Последний враг: Темные метки // The Last Enemy: Dark Marks

− Ну что? Ты с ней поговорил?       Больничное Крыло пустовало, не считая ежемесячного завсегдатая – местного ликантропа и, конечно, Сириуса Блэка, тяжело осевшего на стул рядом с кроватью Ремуса. Выражение его лица было усталым и слегка воинственным – обычно это означало, что он чем-то обеспокоен. − Ну? – нетерпеливо допытывался Ремус. – Поговорил?       Сириус закинул ноги на чистые одеяла больничной койки и глубоко вздохнул. Мадам Помфри, как заметит, наверняка сделает замечание по поводу грязной обуви, но, к счастью, незадолго до прихода Сириуса она ушла, оставив Ремусу ланч: сэндвич с помидорами и сыром, пакет чипсов и маленькую чашечку рисового пудинга. − Мы перекинулись парой слов, − ровным тоном отчитался Сириус. – Как думаешь, Поппи меня турнет, если я закурю? − Да, − заверил Ремус. – Хоть одно из этих слов было «извини»? − Знаешь, она не дала мне так далеко зайти.       Ремусу вдруг стало сильно не по себе. Он целый день переживал за Лили. Он бы сам с ней поговорил, но настало полнолуние и он отлеживался в Больничном крыле. Бесполезный и ожидающий, когда его, как всегда, поглотит забвение. − Она была так расстроена? − Нет, − ответил Сириус. – Она смеялась. Можно мне чипсы?       Ремус нетерпеливо подтолкнул ему пакет. − Смеялась? − Ага. Мол, это весело. По крайней мере, так она сказала. − Но ты ей не веришь?       Сириус усмехнулся, запихнул в рот пригоршню чипсов, рассыпав по простыне мелкие крошки, и спросил: − А ты?       Ремус не верил. Хотя он знал, что у Лили Эванс отличное чувство юмора, еще ему было известно, что в этом она похожа на него: заядлая лгунья, когда речь идет о чувствах. У неё в самом деле очень хорошо получалось убеждать всех, что ей наплевать, что о ней подумают, что она, проще говоря, «в порядке». Однако Ремус говорил на этом языке лучше, чем кто-либо из его друзей и, пожалуй, однокурсников. Он знал, что «в порядке» на самом деле переводится примерно так «Я всерьез обдумываю положительные стороны идеи утопления в озере, но это требует затраты множества усилия, а я устала, так что лучше я тебе просто скажу, что в порядке, лишь бы ты заткнулся и отвалил».       Каждый раз срабатывало. − В общем, − продолжил Сириус, взяв еще чипсов, − потом она со мной порвала, так что… пожалуй, ей это не показалось таким уж смешным. – Он замолчал и хмуро взглянул в окно. – А может, я просто хреново умею в извинения. − Ну, это мы и так знали.       Ремус сказал это легко, шутя, но Сириус лишь сильнее нахмурился. Он все каникулы ходил угрюмым, но со вчерашнего дня, когда Питер показал эту ужасную статью, Сириус стал мрачнее раз в десять. Ремус не мог его винить. Сириус также искусно притворялся, что ему плевать, что говорят о нем окружающие, особенно сквозь призму семьи, но… Мерлин, более непроницаемого человека Ремус не видел. И через несколько дней станет только хуже, как только в замок вернутся однокурсники, и Сириусу придется столкнуться со сплетнями и слухами…       Но, по крайней мере, Джеймс вернется. Ремус не мог отделаться от ощущения, что его отсутствие – точнее, молчание – лишь усугубляет хандру Сириуса. − Почти ожидал, что Сохатый полезет в камин просто чтобы сказать «я же тебе говорил», − накануне проворчал Сириус, вернувшись в спальню. Но Джеймс не полез. Они вообще о нем ничего не слышали с тех пор, как он уехал на каникулы, и это само по себе было очень необычно. Ремусу вновь стало не по себе. − Слушай, − максимально стоически произнес он, − с Лили все будет в порядке. Я поговорю с ней после… − он указал на койку, − этого. − Ага, − пробормотал Сириус. И добавил: − Проклятье, я бы хотел, чтобы она сказала, что думает, вместо того, чтобы вешать мне лапшу на уши. Она такая же, как ты. − Я? − Да. «Все в порядке». Как будто за милю и со зрением Сохатого не видно, что нет. Вы двое что, тайком стратегии сверяете? Или подписались на какую-нибудь дешевую периодику «Как строить стены от друзей»? − И это говоришь ты. − Похрен.       