Последний враг: Темные метки // The Last Enemy: Dark Marks

      Начало весеннего семестра для Джеймса всегда было особенным. Новый год все-таки. Тысяча девятьсот семьдесят седьмой. − Это счастливый год, − сказал он Сириусу накануне праздника.       Мальчишки не ложились спать – хотели увидеть, как стрелка часов перевалит за двенадцать. При этом они стремительно опустошали бутылку огденского виски, которую Джеймс стащил из родительских запасов. Несомненно, это был худший праздник в его жизни, но на один вечер он мог притвориться, что все хорошо. Просто прекрасно. – Семьдесят седьмой. У меня хорошее предчувствие.       Если он произнесет это вслух, возможно, сказанное сбудется.       Но как бы он ни старался поддерживать энтузиазм по поводу возвращения в Хогвартс и всего, с этим связанного, – встречи с друзьями в поезде, приближающегося сезона квиддича, скорого весеннего цветения… Джеймсу не удавалось безукоризненно держать лицо.       Например, во время путешествия в поезде разговор не раз замирал, Джеймс всегда был готов выдать остроумную шутку, сменить тему на более интересную, у него всегда была в запасе тысяча и одна байка… А Джеймс из тысяча девятьсот семьдесят седьмого года даже не замечал затишья, ведь во время разговора он не отрываясь смотрел на серый, пораженный зимой пейзаж. Его мысли уносились далеко-далеко, к больничной койке в городе, который он только что оставил позади.       Проблема заключалась в том, что Джеймс Поттер не умел хандрить. И отчаяние ему не удавалось. Разумеется, симптомы были ему знакомы, поскольку на протяжении многих лет он с научной скрупулезностью изучал проявления хандры у друзей. У Сириуса и Ремуса депрессия проявлялась по-разному, и Джеймс хорошо знал, как обходить их острые углы – или, если ничто не помогало, просто метафорически эти углы сносить, − но присутствие неизбывной печали в собственной душе было чуждым и неприятным. Оно вызывало зуд.       Так что он пришел в норму. Собрался с духом. За ужином балагурил и по пути в общежитие травил хулиганские шутеечки. Он добродушно улыбался, пока не задернул полог кровати и не прижался щекой к прохладному хлопку подушки. Теперь он должен был закрыть глаза, махнуть рукой на этот день и весело отправиться навстречу приятному и бездумному сну. Он так и поступил и принялся ждать, когда придет сон.       Он ждал.       И ждал.       Сон мог постучать в дверь в любой момент.       Да, прямо сейчас.       Наверное, надо перевернуться на другой бок.       Точно, вот так лучше.       Спи давай. Времени не так много. Пора.       Ну же.       Пожалуйста.       Но сон все не шел, мать его.       Джеймс вздохнул и вновь перевернулся на спину, уставившись на балдахин кровати, а воспоминания, которые он пытался подавить, плясали в темных уголках сознания. Почти мгновенно перед внутренним взором в мельчайших подробностях возник образ отца, когда его уносили на носилках, серьезное выражение лица целительницы, ведущей их по ослепительно стерильным коридорам Больницы Святого Мунго… и последовавшее той ночью кровавое побоище. Джеймс даже не был уверен, правильно ли помнит те события. Он прошел сквозь них, как лунатик, отстраненный и оцепеневший перед лицом абсолютного ужаса. Весь вечер он чувствовал собственную бесполезность и беспомощность перед жестокой, неизбежной смертью.       В тех редких случаях, когда Джеймс задумывался на такие темы, смерть он представлял быстрой, как щелчок, как задувание свечи. Только что был жив, а в следующее мгновение необъяснимо умер. Эта мысль не утешала, но была гладкой. Эффективной.       Однако он заблуждался. Смерть не была быстрой. Она была долгой, медленной, тягостной и ужасной. Отец уже много лет стоял на пороге смерти, но продолжал упрямо цепляться за дверную ручку, не в силах её отпустить. Джеймс не хотел, чтобы он её отпускал. Он хотел, чтобы отец её отпустил. Джеймс хотел, чтобы отец перешагнул порог прежней жизни, закрыл жалкую дверь и не думал о той, другой стороне. Но этому не суждено было сбыться, и это ожидание, возможно, было хуже всего. − Увидимся на пасхальных каникулах, да? – сказал Джеймс отцу перед отъездом в школу. Он не был уверен, услышал ли его старик.       Но думать об этом не хотелось. Если он продолжит в том же духе, то так и не уснет, поэтому он сознательно отвлекся на другое воспоминание, преследовавшее его с кануна Рождества, хоть и по совсем другой причине.       «Счастливого Рождества, Джеймс».       Джеймс сам не знал, зачем направил компас метлы в Коукворт – вряд ли он чего-то ждал, − но поцелуй Лили, безусловно, стал сюрпризом. У него до сих пор мурашки бежали по телу, когда он вспоминал тот миг. Её руку, сжавшую его запястье, щекотку её волос, когда она потянулась, чтобы коснуться губами его щеки, удивительный аромат её шампуня – землистый, но с ноткой цитрусовых? – и мягкое, ровное падение снега на замерзший город. Он сотни раз прокручивал это воспоминание, вертя то так, то эдак, щурясь, поднося к свету, отчаянно пытаясь понять, что вызвало поцелуй… и что нужно сделать, чтобы его повторить.       