, насколько на самом деле были опасны эти идеи.       Я думаю, будет справедливо ненадолго отступить от повествования и рассказать о том, чем был Трианон и для Венгрии, и лично для меня, ее воплощения.       После Первой Мировой войны Австро-Венгрии не стало, хотя на самом деле это произошло еще во время войны, но это детали. Случилось то, что норовило случиться бесконечное множество раз в ходе истории империи Габсбургов: многонациональная страна с очень авторитарными методами правления наконец развалилась на части, как сахарное печенье в чае. Австрийской части пришлось легче: она включала, по большому счету, лишь собственно немцев, чехов, а также немного словенцев и хорватов. А вот Королевство Венгрия в свою очередь было настоящим калейдоскопом различных национальностей и языков, потому вихрь национально-освободительного движения во время и после войны больно отрывал от страны целые куски, которые затем присоединялись к новообразованным или уже некоторое время существовавшим государствам, а ведь эти куски территории вместе с людьми, которые на них проживали, имели ключевое значение для венгерской экономики, транспорта, национальной стабильности и в конце концов безопасности. Венгрия потеряла минеральные ресурсы севера, древесину востока, плодородные регионы юга и выход к морю, а почти треть всех венгров, живущих на свете, оказалась за пределами наших границ.       О том, как венгерское общество отреагировало на эти потрясения, написано много научных исследований, пересказывать которые у меня нет желания, потому я считаю важным рассказать о том, как лично на мне, как на воплощении Королевства Венгрии, отразились эти изменения.       Вероятно, читатель может ожидать, что моя реакция ничем существенно не отличалась от реакции народа в целом, однако это не совсем так. Видите ли, я рос в неожиданно либеральной среде, появившейся несмотря на все попытки Рудольфа Мозера, воплощения Австрийской империи и Австро-Венгрии, нас приструнить и превратить в верных слуг империи и династии. К сожалению для него, это все было напрасно, и думается мне, что наша молодость сыграла ключевую роль. В результате я был довольно далек от мысли о том, что все территории венгерской части империи принадлежат ей по праву, что необходимо мадьяризировать проживающие там народы, и в конце концов так уж сильно переживать из-за их потери. Да, первое время сложно было привыкнуть к тому, что вся Братислава вдруг стала говорить по-словацки, а Дебрецен превратился в почти приграничный город в опасной близости от агрессивно настроенных по отношению к венграм румын, но умение быстро адаптироваться к изменениям — важнейшая способность политика. Более того, резкое сокращение нашей территории дало мне возможность не тратить целые недели на поездки из одного ее конца в другую, а наконец оставаться в родном сердцу Будапеште в относительном покое.       Да и буду честен: даже во времена Австро-Венгрии я никогда не относился к воплощениям Хорватии, Словении или Боснии как к моим наследникам — не в обиду им будет сказано, но боже упаси таких людей считать наследниками! Мне еще повезло, что заботу о них — это так принято было называть постоянный контроль — взвалили на мои плечи уже тогда, когда они были достаточно взрослыми и самостоятельными, чтобы понимать последствия своих действий, потому они не доставляли мне таких проблем, как могли бы, однако в ходе дальнейших событий, как мы увидим, это было лишь очень долгое затишье перед бурей.       Словом, на самом деле я был даже рад тому, что Трианон освободил меня от бремени бытия империей, хотя в тот период никому не мог об этом сказать, ибо тогда можно было бы распрощаться с моим влиянием и, вероятно, даже личной свободой. Мне помогал лишь тот факт, что как на воплощение на меня все-таки влияло общее настроение народа, так что фантомная боль Трианона иногда доходила даже до меня, и никто из окружающих не мог меня заподозрить в неискренности убеждений, ну и экономический аспект, безусловно, по-настоящему меня тревожил (хотя кто из победителей не пострадал во время экономического кризиса?).       — Я считаю маловероятным, что нам удастся вернуть все потерянные территории, — сказал я, — разве что Бургенланд, да и то если только мы с тобой объединимся.       — А ты этого не хочешь?       — Нет. Если бы Ракоци предложили обменять небольшую полоску земли на долгожданную независимость Венгрии, то он, сдается мне, согласился бы без раздумий, а я соглашусь и подавно.       Франц усмехнулся, но как-то невесело, скорее даже нервно. Это было весьма подозрительно.       — Что-то не так, Фери?       — Многое не так, Мати, — тоном философа сказал он, степенно поднимаясь с кресла и подходя к окну. Я знал, что должен был последовать долгий тягучий монолог, но, к моему удивлению, этого не произошло. Фери смотрел на серую Вену, я тоже, и пауза воцарилась вновь. Мне было очень скучно: от встречи с Австрией я ожидал сам не знаю, чего, но я надеялся хоть на что-то, по итогу оставшись даже без этого. Франц никогда не отличался харизмой, — не стоит забывать, что он все же немец, — но на этот раз наши темы для разговора кончились слишком быстро. Как правило, именно австриец задавал тон нашим беседам и выбирал темы для их начала, но в этот раз уже мне пришлось взять на себя такую ответственность.       Я медленно допил шнапс, предложенный в начале встречи Австрией, и вытянул ноги вперед. Я решил, что для той темы, крючок к которой я собирался закинуть, стоит вести себя именно так — непринужденно и несколько даже нахально, показав тем самым, что я-де не какое-то там страдающее от старых травм подобие на королевство, а стабильное и важное государство, соизволившее не обделить вниманием нацию бывших угнетателей, а ныне — просто политических неудачников, дышащих на ладан.       — Когда ты в последний раз общался со Зденеком? — спросил я, вальяжно развалившись в кресле и не сводя взгляда с Франца, благодаря чему и заметил, как при моем вопросе он вздрогнул. Что-то тут совсем нечисто, подумалось мне. Они-то всегда были в весьма нейтральных отношениях и общих дел как правило не имели, однако, по всей видимости, что-то в этом поменялось.       — Думаю, что тогда же, когда и ты, — ответил Австрия, повернувшись ко мне лицом. — В Женеве.       — Вот как. Однако уже почти месяц с тех пор прошел, знаешь ли. Я, к примеру, разговаривал с ним лично еще буквально вчера.       Он долго неотрывно на меня смотрел, однако вряд ли смог увидеть что-то кроме моей внешней самоуверенности и спокойствия.       — Вчера? — переспросил он, словно не верил моим словам. — Я думал, ты едешь из Парижа…       — В том числе. У меня было, назовем это так, длинное турне по столицам Европы. Надо было, во-первых, проведать некоторых наших послов, а кроме того, и воплощения, связь с которыми стала в последнее время еще важнее для моей страны. Конечно, и Зденек вошел в их число. Тебя что-то в этом удивляет?       — Нет, нет, ни в коем случае, — промямлил Франц так, что мне пришлось напрячь голову, чтоб разобрать его слова.       — Но ты ведешь себя странно, — я игриво склонил голову к плечу. — Признайся, что на Чехословакию у тебя есть какие-то планы.       — Планы — это все же слишком громко сказано, — Австрия скрестил руки на груди и весь как-то неловко сжался, словно пытаясь от кого-то спрятаться. — У него было предложение, точнее, до сих пор оно в силе, полагаю, чтобы мы втроем объединились, дабы уравновесить мощь Германии.       — Ага-а, — протянул я, — так ты именно поэтому завел разговор про реставрацию Габсбургов? Думаешь, именно такого рода объединение предполагал Зденек?       — Конечно, нет, я не питаю иллюзий на этот счет, но сама идея сплотиться…       — Против кого? — прервал я его нетерпеливо. — А главное — каким образом? Может, мы втроем еще и могли бы попробовать противостоять немцам, но наши правительства — по крайней мере мое уж точно — настроены весьма прогермански.       — Да, но разве ты не знаешь про планы Германии захватить мои территории? Мне кажется, это реальная перспектива, и в том случае, если это произойдет, Чехословакия окажется следующей страной, которой будет угрожать Берлин, а ведь он уже этим занимается. Представь, до каких масштабов это может увеличиться.       Я засунул руки в карманы, все еще как будто не придавая особенного значения словам Австрии и отвечая скорее ради банальной вежливости. На самом деле, конечно, опасения Франца мне были понятны и, более того, давно уже известны, как и тот факт, что они не безосновательны. Но на всякий случай необходимо продолжать играть свою роль: в конце концов я не мог быть уверен в искренности самого Австрии и в том, что информацию о нашем разговоре он не донесет тем, кому не следует.       — На твоих территориях, друг мой, живут те же немцы, что и на германских, и они лишь в том случае позволят Германии вас захватить, если будут чувствовать, что ты не можешь удовлетворить их интересы, разве нет? Я думаю, сохранность твоих территорий под названием «Австрия» зависит исключительно от того, сможете ли вы убедить ваш народ в необходимости существования в отдельном немецком государстве, а не в едином германском рейхе.       — Если бы ты не потерял две трети территорий при Трианоне, я бы еще мог тебя послушать, но…       — Так в том и дело! — наверное, не стоило мне говорить так спокойно про Трианон, но что поделать: главной задачей пока что было убедить Франца. — Я считаю, что идея большой Венгрии просто казалась национальным меньшинствам неактуальной и непривлекательной, потому они предпочли пойти на риск создания собственных государств, а не остаться с нами. Нет, конечно, с юридической точки зрения оформлено это было абсолютно неправильно, потому что подобное расчленение страны противоречило любым нормам международного права, но нужно ведь и о причинах думать, а не только о самом событии.       — В таком случае ты мне хочешь предложить другой вариант? — Австрия снова сел в кресло напротив меня, пристально уставившись мне в глаза. — Нужно действовать быстро, то есть очень быстро, потому что Германия медлить не будет.       — Ну раз тебе нужно очень быстро… — я неторопливо подлил в стакан еще шнапса. Он был не очень вкусный, но за неимением лучшего я мог довольствоваться и этим. — Можешь попробовать наладить отношения с Вильгельмом. Он, кстати, весьма в тебе заинтересован, даже надеется, что ты как-нибудь решишься к нему приехать. Ах, точно, раз об этом зашла речь…       Я вытянул из кармана пиджака визитную карточку и передал ее Францу. Тот осторожно взял ее из моей руки, словно опасаясь чего-то, и внимательно прочитал текст.       — Это же просто его адрес.       — Да, — невозмутимо сказал я. — Откуда ты знаешь? Мне и Вильгельму показалось, что до тебя так и не дошло ни одного из его писем, в котором он очень просил тебя приехать, так что он принял решение, чтобы я лично вручил карточку тебе. На всякий случай — ты ведь знаешь, что почте ныне совсем нельзя доверять, раз уж она потеряла столько его писем.       Франц побледнел. Я прекрасно знал, почему. Он получал немецкие письма, потому и знал адрес. Он их, полагаю, даже читал, по крайней мере первое время, пока призывы приехать в Берлин не стали обретать слишком настойчивую форму, но он не хотел ехать к Вильгельму. Моё появление вынуждало его это сделать, потому что он не мог больше прятаться от немца, щупальца которого даже на тот момент, казалось, проникли в каждый уголок Восточной Европы. Знать о том, что другое воплощение хочет с тобой встретиться, и специально не поехать — верх невежливости, потому больше у Франца не было возможности увиливать и делать вид, что он не знает о намерениях Германии.       Однако вдруг Австрия приободрился, к лицу вернулся здоровый румянец. Франц удобнее устроился в кресле, положив руки на подлокотники, тем самым стараясь показать, что он стал хозяином положения. И пускай полностью это сделать ему не удалось, я все же был заинтригован.       — Почему ты считаешь, что общение с ним мне поможет? — спросил он бесцветным тоном, который сразу напомнил мне о воплощения Австро-Венгрии. Яблоко от яблони…       — В том случае, если он действительно заберёт себе твою территорию, он сможет оставить тебя, скажем так, наместником твоей части. Не буду давать тебе надежду, что в этом случае ты не потеряешь некоторые свои права, но ведь это лучше, чем ничего? Но для этого тебе нужно войти с ним в контакт и установить весьма близкие дружеские отношения.       — Неплохо, — заметил он. — Едва ли от венгра можно ожидать другого варианта…       Я прикусил язык, чтобы не проронить в адрес австрийца ни одного оскорбления, хотя очень хотелось.       — Впрочем… — продолжил он, безучастно рассматривая свои ногти, — …я был бы весьма не против с ним поговорить. Не думаю, что из этого что-то получится, конечно. Однако не в Берлине.       — Почему? — я поднял брови.       — Потому что с тем же успехом можно было году в 1915 ехать на переговоры в Петербург. Нет, я с ним встречусь только на нейтральной территории.       — Например, в Будапеште? — я спросил, ожидая, что он согласится, но он помотал головой.       — «Нейтральной» — то есть не поддерживающей Германию. Скажем… В Париже.       — У нас следующая встреча опять в Женеве. Более нейтрального места не найти, полагаю. Да и тебе стоит показаться людям, а то некоторые уже стали подозревать, что ты умер.       «И некоторые уже успели этому обрадоваться,» — подумал я, но вслух не сказал, потому что среди обрадовавшихся (точнее, в первых их рядах) был и Югославия, и Франц об этом моментально догадался бы, так что заочно портить их отношения еще сильнее мне не очень хотелось.       О Югославии я подробно расскажу в одной из следующих глав. Это личность весьма примечательная, нас с ним очень многое связывает — я говорю и о политических отношениях, и о личных, безусловно, тоже — и он еще очень важную роль сыграет в моем повествовании, так что я предпочту пока сохранить интригу.       — Мне нужно о всех своих контактах с заграницей сообщать руководству, точнее, спрашивать разрешения такие контакты поддерживать, — пожаловался Австрия. — Так что я постараюсь у них уточнить, позволят ли они мне поехать в Женеву и пообщаться там с Вилли. Если же нет, — он пожал плечами, — я ничего не могу сделать.       — Как ты еще можешь называть себя воплощением, если не исполняешь свои единственные прямые обязанности? Твоя непосредственная задача, черт возьми, ездить по международным встречам и выяснять, где, кто и какую политику собирается по отношению к тебе проводить. У меня же создается впечатление, что это не руководство тебе запрещает, а ты сам не хочешь этим заниматься по каким-то своим личным причинам.       — Это не так! Но ведь и я не могу вести себя так, как это делаешь ты.       — Что именно ты хочешь этим сказать? — я прищурился. Ссориться с Фери вовсе не хотелось, но мне было не привыкать.       — Ты в слишком близких отношениях с Вилли, это невооруженным взглядом видно, но ты напрасно делаешь ставку именно на него, а не на сохранение статуса-кво в нашем регионе. В конце концов если меня не станет, Германия зажмет в тиски не только Чехословакию, но и тебя.       — Ты действительно наивно полагаешь, что наш регион оставят в покое? Я бы рад был, если б вместо Германии нами заинтересовались, скажем, англичане, но им совсем не до нас! Про французов я вообще молчу. А кроме них — только Советский Союз. Мне нужно тебе объяснять, почему Советский Союз для нас — абсолютное зло? Если Германия остается единственной страной, способной ему противостоять, то я лучше уж ему стану помогать.       Франц потер переносицу. Я видел, что разговор ему неприятен, да и моя основная задача была уже выполнена, потому я мог уходить. Как кстати я об этом вспомнил: взглянув на часы, я заметил, что через полчаса должен уйти мой поезд до Будапешта.       — Мне стоит идти, — сказал я, поднимаясь из кресла. Австрия, помедлив, сделал то же самое, — меня очень ждут дома, так что нужно успеть на вокзал.       — Я провожу тебя до машины.       Накинув теплое пальто — был самый конец ноября, а я никогда не отличался особенной устойчивостью к холоду, — я вместе с Австрией вышел сначала из квартиры, а затем через сильно пахнущий влагой и плесенью подъезд — на улицу.       — Как Лайош поживает? — исключительно из вежливости спросил у меня Франц, но я только пожал плечами.       — В Дебрецене работает, ко мне почти не приезжает, разве что пишет иногда, и то, думаю, лишь чтобы я о нем не забыл.       — Понятно. Остался таким же трудным ребенком, каким и был.       — И не говори, — усмехнулся я.       Мне повезло, и такси нашлось довольно быстро. Когда я уже собирался сесть внутрь, Франц схватил меня за руку, в которой я держал свой чемодан.       — Матьяш, прошу, будь разумным, — сказал он мне почти шепотом, сильно волнуясь. — Никто из нас с тобой не хочет повторения трагедии, какой явился Трианонский и Сен-Жерменский договор, а главное — мы не хотим войны, которая к этой трагедии привела. Сейчас мы представляем маленькие государства, но если мы объединимся, то сможем совместными усилиями сохранить мир, только для этого ни в коем случае нельзя допустить германского расширения.       