Ремус нахмурился, ощутив легкое раздражение. Он хотел обратить внимания на то, что, с точки зрения Лили, Сириус ей не друг, и очень даже разумно держать его подальше, но что-то его удержало. Возможно, дело было в выражении лица Сириуса. Он казался искренне обеспокоенным реакцией Лили. Ремус был уверен: год назад его бы это так не взволновало. Скорее всего, он бы и бровью не повел.       А еще, кроме любопытства, Ремус почувствовал в словах друга неприятный упрек. Сириуса так раздражала реакция Лили потому, что… она отражала поведение Ремуса? В конце концов, во время каникул Лили их избегала, играла во «все в порядке», шутила, строила стены – что ж, если честно, Ремус так мариновал Сириуса уже почти год.       И теперь, наблюдая ситуацию с другой стороны, он должен был признать: это отвратительно.       Что ж, заслужил, прорычал зверь внутри, но Ремус велел ему замолчать, взял ложку и принялся за рисовый пудинг. Он наполовину опустошил чашку, и… − Ты ешь, − вдруг заметил Сириус.       Ремус опустил взгляд на пудинг. − Ну. Да. На этот раз я и правда слегка проголодался. − Хорошо, − произнес Сириус. – Значит, не зря я потратил полжизни, убеждая тебя поесть перед полнолунием. − Наверное, дело в помадке, − рассеянно отозвался Ремус, доедая пудинг. – Не волнуйся, я только кусочек съел. – Питер недавно заходил и принес помадку, но Ремус решил, что лучше не увлекаться в Больничном крыле. Ему вовсе не хотелось, чтобы мадам Помфри узнала о его новейшем методе, она бы наверняка не одобрила и «лекарство» отобрала.       Питер задержался ненадолго, чтобы поболтать, как обычно, когда не было ни Джеймса, ни Сириуса и играть первую скрипку в разговоре было некому. Питер пропустит это полнолуние. Сегодня Ремус и Сириус будут вдвоем. От Ремуса не укрылось, что Питера раздосадовало предложение Сириуса – ведь, если подумать, это было и не предложение вовсе. Но Ремус не стал спорить, подумав, что Сириус, пожалуй, прав. Без Сохатого Сириусу надо будет сосредоточиться на контроле над оборотнем, а не на присмотре за Хвостом. Так что Ремус позволил Питеру болтать, делая вид, будто это было его великодушной идеей, конечно, у него были планы, он бы мог их изменить, если бы Ремус захотел. Мол, Ремусу стоит лишь сказать. Питер хорошо скрыл обиду, когда Ремус ничего не сказал.       Сириус словно прочел его мысли и перевел разговор на полнолуние (по настоянию Ремуса, тут же применив заглушающие чары). − Сегодня ночь короткая, − пояснил Сириус, достав карту, − так что далеко мы не уйдем. – Он продолжил описывать их маршрут по лесу, куда они пойдут и когда вернутся. Он опровергал все не озвученные Ремусом доводы. − Ну? – наконец, спросил Сириус. − Вроде неплохо, − сказал Ремус, подцепив ложкой последний кусочек пудинга. − И все? − Надо… больше мнения? Все равно я большую часть путешествия не осознаю, просто следую за тобой. − Ты не паникуешь из-за отсутствия Сохатого? − Нет.       Сириус скептически покосился на него. − Ты что, сильно под кайфом?       Ремус лишь фыркнул. − Вовсе нет. Я не волнуюсь. − Почему?       