Но чем больше он анализировал, тем менее уверенно себя чувствовал. В конце концов, за пару мгновений до того удивительного поцелуя он пообещал, что больше не станет звать её на свидание, и, похоже, её это вполне устроило. Кстати, это обещание он собирался сдержать. Джеймс был человеком слова… Но теперь он был глубоко сбитым с толку человеком слова.       «Раз это был не прикол, почему ты продолжал приглашать меня на свидания?»       Тогда этот вопрос его озадачил, в голове вихрем пронеслись тысячи мыслей. Теперь, оглядываясь назад, было легко вспомнить, что он хотел сказать: потому, что я хотел пойти с тобой на свидание, вот так просто. Потому, что хотел держать тебя за руку в коридорах и целовать в укромных уголках замка. Потому, что хотел идти с тобой в обнимку по улицам Хогсмида, слушать истории из твоего детства и рассказывать свои. Потому, что хочу видеть, как ты краснеешь, когда я зову тебя по имени, наматываешь прядь волос на палец, прикусываешь губу, будто стараешься не засмеяться, когда я говорю что-то вроде смешное, но больше дурацкое. Потому, что хотел увидеть, как ты запрокидываешь голову и смеешься. Потому, что я безумно влюблен в тебя и, что бы я ни делал, это не проходит, и это меня убивает.       Конечно, Джеймс ничего не сказал. Вместо этого он предложил сокращенную версию правды: потому, что я идиот.       Ураган идеально отражает влюбленность в Лили Эванс, подумал Джеймс, перевернувшись на бок и зарывшись лицом в подушку. Все превращалось в вихрящийся хаос, деревья валились под яростными порывами ветра, раскачивавшими его эмоции… кроме тех минут, когда он был рядом с ней, её рука касалась его запястья, а губы – щеки. Быть с Лили – это все равно, что стоять в эпицентре урагана, спокойном, тихом и идеальном, не обращая внимания на бурю, в которую он попадет, стоит ей отойти.       Он хотел убедить себя в том, что она поцеловала его потому, что тоже ощутила порывы ураганного ветра, но знал правду. Ей стало его попросту жаль, вот и все. Он чуть не разрыдался на той маггловской игровой площадке, конечно, она его пожалела. Это ничего не значило. По крайней мере, ничего романтического. Они были друзьями, что само по себе было чудом. Этого было достаточно. Должно быть.       И все же Джеймс Поттер заснул, вспоминая слабый аромат цитрусовых и мягкое прикосновение губ к своей щеке. ***       Следующее утро наступило слишком рано, как обычно бывает после скверных ночей. Хоть Джеймс и проснулся чуть позже обычного, он чувствовал себя разбитым и невыспавшимся. Разумеется, «позже обычного» в исполнении Джеймса все равно было раньше, чем у его друзей, которые предпочитали спать до последнего, а потом выскочить из постели и спуститься к завтраку. Однако Джеймс не спал и, проведя большую часть ночи ворочаясь с боку на бок, вовсе не хотел провести утро в таких же мучениях. Потому он заставил себя встать, надел школьную мантию и направился в общую гостиную ждать друзей.       Он стоял у подножия винтовой лестницы, когда увидел её: в противоположном углу общей гостиной стояла Лили Эванс, видимо, читая доску объявлений. Она стояла спиной, но была, как всегда, узнаваема по чудесным рыжим волосам, которые сегодня заплела в свободную косу, ниспадавшую на спину. У него перехватило дыхание, и он замер, стоя на последней ступеньке. Воспоминание об их последней встрече в Коукворте нахлынуло, словно головокружительное вращение на карусели.       «Счастливого Рождества, Джеймс». − Эй, Поттер, не стой в проходе.       Чары рассеялись, Джеймс обернулся и увидел пытавшегося протиснуться мимо Дэйви Гаджена. − Извини, Гаджи, я… думал, забыл… − он замолчал, театрально заглянул в рюкзак, изображая рассеянную озабоченность. − Нет, на месте. Все взял. – Он слегка похлопал по рюкзаку, но не стоило утруждаться: Дэйви было совершенно не интересно. Он уже ушел.       Чувствуя себя довольно глупо, Джеймс направился в гостиную. Надо было взять себя в руки. Он так сильно хотел наладить отношения с Лили, укрепить их зарождающуюся дружбу после того, как на вечеринке Слагхорна все испортил, и – рождественское чудо, не иначе – каким-то образом ему это удалось. Он не мог все испортить опять из-за очевидной, смущающей влюбленности, ведь он недвусмысленно пообещал оставить Лили в покое. После краткой, но строгой беседы с собой он расправил плечи и направился к Лили. − Как дела, Эванс?       Она обернулась и – ему показалось, или её улыбка в самом деле стала чуточку ярче? − О, Поттер. Привет. Как… − едва заметная пауза. – Как прошел остаток каникул?       Джеймс уже раскрыл рот, чтобы привычно сказать: «Отлично», но вспомнил, как Лили обнимала его за плечи, когда он отчаянно старался не разрыдаться, и понял, что ложь прозвучит довольно глупо. Поэтому он уклончиво ответил: − Примерно так же, − а это получилось слишком мрачно, и он добавил: − По крайней мере, не хуже.       Лили кивнула. − Я рада это слышать.       