Я спокойно его выслушал и ответил довольно холодно.       — Я поговорю с остальными и спрошу их мнение на этот счет. Но ты взамен должен встретиться с Германией. До свидания, Франц.       Я наконец сел в такси и отправился на вокзал. Не вижу смысла подробно описывать свою дорогу до Пешта, потому что все читатели, надеюсь, и в Вене были, потому прекрасно знают, как она выглядит, и на поездах ездили, так что удивлять тут мне нечем. Я мог бы поведать что-нибудь про Западный вокзал в Пеште, но архитектурой я никогда не увлекался, так что в силу ограниченных знаний не смогу рассказать ничего примечательного, потому для лучшего понимания моего характера поведаю про Будапешт и его роль в моей жизни.       На свет я появился где-то в районе нынешней Братиславы в то время, когда такого названия еще даже в проекте не было, называлась она тогда Пожонью и была нашей венгерской столицей, хотя в 1852 году часть своего статуса потеряла, потому что гордое звание столицы перенял на себя Пешт. Так что как только я дождался возраста, когда можно было заниматься государственными делами, я стал наведываться в этот город весьма часто. Каждый визит был для меня удовольствием: я наблюдал, как город преображается и застраивается, как в нем становится все больше и больше людей, и как популярность переходит от исторической Буды к современному Пешту, где жизнь била ключом и после революции. Мне нравились его широкие улицы и проспекты, которых в Буде по определению быть не могло, а ближе к концу века я с замиранием сердца катался на кажущимся теперь совсем кукольным földalatti — то есть на первом метро в материковой Европе. Пешт — город прогресса и будущего, а я всегда стремился к прогрессу. Тем не менее, присоединение Буды (все его называют «объединением», но будем честны — Пешт сильно перевешивал Буду, так что мне термин «присоединение» намного больше нравится) сыграло мне на руку, ведь Буда подходила к Пешту как молотый перец к кофе по-мишкольцски — то есть очень хорошо.       Стоит сказать, что в тот момент времени, о котором идет речь, я жил на улице Шаш, находящейся вблизи базилики святого Иштвана, на четвертом этаже в неплохой трехкомнатной квартире. Туда я и направился с вокзала, несмотря на темноту решив пройти пешком. Пешт прекрасен тем, что в отличие от, скажем, Москвы он весьма компактный, потому иногда можно позволить себе прогулку на относительно свежем воздухе по залитым искусственным светом дребезжащих фонарей улицам.       (перечитав это предложение, я вдруг понял, что оно звучит слишком по-венгерски, но решил ничего не менять — я ведь венгр, так зачем делать вид, что русский для меня родной язык?)       Я ожидал, что дома меня встретит привычная тишина и темнота, но я ошибся. Я сразу подумал о неладном, как только заметил, что входная дверь не закрыта на ключ. Если бы я имел привычку носить с собой револьвер, я бы пренепременно взял его в руку в этот момент, но револьвера с собой у меня не было, так что я, поставив чемодан на пол, осторожно приоткрыл дверь.       Мои попытки не выдать своего присутствия провалились, не успев зародиться, потому что дверь скрипнула. Что ж, я хотя бы старался. Без опаски открыв дверь настежь и забрав чемодан, предварительно отметив про себя, что нужно будет смазать петли, я прошел на кухню, где горел свет и где, как мне показалось, я услышал какой-то шорох. Неудивительно — на кухне действительно кое-кто был, но и удивительно — потому что этим кое-кем был сам Лайош.       Вам может показаться — да и покажется, я уверен, — что я с пренебрежением отношусь к собственному сыну. На самом деле я его искренне люблю, а многие ошибки готов списать на один лишь возраст, хотя не буду отрицать, что между нами с Лаци были и неразрешимые противоречия, например, в том, что касалось веры. Лайош, как можно догадаться по его месту жительства, — протестант, на дух не переносящий католиков, к которым относил себя я. Раньше мы много спорили на этот счет, пока мне это не надоело, ведь времена кровавых столкновений между сторонниками богато украшенных церквей и церквей с пустыми белыми стенами давно прошли, но Лайош так не считал, так что когда я перестал с ним ругаться на этот счет, он переключился на Чехию, хотя и напрасно, ведь Вацлав давно был убежденным атеистом.       