Судя по лицу Сириуса, он ожидал возражений от Ремуса, но их не было. На протяжении учебного года, друзья эффективно справлялись с его аргументами. Может, он и впрямь слишком загонялся о последствиях их вылазок? О том, что обманул доверие Дамблдора, об исключении друзей из Хогвартса, о Бродяге, преследующем Дэйви Гаджена в теплицах, о глухом ударе о люк, о кирпичную стену, БЕГИ! – его и впрямь начало мутить от чувства вины и стыда… но теперь он смирился с тем, что не сможет остановить друзей. И себя. Возможно, это эгоизм. Слабость. Любовь в её худшем проявлении.       Возможно, это не важно. Он дочиста вылизал ложку, положил в пустую чашку и поднял глаза на вечную загадку – Сириуса Блэка. Мальчика, который однажды его сломал. Мальчика, который сделал так много, чтобы его исцелить. Его друга, несмотря ни на что. − Я тебе доверяю.       Сириус уставился на него, чуть приоткрыв рот от удивления. − Ну… хорошо, − он был слегка сбит с толку, будто не зная, как быть, если не защищаться. – Потому что я знаю, что делаю. − Я знаю.       Пауза. − Хорошо.       Ремус не знал, правда ли это – я тебе доверяю, − но звучало искренне, ему хотелось, чтобы было правдой, сейчас этого было достаточно. ***       Хижина скрипела и стонала на ветру, как корабль в море, когда Ремус закрыл люк и направился по исцарапанным половицам в комнату с фортепиано. У них с Сириусом давно вошло в привычку пережидать там последние минуты до восхода луны… но, войдя, он обнаружил, что комната пуста. Он застонал, словно Хижина снаружи, его слегка замутило, когда опустился на пол, ощутив резко усиливающуюся слабость, как всегда перед началом полнолуния. Он пожалел, что при себе нет помадки.       Он нетерпеливо оглядел пустую комнату. − Можешь показаться.       Сириус сбросил Мантию, он лежал на спине на своем обычном насесте – на покрытой плесенью скамеечке у фортепиано, свесив голову и глядя на Ремуса. − Долго ты возился. − Не дольше обычного. − Я уже целую вечность жду. − Твои проблемы.       Сириус сдул с лица прядь черных волос. − Я думал. − Вот как? И о чем же? − О людской глупости. − Похоже на прекрасное времяпрепровождение, − заметил Ремус. – Чьей конкретно? − Ну, знаешь… − Сириус небрежно взмахнул рукой в сторону затянутого паутиной потолка. – Людской. Волшебничьей. Сохатого в основном. − Ага.       Он сел, развернувшись на скамье так, чтобы оказаться лицом к Ремусу. − Можно тебя спросить? − Что ж, − отозвался Ремус, − у тебя есть около двадцать минут, а потом мои разговорные навыки будут серьезно ограничены на всю ночь, так что… валяй. − Как ты думаешь, в чем проблема Сохатого? − В каком… ты про что? − Про девушек.       Ремус озадаченно моргнул. − Я не знал, что у него проблемы с девушками. − Ну, давай рассуждать логически. Он до безобразия долго влюблен в девушку, с которой, кстати, не встречается, при этом с девушкой, с которой встречается, он не трахается. − Этого ты не знаешь.       Сириус выразительно фыркнул. − Я тебя умоляю. В тот день, когда Сохатый, наконец, займется сексом, он устроит ебучий парад и всем сообщит. Блядь, да я сам ему парад устрою. − Думаю, ты лезешь куда не просят. − Дружище, парню семнадцать лет. Даже Питер активнее него. − Ах, да, − произнес Ремус, заметив – и тут же почувствовав отвращение – слабый намек на горечь, прозвучавшую в его голосе. – Пит же у нас двоеженец.       