Отчаянно желая сменить тему, Джеймс развернулся к доске объявлений, которую она только что изучала. Большая вывеска доминировала над различными объявлениями, скрывая древние записи в клубы, расписание квиддича и отчаянные просьбы найти пропавшие шарфы. − Опаньки, − произнес Джеймс, присмотревшись к вывеске. – Что тут у нас?       Это был подписной лист на двенадцатинедельный курс аппарации, предоставляемый Министерством любой ведьме или волшебнику, которые достигнут совершеннолетия к 31 августа 1977 года, за ничтожную плату в двенадцать галлеонов. Он заметил, что Лили уже добавила свое имя в список. − Чертовски дорогие, − вздохнула Лили. – Но я уже много лет умираю как хочу научиться аппарировать, так что грех жаловаться. Хотя я и правда жалею, что мы не начали раньше. В этом месяце мне исполняется семнадцать, досадно, что придется ждать конца семестра, чтобы сдать тест. Жду не дождусь совершеннолетия. − Тебе ужасно хочется начать шнырять по всей стране, − рассеянно сказал Джеймс, глядя на расписание и прикидывая, сильно ли оно мешает квиддичу. − Шутишь? – рассмеялась Лили. – Знаешь, какой это кошмар – добираться из Коукворта в Лондон маггловским способом несколько раз в год. В любом случае, дело не только в аппарации. Я умираю от желания колдовать вне школы. И не только чтобы позлить сестру. Мне надо наложить какие-нибудь защитные чары, чтобы люди не заявлялись ко мне домой. − Ты так расстроилась, увидев меня на Рождество? − Дело не в тебе.       Джеймсу потребовалось мгновение, чтобы осознать смысл сказанного, и он обрушился подобно удару бладжера. − Погоди, − он резко отвернулся от доски объявлений. – У тебя на доме нет никакой защиты? − Откуда бы? Мне запрещено колдовать. Однажды я трансфигурировала чайную чашку, и меня едва не исключили. − Да, но наверняка Министерство подумало о том, чтобы… − он хотел сказать «наложить защиту на дома магглорожденных» и тут же сообразил, что вновь проявляет чудовищную наивность.       Лили не стала его в этом упрекать, за что он был весьма признателен. Она просто пожала плечами, будто ей и раньше приходила в голову та же мысль, но в волшебном мире она успела привыкнуть к разочарованиям.       Джеймс нахмурился, перебирая в голове множество неприятных мыслей. − Моя мама могла бы их наложить, − наконец, сказал он. − Что? − Ей отлично удаются защитные чары, наш дом она защитила. Я ей сегодня же напишу, чтобы она отправилась в Коукворт и наложила чары. Никто и не узнает.       Лили неловко переминалась с ноги на ногу. − Нет, все в порядке…. Не стоит её беспокоить. До весенних каникул осталось всего несколько месяцев, а там я сама зачарую.       Но Джеймс покачал головой. На задворках его памяти все еще таились образы той кошмарной ночи в Больнице Святого Мунго. Мужчина с залитым кровью лицом обхватил голову руками. Не прекращавшая кричать женщина. Рыдания, вопли, проклятия и крики раненых… Эти образы угрожали всплыть при малейшем толчке.       Он не рассказывал Лили о том, что видел в Больнице. Для той ночи это было чересчур. Но он до сих пор видел. И слышал. − Эванс, тебе нужны защитные чары на дом, − строго сказал он. И чуть мягче добавил: − Пожалуйста. Позволь мне написать маме.       Лили уставилась на него и, похоже, догадалась, о чем он думает, поскольку слегка побледнела. Без сомнения, она читала о нападении в Лондоне в канун Рождества, видела кровавые подробности. В ту неделю газеты только об этом и писали. − Хорошо, − наконец, согласилась она. – Спасибо.       Джеймс просто кивнул, но придумать беззаботную шутку, чтобы сменить тему, не успел. От этого его избавило появление Марлен МакКиннон. − Нашла, − сказала она, Лили, торжествующе держа в руке жутко скучную на вид книгу. – На самом дне сундука. Последний раз разрешила маме собрать мои вещи, страшный беспорядок… О, привет, Поттер. − И тебе, МакКиннон.       Марлен с надеждой взглянула на доску. − Составляешь расписание тренировок по квиддичу?       Джеймс усмехнулся её проницательности. − К сожалению, не раньше, чем через несколько месяцев. Я говорил МакГонагалл, что она зря так боится обморожений, но увы. − Без пальцев квоффл трудно поймать, − заметила Лили. − Да ну, − Джеймс пошевелил пальцами. – У меня их десять. Куча запасных.       Лили рассмеялась и повернулась к Марлен. − Мы как раз обсуждали аппарацию. Видишь?       Лицо Марлен помрачнело, когда она увидела объявление на доске. − А, понятно.       Джеймс с любопытством наблюдал за ней. Марлен МакКиннон всегда была полна сюрпризов, поистине очаровательная девушка. Иногда Джеймс чувствовал желание её изучать. В других случаях ему хотелось расслабиться и наблюдать. − Не хочешь научиться аппарировать? − Зачем? Меня вполне устраивают портключи, большое спасибо.       Лили закатила глаза, но не сердито. − Марлен, не у всех портключи в карманах. − Если бы вы слышали байки, которые рассказывает мой отец, вы бы тоже не стремились аппарировать. − Отец Марлен – глава Отдела магического перемещения, − любезно пояснила Лили Джеймсу.       