Милые бранятся, только тешатся

Конечно, у лидера секты, тем более такой крупной, как Хуашань, множество забот; так много, что ему приходится часто жертвовать сном, приёмом пищи или здоровьем, чтобы всё успеть в первые годы; и там было так много бумаг, что бывали моменты, когда он ставил штампы на всё не глядя, что вряд ли хорошо, но, с другой стороны, он доверял Чхон Чину прикрывать его в документации с той же силой, где Чхон Мёну доверит защиту секты от чего и кого угодно — то есть, абсолютной. Главная проблема Чхон Муна, как лидера секты, старше его должности: его два конкретных вышеупомянутых саджэ не ладят между собой. Не ладят настолько, что это просто смешно, учитывая, сколько времени они все знакомы между собой; казалось бы, за сорок лет они должны были перерасти свои стычки, однако, казалось бы, что с годами многое становиться только хуже, тем более, что претензии становятся всё более мелочными (почему Мён-а вообще ведёт себя, как обиженая жена, которую променяли на работу? почему, ради всего святого, Чхон Чин заставил его закрыть тому мальчишке из Семьи Тан вход в Хуашань?), у него нет никаких сил на этих двух. Более того, искры между ними двумя пугают младших членов секты и заставляют старших чувствовать себя неловко. Чхон Мун видит взгляды своего поколения и ниже на ступень, он знает, что должен сделать с этим что-то, не смотрите так пристально! Лучше поздно, чем никогда, решает он в один из дней, когда знает, что Чхон Мён приходит в личный дом Чхон Чина на чай, и Чхон Мун ценит их самостоятельные попытки примириться, честно, просто… очевидно, их недостаточно. Оглядываясь назад, ему не стоило этого делать. Видите ли, невежество — это блаженство. И Чхон Мун случайно оказался в невежестве, наверное, всего столетия, которое сам же для себя и создал, когда входит в чужой дом без стука; действительно, он совершает так много ошибок; его оба саджэ на полу, волосы распущены у обоих (Чхон Чин сжимает зелёную ленту для волос так, будто она лично его оскорбила), их одежда беспорядочна развязана, Чхон Мён на спине, Чхон Чин над ним, и они… их рты… Чхон Мун не ханжа, но сейчас он чувствует себя таковым. И он хочет промыть свои глаза. Несколько раз. — Сахёнг?! — замечает его Мён-а, отрываясь от Чхон Чина, и улучшенное ци зрение даёт ему слишком много подробностей о слюне между ними, и Чхон Мун решает принять единственно-верное решение за весь год: отвернуться. — Почему ты не стучишься?! — слышит он возмущённый голос Чхон Чина, и есть шорох, как он молится, из-за завязывания одежд, вместе с топотом, когда они пытаются встать. Чхон Мун внезапно отметил, что, очевидно, недавно половицы на веранде заменили на новые, с учётом того, насколько они бесшумные; вспоминая о ещё некоторых вещах, разве у Чхон Чина не ломалась кровать стабильно раз в полгода? Разве в доме Чхон Чина не ломалось что-то на постоянной основе? Чхон Мун не хочет знать. — Что-то случилось? — спросил Чхон Чин, появившись в его поле зрения, не столь идеально собранный, более помятый, и эти красные следы на его шее от… он не хочет знать. — С каких пор, вы двое…? — всё что и мог выдавить из себя Чхон Мун, сквозь своё разрушенное представление о мироустройстве. Он не удивится, если солнце завтра встанет на западе. Чхон Чин бросил на него странный взгляд: что-то среднее между сомнением в его, Чхон Муна, здравомыслии и подозрение; Чхон Мён же, появившись сзади и встав за Чхон Чином, даже умудрившись собрать волосы в свою растрёпанную причёску, выглядит, за отсутствием подходящих слов, обиженно-волнующимся. — Джанмун-сахёнг, мы знаем, что тебе наши отношения не очень нравятся, — начинает Мён-а чуть более хрупким голосом, который они оба знают с юности, когда Чхон Мён обижен чем-то по-настоящему, но не хочет показывать виду; Чхон Чин посмотрел на него с разочарованием, и Чхон Мун не может не чувствовать, что он что-то упускает; ещё три минуты назад он не знал о существовании этих отношений; — но, мне казалось, что мы договорились не выставлять наши отношения при тебе, и делать вид, что всё в порядке. Когда и с кем они договорились об этом? Потому что Чхон Мун уверен, что у них ни разу не было такого разговора. — Что сахёнг хочет сказать, — перехватывает Чхон Чин, будто занимается этим каждый день, — это то, что мы не выставляем на показ наш брак перед тобой, а ты не лезешь в наши отношения. Он, должно быть, ослышался. — Брак?.. Чхон Мён продолжает, бурча себе под нос, с недовольством маленького ребёнка: — Мне всё ещё обидно, что ты не пришёл на нашу свадьбу… — и Чхон Чин снова бросает на него взгляд, будто это полностью его вина, когда Чхон Мун не понимает ничего. — Свадьба?.. Чхон Чин не совсем закатывает глаза, но складывает руки, как всегда делает, когда кто-то из них сильно отстаёт в мыслительном процессе; не всем быть высокими интеллектуалами, саджэ. — Ну знаешь, та свадьба, которую ты разрешил, подписал, а потом так и не явился, — то, что Чхон Мён не пытается оспорить нападку Чхон Чина на него, уже говорит об уровне глубины нанесённой им раны, о которой Чхон Мун всё ещё не имеет ни малейшего понятия. — Мы знаем, что сахёнг не любит обрезанных рукавов, но всё же, — надувается Мён-а за спиной Чхон Чина, как будто он не выше и не шире последнего в плечах. Чхон Муну это надоело. — Да когда я вообще… Внезапно пришло озарение. Это было около пяти лет назад. Как раз тогда, когда он стал лидером секты, его примерно второй год, когда бумаг было неисчислимое количество, когда ему также подсылали то женщин, то мужчин, чтобы пробраться через его постель к секретам секты — безуспешно; но он так устал, что мог сделать два или три не самых подобающих комментария, как о женщинах, так и о мужчинах, среди своих самых близких саджэ; эй, Мён-а делает такие комментарии о ком и когда угодно, и, да, хорошо, Чхон Мун может признаться себе, что, скорее всего, Чхон Мён перенял это у него, но всё же!.. Он может помнить о том, что было какое-то странное напряжение между Чхон Мёном и Чхон Чином в то время, когда они вели себя более спокойно, чем сейчас, где они ходили вокруг да около почти год, пока он разбирал свой бумажный ад, приводя чужие дела их старших в порядок. Он помнит Чхон Чина, немного более нервного, когда он передавал ему документы, одни из сотен, одни из тысяч; Чхон Чин, который спрашивает его, придёт ли он куда-то, но у него была работа, и ему было не до того. Чхон Мён, который также, в тот же день, пришёл к нему с вином и предложением отпраздновать что-то, и… Чхон Мун просто выставил его за двери. О боги. Он разрешил их свадьбу, не пришёл на неё, оскорбив их, и не знал об этом годами? — Эй, эй-эй-эй, сахёнг, не падай! — Чхон Мён ловит его, когда он покачнулся. — Неси воды! — кричит тот на Чхон Чина, который двинулся ещё до этого момента. — Я и без тебя знаю! — слышит он голос другого своего саджэ, а Мён-а над ним любовно фыркает, качая головой, ничем не отличаясь от всего, что Чхон Мун видел между ними двумя ранее. Как Чхон Мун мог вообще воспринимать это за ненависть?