Сириус выглядел удивленным. − Ну, это вряд ли. − Неважно. Мне все еще кажется, ты лезешь куда не просят. Не все могут лишиться девственности в четырнадцать лет. − В тринадцать, − поправил Сириус. − Мерлин. − Что? Мне было скучно. − Ну, нет ничего плохого в том, чтобы дождаться подходящего человека… − Значит, таков твой план? − А мы не обо мне говорим, − тут же резко ощерился Ремус. Он вдруг испытал знакомое чувство затравленности – такое давнее, паническое, будто его раскрыли… но не знал, почему. − Ну извиняй, − со смешком отозвался Сириус. – Не думал, что ты такой ханжа. − Ой, заткнись. − Еще и обидчивый. − Ну, не похоже, что я шастаю на свидания по всему замку? Так что да, возможно, в этом вопросе я слегка обидчив.       Сириус мгновение смотрел на него в полумраке Визжащей Хижины. А потом выдал: − Знаешь, что я думаю? Ты используешь это как оправдание. − Что? − Свою ликантропию. − Вовсе нет! Или… ну, даже если использую, это чертовски хорошее оправдание. − Ты превращаешься в волка только раз в месяц. Ничто не мешает тебе быть школьным Казановой в другие дни. − Почему мы до сих пор обсуждаем меня? Я думал, это половая жизнь Джеймса не дает тебе спать по ночам.       Сириус рассмеялся. − Неудивительно, когда он будит меня в три, блядь, часа ночи, чтобы поныть. − Туше. − В общем, ты сказал: нормально дождаться подходящего человека. − Да, − Ремус вызывающе вздернул подбородок. − Значит, ты согласен: Флоренс человек не подходящий.       Ремус открыл рот и тут же закрыл, у него сложилось подозрение, что его только что заманили в ловушку. − Этого я не говорил. − Но она тебе не нравится. − Очень нравится. Это тебе Джеймс сказал, что не нравится? − Нет, но брось, Лунатик. Это очевидно. − Я не испытываю к ней неприязни, − настаивал Ремус, стыдясь себя. – Просто… мне рядом с ней не комфортно, вот и все. − А с Эванс, значит, комфортно? − Ну, конечно… но это совсем другое. В смысле, во-первых, она знает о… ну, ты понял, − он рукой обвел хижину. – Ну, не все, − спустя минуту добавил он. – Слушай, хватит. Это другое. − Значит, мы с тобой солидарны: для всех участников было бы лучше, если бы Сохатый встречался с Эванс.       Ремус подозрительно взглянул на друга. − Что ты задумал? − Ничего, − невинно ответил Сириус. – Просто строю воздушные замки. – Пауза. – Мне просто кажется, что это тупо – Сохатый так явно влюблен в Эванс, а Эванс… ну, ты знаешь. − Что? − Ты знаешь. − Нет, не знаю. Скажи.       Сириус смотрел на него с выражением, граничащем между весельем и раздражением. − Ну ладно. А Эванс до сих пор пускает слюни на Сохатого.       Ремус выдохнул, игнорируя боль в костях, и выпрямился. − Ты знаешь? − Ха. Я знал, что и ты знаешь. − Конечно, знаю, но… − Ой, брось, эти двое притворяются просто отвратительно. Я что, идиот? – Он на мгновение задумался. – Нет, это они идиоты оба, в этом и проблема. − Но это же здорово! – воскликнул Ремус, испытав огромное облегчение от того, что хватка на крепко хранимом секрете ослабла. – Кто-то еще знает! Я с ума из-за этого сходил. Но… постой. – Радость сменилась стремительным расстройством. – Ты не должен знать. Из всех людей это не можешь быть ты. Лили взбесится. − Я знаю, − ничуть не удивился Сириус. – Вот потому Сохатому рассказать должен ты.       Ремус застыл. − Я не могу этого сделать. − Ты должен. Он твой лучший друг. Ты обязан сказать ему правду! − Да, − забеспокоился Ремус, − но Лили тоже моя подруга, и я поклялся, что ничего не скажу! − А это Джеймс. Разве ты не чувствуешь себя виноватым? − Всегда чувствую. Каждое утро просыпаюсь и, еще не поняв, какой сегодня день, чувствую себя виноватым! − Ну, это… очень печально. Но знаешь, что могло бы это исправить? Расскажи Сохатому про Эванс. − Сириус, я не могу! Я…       Но фразу прервала внезапная судорога, заставившая Ремуса согнуться, вцепившись ногтями в пол.       