Он ухмыльнулся. − Понятно. Колись, МакКиннон. Что там за неувязочка? Мы уже знаем, что для игры в квиддич не нужны все пальцы.       Марлен сардонически взглянула на него. − Хочешь узнать, какие другие части тела мужчин расщепляются при аппарации? − Э-э… − Джеймс закашлялся. – Нет. Я понял, спасибо, МакКиннон. – Он вписал свое имя в список. – На этой ноте буду предельно серьезен на занятиях…       Лили, казалось, пыталась подавить смех, но поймала взгляд Джеймса, все же не удержалась и расхохоталась.       Марлен закатила глаза. − Лили. Завтрак? − А, точно, − Лили посмотрела на Джеймса. – Ты идешь? − Эм… я все еще ребят жду. Ленивые жопы, − для пущей убедительности добавил он, и Лили снова рассмеялась, заправив за ухо выбившуюся прядь.       Он наблюдал, как она проводит кончиком пальца по щеке, и поймал себя на том, что вспоминает мягкое прикосновение её губ к своей щеке в снежный сочельник…       Он прочистил горло. − Увидимся на занятиях? − Да, − сказала она. – Увидимся, Джеймс.       Улыбнувшись в последний раз, она развернулась и поспешила за Марлен сквозь портрет. Джеймс проводил её взглядом и встряхнулся, будто было возможно избавиться от странного морока, который всегда его окутывал, когда она была рядом. − Что, черт возьми, это было?       Обернувшись, Джеймс увидел Сириуса, Ремуса и Питера. Они стояли у подножия лестницы. Выражения их лиц варьировались от изумленного до выжидательного. − Ты о чем? – спросил Джеймс. − Я про вас с Эванс. − Была химия, − заявил Питер. − Не было, − возразил Джеймс. − Однозначно была, − согласился Сириус. − Отвали, она всего лишь сказала: «Увидимся позже». Вот и все.       Сириус закатил глаза. − Нет, она сказала… − он тряхнул головой и, заговорив высоким голосом, кошмарно изобразил любую девушку, не говоря уже о Лили. – «Увидимся, Джеймс». − Ой, заткнись. − С неё чуть трусики не упали, − вставил Питер. − Заткнись, − уже тверже сказал Джеймс.       Обычно он считал себя отходчивым парнем, но сегодня не желал, чтобы его дразнили насчет Лили. Не тогда, когда сердце вот-вот из груди выскочит. − Лунатик, − окликнул Сириус. – Ты не хочешь нас поддержать? − Категорически не хочу, − зевнул Ремус. – Однако хочу есть. Пошли? *** − Дело в том, − непосредственно продолжил Сириус, когда четверо мальчишек уселись за яичницу с беконом, − что в последний раз, когда разговор зашел об Эванс, ты ревел на полу, что она тебя жутко ненавидит. − Я не ревел! – возмущенно прошипел Джеймс, аж выронив кусок яичницы. – К тому же это было до того, как… − он осекся. Он хотел сказать «до того, как она меня поцеловала», но вовремя спохватился. – Это было до того, как мы поговорили. − Вы поговорили? Когда? Мы вернулись только вчера вечером, Лунатик не мог это проспать. − Да, спасибо вам большое, − проворчал сонный Ремус, пронеся мармелад мимо тоста.       Джеймс заколебался. Он никому не рассказал о короткой вылазке в Коукворт в канун Рождества. Когда он той ночью вернулся в Поттер-Хаус, Сириус не стал выпытывать подробности. Наверняка он решил, что Джеймс просто полетал, и Джеймс обнаружил, что не хочет об этом говорить. Но это было бесполезно. Джеймс ужасно хранил секреты – по крайней мере, свои. − Канун Рождества, − наконец, признался он. − Что? − Тогда мы и поговорили.       Сириус опустил вилку. − Погоди, так вот куда ты летал? − Да. − Куда он летал? – спросил Питер. − Вот почему тебя не было так долго, − произнес Сириус, не обратив внимания на Питера. – А я расхаживал по твоей спальне и переживал, мол, а вдруг тебя сбил маггловский самолет? И как я буду это объяснять твоей маме? А ты все это время был с Эванс. Мерлин, я должен был догадаться.       Джеймс внезапно смутился. − Это не входило в мои планы изначально. Я просто… ты же подарил мне компас. Кстати, он работает. − Отрадно это слышать, − фыркнул Сириус, вонзив вилку в бекон.       Джеймс ждал продолжения насмешек, но Сириусу, казалось, больше нечего было сказать. Он вообще оставил эту тему, что само по себе было странно. Обычно, едва Сириус чувствовал возможность поприкалываться, он гнался за ней, как охотничий пес за кроликом.       Джеймса это тревожило во время утренних занятий и во время подъема в совятню. Он гадал, не принял ли Сириус на свой счет, что в тот вечер Джеймс искал общества Лили, а не его. Но дело было совсем не в нем, просто… так случилось. А может, Сириус разозлился, что Джеймс так долго ждал, чтобы рассказать обо всем, но дело было вовсе не в том, что он не доверял лучшему другу или не хотел довериться, просто… тот вечер с Лили в переулке, со снегом, поцелуем и прочим… это было совершенное, сияющее, хрупкое воспоминание. А от любых расспросов оно грозило лопнуть, как мыльный пузырь от прикосновения. Рассеяться навсегда. Поэтому он держал его при себе, приберегая подробности для бессонных ночей.       А остальное – папу, Больницу Святого Мунго и прочее – он хотел выбросить из головы.       