Но я отвлекся. Лайош стоял возле кухонной тумбы и добавлял кофе в джезву. Он одарил меня скучающим взглядом, будто я был виноват, что приехал в свою квартиру.       — Привет, — соизволил поздороваться он.       — Добрый вечер. Давно ты здесь?       — Да вот две минуты назад зашел кофе сварить, — зажигая плиту и ставя на нее джезву, издевательски ответил Лайош. Я, порядком взбешенный его поведением, выключил плиту — к крайнему его неудовольствию. — Что ты делаешь?       — Ты без разрешения приехал в мою квартиру и еще демонстрируешь мне свое нахальство? — пристально смотря ему в глаза, спросил я. — Научись себя вести по-человечески, а потом требуй к себе соответствующего отношения.       — Это ты у Зденека научился? — он усмехнулся. — Может, и ты меня заставишь становиться по стойке смирно и отвечать только «Так точно!» и «Никак нет!», а? Я свободный человек, а ключи от квартиры ты сам мне дал. Куда мне прикажешь деваться? Я приехал в Будапешт, мне нужно где-то ночевать, так что извините, ваше благородие, — Лайош театрально поклонился, положив руку на сердце, — что ваш покорный раб позволил себе найти пристанище в вашем жилье. А теперь дай мне уже сварить кофе.       — Не дам, пока не объяснишь, зачем приехал.       Лайош вновь изогнул губы в насмешливой улыбке. Не скрою: если бы я считал допустимым бить людей, я бы дал Лайошу пощечину, но это было не в моих правилах, и я сдержался. Он вообще-то очень недурен собой, у него гармоничное лицо, прекрасно сочетающееся с его русыми волосами, тонкие черты и пронзительно-зеленые глаза, и с такой внешностью он бы мог располагать к себе других людей, но не с таким же несносным характером!       — Я просто приехал отдохнуть и купить кое-чего. Не переживай, на этот раз даже денег взаймы мне не нужно. Уеду послезавтра, не нравится мне в твоем Пеште. А теперь я могу наконец сделать свой кофе?       — Ладно, — вздохнул я. — Только не забудь закрыть входную дверь.       — Ага, — я уже вышел в коридор, когда Лайош добавил. — Я твою почту на комоде в прихожей оставил, там из министерства что-то.       Я не стал его благодарить. На комоде действительно лежала целая стопка, которую я забрал с собой в мой рабочий кабинет и стал по очереди вскрывать и читать письма, скопившиеся за неделю моего отсутствия.       От госпожи Ловашне — нужно заплатить за квартиру. Не проблема, в понедельник этим займусь. От господина Гоштаци (он был словак Гоштак, но после войны решил немного овенгерить свою фамилию) — готовы новые сапоги, и их следует примерить и забрать. Эта новость меня обрадовала, ведь обувь я заказал еще месяц назад. Из книжного магазина на набережной — пришел альбом, на который я положил глаз некоторое время назад (я никак не мог вспомнить, что это должен был быть за альбом, но решил интереса ради зайти и туда). В общем, большинство писем были совершенно бытовыми и, безусловно, важными, но вряд ли стоит уделять им повышенное внимание.       Осталось еще два, которые непосредственно относились к моей работе. Первое — от Чехословакии. Я быстро пробежал его глазами, но не нашел ничего нового, ведь письмо было отправлено за день до того, как я навестил Зденека в Праге, так что мы и так всё успели обсудить. А вот второе было действительно из министерства. Из министерства иностранных дел.

«Будапешт, 24 ноября 1937 г.

      Дорогой друг!       В связи с активизацией политики Германии в австрийском направлении, которая в скором времени может перейти и на Чехословакию, следует откорректировать вектор наших действий. Поэтому прошу тебя встретиться завтра для получения новых указаний.

      Каня»

      Ну и ну! Я многое мог ожидать, но письмо от Кальмана Кани? От самого министра? Конечно, мы были с ним в весьма хороших отношениях, да и мне он был приятен, но встречались все же не слишком часто, хотя как правило к «получению новых указаний» все и сводилось. Следовал ли я этим указаниям? Да, но лишь в том случае, когда считал их разумными. Надеясь, что небольшая корректировка политике действительно не помешает, я со спокойной душой отправился спать, уставший после долгого путешествия.       К сожалению, в тот момент я еще не знал, что эта корректировка совсем скоро кардинально изменит мою жизнь и, что еще страшнее, не только мою.