Когда Джеймс нацарапал записку маме, прикрепил её к когтю одной из самых услужливых школьных сов (он забыл, что Гомер еще не вернулся из путешествия в Америку) и направился в гостиную, он решил, что им с Сириусом надо поговорить. Друзей он застал за обычными занятиями – Ремус дремал в кресле, Пит корпел над книгой заклинаний, а Сириус кисло смотрел в газету. − Бродяга, − сказал Джеймс, приблизившись. – Можно тебя на пару слов? – он кивнул в пустой угол, показав, что хочет поговорить наедине.       Питер поднял глаза, но ничего не сказал, Ремус просто спал. − Конечно, − Сириус отбросил «Пророк» и последовал за другом. Едва они отошли, он спросил: − Что случилось, Сохатый? У тебя мина «я должен сказать нечто важное». − Ты каталог составил, что ли?       Сириус фыркнул. − Надо бы. Тысяча и одна мина, которые не умеет скрывать Джеймс Поттер.       Джеймс почти улыбнулся, но улыбка тут же исчезла, когда он провел рукой по волосам. − Что ж, ты прав. Я и правда хочу сказать кое-что важное. По поводу Сочельника… − Дружище, ты не должен… − Нет, я… Слушай, я не хочу, чтобы ты думал… Я полетел к Эванс не… Дело не в том, что я не хотел говорить об этом с тобой. − Я знаю. − Просто… я не знаю, как об этом говорить. − Ты и не должен. − Нет, должен. В этом-то и проблема. Мне и правда надо выговориться. Ты же меня знаешь, я болтаю обо всем, таково мое восприятие реальности, от невозможности о чем-то поговорить становится гораздо хуже, но я не знаю, как это сделать. Это настолько далеко за пределами моего понимания, я не знаю, как с этим бороться… а Эванс знает. У неё есть определенный опыт.       Сириус нахмурился. − Что ты имеешь в виду?       Джеймс заколебался. − Она… прошла через это. Потеряла одного из родителей. − Эванс? − Да. Маму. Думаю, это произошло примерно на третьем курсе. Но ей не говори, что я тебе рассказал, ладно? Она довольно скрытна в этом вопросе, и, без обид, но вряд ли она обрадуется, узнав, что ты в курсе её личных переживаний из−за… Ну, ты помнишь ту историю. − Ладно, жесть… но справедливо, − согласился Сириус. – На третьем курсе? – темные брови сошлись на переносице, пока он обдумывал эту информацию. – Вот блядь. Теперь я чувствую себя самым большим уебком на планете. − Не большим, чем я. − Ну как пожелаешь.       Джеймс рассмеялся. − Ну… у нас все нормально?       Сириус закатил глаза и дружески хлопнул Джеймса по плечу. − Придурок. У нас всегда все нормально. ***       Занятия. Скрип пера, гул лекции. Джеймс надеялся, что академическая скука поможет отвлечься от бурлящих мыслей, но часы, проведенные в классе, казались чистым холстом времени, пустым пространством, на которое можно спроецировать проблемы, набросать их, выстроить в ряд и переживать без перерыва под неясное жужжание теории Заклинаний на заднем плане. − Джеймс? – пробормотал Ремус, слегка толкнув его локтем. – С тобой все в порядке? − Ага, − Джеймс вынырнул из коридоров Больницы Святого Мунго. – Да. Конечно. ***       Ответ от мамы пришел всего через несколько дней. Она тоже была в шоке, что Министерство до сих пор не обеспечило дополнительную безопасность несовершеннолетним магглорожденным («Они же знают, где находятся их дома!»), и заверила Джеймса, что в тот же день выполнила его просьбу. («У меня оставалось время до возвращения целителей, и я съездила туда. Забавный маленький городок, да? Времени понадобилось совсем немного. Ужасно, что правительство об этом не позаботилось, они бы за день управились. Ужасная небрежность, вот что я скажу. Я напишу Дотти, знаю, дорогой старина Уркварт все еще к ней прислушивается»).       Джеймс был благодарен маме за оперативность, ведь в то же утро, когда пришло письмо, в газетах написали о многочисленных убийствах магглов в Бристоле. Было время, мрачно отметил Джеймс, хмуро глядя на первую полосу «Пророка», когда такую новость предпочли бы отодвинуть на последнюю страницу, а то и вовсе замолчать. В прошлом редакторов не слишком тревожили убийства магглов, но после нападения в канун Рождества, когда над Лондоном, выставленная на всеобщее обозрение, горела Темная Метка, журналисты жаждали сообщать обо всем, что касалось Пожирателей Смерти.       И все же ни одно издание не осмелилось написать имя Волдеморта.       Письмо и заверения в том, что дом Лили теперь хоть как-то защищен, избавили Джеймса от одной головной боли и подарили другую: «У меня оставалось время до возвращения целителей».       Она не вдавалась в подробности. Зачем они приезжали? Что случилось? Ситуация улучшилась? Появилась надежда? Или все стало хуже? Неужели отец вновь очутился на том самом проклятом пороге, а Джеймс узнает обо всем, лишь когда станет слишком поздно?       Столь очевидная попытка защитить его, оградить от реальности раздражала, и в то же время он был ей рад. Был рад позволить взрослым справиться без него. Но Джеймс сам почти стал взрослым. Всего через несколько месяцев ему исполнится семнадцать, однако, вне зависимости от того, что показывал календарь, чувствовал он себя старше – на годы, десятилетия, столетия, − чем был до рождественских каникул.       И ему это не нравилось. Он не хотел сидеть на уроках, грызя кончик пера и мысленно повторяя старые разговоры и обрывки диалогов целителей, гадая о сроках, известных лишь судьбе. Он хотел вернуться туда, где были школьные глупости, шалости, ограбления, свидания в Хогсмиде, все, что сопутствовало подростковому возрасту и теперь казалось невероятно глупым. Ему не хватало легкомыслия, он жаждал непоследовательности. − Кажется, твой котел чист, Поттер.       Джеймс поднял глаза в мрачный полумрак подземелья. Он сидел на уроке по Зельеварению, пару минут назад взялся прибирать рабочее место после скучнейшего приготовления антидота. Но он вновь погрузился в свои мысли, и теперь на него обеспокоенно смотрела Лили, а Джеймс пустым взглядом таращился на свой безупречно чистый котел. − Отлично, − он фальшиво бодро кивнул и отодвинул стул с гулким скрипом.       В кои-то веки, когда они выходили из подземелий, именно Лили стала инициатором разговора, без особого интереса обсуждая сегодняшнее занятие. Джеймс пытался внести посильную лепту, но мысли его были столь же суровы и бесплодны, как покрытая снегом территория, окружавшая замок.       Джеймс пришел в себя как раз тогда, когда их с Лили дороги разошлись на лестнице. − Погоди… − окликнул он, смутно осознав, что она, кажется, упомянула, что ей нужно в библиотеку. – Я хотел тебе сказать…       Наполовину отвернувшись, она остановилась и вновь взглянула на него. − Да? − Я получил ответ от мамы утром.       Лили непонимающе моргнула. − Все сделано… она все сделала. В смысле наложила на твой дом чары. Практически все защитные заклинания, какие смогла придумать. Честно говоря, теперь я подозреваю, это одно из самых безопасных мест в Британии. Она поколдовала и над соседними домами и над церковью, так что…       Он не договорил: Лили крепко обняла его. Он стоял столбом, ошеломленный столь пылкой реакцией и слабым ароматом цитрусовых, пока она не отпустила его, смущенно убрав за ухо выбившуюся прядь волос. После Зельеварения её волосы всегда становились восхитительно тонкими, растрепанными и вьющимися от пара. − Спасибо, − сказала она. − Не за что, − ответил Джеймс. − Неправда. За все.       Джеймс запустил пальцы в волосы и нахмурился. − Я лишь жалею, что не подумал об этом прежде. − Неважно. Ты подумал об этом сейчас, и я впервые за долгое время буду спокойно спать сегодня ночью. − Я рад.       Повисла мучительная пауза. Кажется, Лили хотела сказать что−то еще, но в последнюю минуту передумала, поэтому вместо этого сжала его руку и поспешила в библиотеку.       Он смотрел ей вслед, сбитый с толку волной тоски и печали, которую внезапно ощутил. Так вот что значит дружить с Лили Эванс. Это оказалось лучше, чем думать, что она его ненавидит, хотя и ненамного. Он никогда прежде не осознавал, что его общение с ней настолько полно надеждой. Надеждой на невозможное.       «Скажи, Поттер, для тебя это пытка?», − он вспомнил слова Снейпа на вечеринке. Джеймс никогда бы не признался в этом вслух, уж точно не Снейпу, но да. Это была настоящая пытка. − Что за байку ты скормил ей на сей раз?       Джеймс на миг застыл, уверенный, что этот гнусавый голос – лишь плод его воображения. Но, медленно развернувшись, он увидел Северуса Снейпа совсем рядом. Они не общались после катастрофического столкновения на вечеринке у Слагхорна, когда Джеймс наговорил гадостей, а Лили подслушала. Теперь Снейп злобно смотрел на него. − Прости? – произнес Джеймс так весело, как только мог. – Ты не мог бы повторить? Я не говорю на парселтанге. − В этом нет никакого смысла, − ярился Снейп. – Я не могу понять, как такой ублюдок, как ты, продолжает её дурачить. − На свете существует множество непостижимого для тебя, Нюн. − Не знай я, что у котла ты бездарное убожество, я бы заподозрил, что ты… − Что? Подлил ей зелье забвения? Или что-то покруче? Ты бы поступил именно так, да? − Ты оскорбил её в лицо. Унизил её родину, её суть. И все же она тебя прощает? Обнимает? – По желтоватому лицу пробежала судорога отвращения. – Почему?       В этом вопросе слышалась нотка почти отчаяния, и Джеймс не без гордости отметил, что она ему приятна. Перед ним предстал щедрый набор язвительных замечаний, Джеймсу нужно было лишь выбрать, чтобы нанести сопернику удар… но тут в голове раздался голос Лили: «Тебе ничего не будет стоить просто оставить его в покое».       Джеймс выдохнул и сунул руки поглубже в карманы. − Хочешь знать, что я сказал, чтобы она меня простила? Что сделал?       Снейп ничего не сказал, но голодная напряженность во взгляде выдавала его с головой. Он явно хотел знать. − Ладно, тебе не нужно умолять. Я тебе и так скажу. Но это не Темные чары, так что вряд ли ты отнесешься к этому серьезно.       Джеймс на шаг приблизился. В начале их соперничества у Снейпа – жилистого и тощего – было преимущества в росте, но Джеймс его догнал и продолжал расти, теперь он был примерно на голову выше своего врага. И смотрел сверху вниз с презрением, достойным яростного взгляда бездонных черных глаз Снейпа. − Я извинился. − Что? − Из-ви-ни-лся, − повторил Джеймс. – Я сказал, что мне жаль… так и было. Я сморозил глупость на вечеринке Слагхорна, и из-за этого мне было неловко. – Он на мгновение заколебался, гадая, хватит ли ему духу извиниться непосредственно перед Снейпом. После короткого раздумья он решил, что все же нет. В конце концов, у человека есть пределы, даже если он пытается самосовершенствоваться. – Еще вопросы есть?       Снейп мгновение таращился на него, затем сощурился. − Это ненадолго. Она увидит тебя таким, какой ты есть, Поттер. Она докопается до правды и поймет, что не хочет иметь ничего общего с таким уродом, как ты. − Повторяешься. – Джеймс велел себе не попадаться на удочку и все же от последнего выпада удержаться не смог: − Скажи мне, Снейп, для тебя это пытка?       Снейп побледнел так, словно на него наложили заклятие кровопотери. − Да, − тихо произнес Джеймс, скользнув взглядом по чертам и оскалу ненавистного лица. – Держу пари, что да. – В глубине кармана Джеймс сжимал волшебную палочку. Было так заманчиво проклясть его от души. Он это заслужил. Если кто-то заслужил, то Снейп. – Еще как. – Джеймс согнул пальцы, выпустив палочку. – У меня нет на это времени. – Он развернулся, чтобы уйти, но почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. − Эй! – раздался чей-то голос, Джеймс повернулся и увидел, как между ним и Снейпом вспыхнуло сверкающее заклинание Щита, в воздухе рассеялись искры отраженного проклятия. А похожий на летучую мышь Снейп помчался обратно в подземелья. − Трус! – возмутился тот же голос, и Джеймс, моргнул, сообразив, что это Сириус поставил между ними Щит. − Спасибо, − сказал Джеймс, когда Сириус, Ремус и Питер подошли ближе. Сириус нахмурился. − Какого хрена ты поворачиваешься спиной к этому ублюдку? Ты бы ему еще свою палочку вручил.       Джеймс лишь пожал плечами. − Слушай, − гнул свое Сириус. – Я знаю, у тебя уйма планов, но ты не можешь вот так терять бдительность. Иначе нарвешься на проклятие или еще на что похуже. − Не, − Джеймс пихнул друга плечом. – Не с тобой за спиной.       Но Сириус не улыбнулся. − Я серьезно, Сохатый. Возьми себя в руки. ***       Джеймс в самом деле предпринял определенные усилия, чтобы «взять себя в руки». Он ощущал тревогу друзей, как присутствие пятого человека в их компании, идущего чуть поодаль в коридорах и сидевшего рядом за обедом. Его выбивал из колеи тот факт, что объектом тревоги стал именно он, поэтому Джеймс предпринял усилия. И взял себя в руки. К обеду он, по крайней мере, внешне, снова стал старым добрым Сохатым, и, когда они после трапезы направились к выходу из Большого зала, с энтузиазмом споря о том, сколько летучих шипучек потребуется, чтобы левитировать дракона, он почти почувствовал себя собой. − Зачем вообще левитировать дракона? – минут через двадцать пожаловался Ремус. – Они умеют летать. − Может, дракон спит? – предположил Питер. − Хочешь накормить конфетами спящего дракона? Это как? − Дело не в конкретных обстоятельствах, Лунатик, − пояснил Сириус. – Это научный интерес. − Да, острые ощущения от открытия, − сказал Джеймс. – В общем, вы все напрасно усложняете ситуацию. Нужно просто рассчитать массу тела дракона и умножить её на… ой.       Он замер: его внимание привлекла спешащая навстречу Флоренс Фоули. − Привет, Джеймс, − лучезарно улыбнулась она. − Привет, Флоренс.       Джеймс помнил о друзьях и был им крайне признателен за то, что они тут же свернули беседу о драконьей математике. − Хорошо провел каникулы? − Э… да, − соврал Джеймс. – Здорово. А ты? − Вполне неплохо, да, − пауза, Флоренс перебросила волосы через плечо. – Мой хорошо осведомленный друг-префект только что сообщил, что следующие выходные в Хогсмиде будут аж в феврале.       Джеймс взглянул на Ремуса, тот пожал плечами. Без сомнения, Ремус был плохо осведомленным другом-префектом, ведь он редко посещал собрания и не обращал внимания на то, что там говорят. − О, − произнес Джеймс. – Облом. − Наверное, они хотят приурочить выходные ко Дню святого Валентина, − сказала Флоренс. − В этом есть смысл. − Да, − Флоренс замялась. – Ну… Я лишь хотела, чтобы ты знал. − Да, спасибо.       Еще одна пауза. − Полагаю, позже увидимся? − Да. Конечно.       Она одарила его довольно неуверенной улыбкой и ушла. Джеймс смотрел ей вслед, чувствуя, что должен был сказать или сделать что-то еще, но не знал, что именно. Но его мысли прервало громкое сопение.       Он обернулся к Сириусу. − Ты меня только что обнюхал? − Да. − Осмелюсь спросить зачем? − Ищу признаки. − Чего?.. − Перечной мяты. Лепестков роз. Нотки вины тайного изготовителя приворотных зелий. Иначе почему на тебя внезапно западают все девчонки Хогвартса? − Ой, заткнись.       Джеймс вспомнил, что во всей суматохе, последовавшей за рождественской вечеринкой Слагхорна, он так и не рассказал друзьям, что Флоренс пригласила его в Хогсмид. Драконья левитация была тут же позабыта, и, пока они поднимались по лестнице обратно в спальню, он ввел друзей в курс дела. − Но думаю, теперь нам придется подождать до февраля, − заключил он, когда они нырнули в проход, который помогал сэкономить время.       Все трое парней застонали. − Что?       Сириус глубоко вздохнул и взглянул на Ремуса. − Насколько нас это волнует?       Ремус обдумал вопрос. − Средне. − Ладно, − Сириус снова повернулся к Джеймсу. – Ты не можешь ждать до февраля, чтобы куда-то её пригласить. − Почему нет?       Сириус метнул на Ремуса еще один обиженный взгляд. − Выше среднего, − уточнил Ремус. − Потому что, − терпеливо пояснил Сириус, будто разговаривал с глупцом, − если ты будешь ждать до февраля, она решит, что тебе не интересно, а потом, когда ты её все-таки пригласишь, она будет пассивно агрессивной и стервозной. − Сириус пытался сказать, − перебил Ремус, − что он неисправимый сексист и свой негативный опыт общения с матерью проецирует на весь женский пол … − Справедливо, − встрял Сириус. − … но, если тебе нравится Флоренс, ты должен ей это показать. Сейчас. Она тебе нравится? − Э-э… − друзья смотрели на Джеймса, и он занервничал. – Да. Конечно. − Больше, чем Эванс? – уточнил Питер. − Я прокляну следующего, кто упомянет Эванс. И да. Мне нравится Флоренс. А что еще важнее: я ей нравлюсь. − Замечательное качество в девушке, − кивнул Ремус. − Тьху, − сказал Сириус. – Переоцененное. Да, Пит? − Иди на хуй, − ответил Питер. − Что с тобой такое и как-её-зовут на сей раз? – спросил Джеймс. − Вероника, − кисло признался Питер, − и мы расстались. Сразу после вечеринки Слагхорна.       Джеймс почувствовал укол вины. После вечеринки он был так поглощен собственными проблемами, что даже не заметил, что друг переживает расставание. − Ужас какой. Что случилось?       Питер пожал плечами. − Скучно стало. В любом случае, ты меняешь тему. Ты будешь приглашать Флоренс на свидание или нет? − Я бы с удовольствием, но в Хогсмиде выходных не будет до февраля. Что мне делать? Сириус и Ремус вновь переглянулись. − Очень волнует, − сказал Ремус. − Сохатый, Сохатый, Сохатый, − вздохнул Сириус. – Мой дорогой, милый, глупый мальчик. Ты правда не можешь придумать, чем заняться с девушкой, кроме как посидеть в переполненном пабе? − Ой. ***       В конце концов, он предложил прогуляться. Возможно, идея для свидания не самая вдохновляющая, но Флоренс с энтузиазмом согласилась. Они встретились в четверг и выскользнули из замка на сверкающую от снега территорию. Однако вскоре Джеймсу пришлось признаться, что, возможно, прогулка спланирована неважно. Ему она казалось хорошей идеей – свежий снег и все такое, − но на самом деле день был очень холодным, а снег тяжелым и мокрым. Но они оба, несмотря ни на что, тащились дальше, притворяясь, что все прекрасно, хотя Джеймс уже подозревал, что это катастрофа. Надо возвращаться в замок. − Что скажешь, если мы заглянем на минутку? – предложила Флоренс, когда они подошли к теплицам, стеклянные панели которых сверкали в зимнем полумраке. – Немного погреться.       Внутри теплицы словно царило лето. Воздух был тяжелым, пахло перегноем, всюду проникал аромат множества цветов. Очки Джеймса тут же запотели, а когда он их протер и вернул на нос, то увидел, что здесь, похоже, не проводят уроки, а хранят растения. Были здесь забавного вида кактусы в глиняных горшках, на полках выстроились в ряд нежные орхидеи, с потолка длинными цепкими усиками свисали плюшевые папоротники. − Так гораздо лучше, − радостно воскликнула Флоренс, сняла шапку, и светлые волосы рассыпались по её плечам. Она лучезарно улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Бесспорно, она была хорошенькой, особенно здесь, среди цветов. – Я всегда больше любила теплую погоду. Жду не дождусь весны. О, смотри, какая прелесть. Всегда жалела, что пришлось бросить Травологию. Оценки были не лучшими, я просто не смогла бы вписать её, имея Арифмантику, Астрономию и Древние Руны, но, черт возьми, я и правда люблю цветы.       Они немало времени провели, разглядывая растения, нюхая орхидеи, которые, кажется, вывели специально для того, чтобы они пахли разными сортами сладостей, гадая, который папоротник пытался задушить Харви Харриса во время практического экзамена С.О.В. («Это не смешно!, − хохотала Флоренс. – Это правда было ужасно!»). По мнению Джеймса, момент был идеальным. Он будто смотрел на неё издалека: Флоренс любовалась ярко-розовыми лепестками какого-то декоративного дерева, её щеки все еще пылали от холода… Вдруг она подошла к нему ближе, взяла за руку. − Я так рада, что ты меня пригласил, Джеймс, − тихо сказала она. − Э… да. Я тоже, − промямлил он. – Очень рад. − Ты мне давно нравишься. Жаль, раньше наглости не хватило это сказать.       Джеймс это уже знал, но говорить об этом не стоило. Мгновение он боролся с собой, пытаясь придумать, что бы такого сказать (ему всегда плохо удавались такие вещи), и тут понял, что говорить ничего не надо.       Он наклонился к ней. Она подалась вперед.       И когда он коснулся губами её губ, по теплице пронесся легкий ветерок.