Волк приближался. − Только не сейчас! − нетерпеливо воскликнул Сириус, обратив взгляд к небу. – Мы еще не закончили!       Но волк не слушал.       Никогда. ***       Размытая трава, порыв ветра… треск ветвей и плеск дождя… ночные образы менялись так же стремительно, как лунные фазы. Если Ремус что-то вспомнит после пробуждения, то это будут эмоции Лунатика: дикое возбуждение, ничем не сдерживаемая радость, слепое доверие… и всепоглощающее, потрясающее чувство принадлежности… любви.       А потом облака разошлись, луна померкла, и что-то глубокое и важное внутри него изменилось. ***       Пробуждение.       Всякий раз, когда к Ремусу возвращались эмоции – становясь вновь его, − это происходило с какой-то свирепой интенсивностью, будто нужно было наверстать упущенное. Тело Ремуса отяжелело под одеялом. Щека была прижата к пружине матраса, затхлый запах наполнял ноздри. Холодный утренний ветерок со свистом проникал сквозь доски окна Визжащей Хижины, ероша волосы, а затылок щекотало горячее дыхание.       Спустя мгновение он ошеломленно понял, что это не его тело отяжелело, это на плече у него лежит рука. Рука Сириуса. Ремус резко развернулся, поморщившись, − и увидел Сириуса, крепко спящего рядом на кровати. Не зная, как быть, Ремус какое-то время лежал и просто смотрел на него. Волосы Сириуса легко рассыпались по матрасу, словно нарисованные кистью художника. Будто он и не знал, что такое всклокоченные после сна волосы. Его бледная кожа казалась идеальной в полутьме хижины, а темные брови даже во сне были чуть нахмурены. И, что примечательно, он был человеком, а не Бродягой. Видимо, он привел Ремуса после того, как тот вновь превратился в человека, а потом принял сознательное решение залезть рядом на кровать и уснуть.       Почему от этой мысли у него по коже побежали мурашки?       Он тут же отчитал себя за глупость. Что с того? Без сомнения, Сириус был измотан. В этой полуразрушенной лачуге больше негде было удобно спать, он был измучен, а еще он был… был…       Охуительно красив.       Откуда, блядь, это взялось?       Ремус слегка запаниковал. Ему никогда не нравилось ощущение, что эмоции контролируют его сильнее, чем он их, особенно, когда они были такими бессмысленными. Внутри поднялось знакомое чувство затравленности… Обдумать ситуацию он не успел, появилась другая: раздался скрип люка. − Сириус, − тут же зашипел он. – Проснись! − Мммм, − отозвался тот. − Проснись! Помфри!       Глаза Сириуса распахнулись, он тут же резко выпрямился. − Блядь! – прошептал он. – Наверное, я вырубился. − Бери Мантию… быстро!       Пошатываясь, Сириус выбрался из кровати, шаря по матрасу в поисках Мантии-Невидимки.       Сердце Ремуса бешено колотилось, он убеждал себя, что это из-за приближающихся на лестнице шагов.       Сириус накинул Мантию на плечи и…       Ремус сел и улыбнулся целительнице. − Доброе утро, мадам Помфри. ***       Сон был передышкой. Ремус спал в Больничном крыле, пока мадам Помфри не отправила его в общежитие, потом он у себя проспал, сколько смог – до ужина, а потом и всю ночь. Он твердил, что дело в том, что он измучен, ведь полнолуние всегда выматывало. Он вовсе не стремился избегать Сириуса и странных мыслей, которые подкрались после пробуждения в хижине.       Что ж, доля истины в этом была. Он и впрямь был охрененно измотан. Каждый месяц он удивлялся, как сильно его выматывает полнолуние. Наверное, он бы и следующий день проспал, если бы дверь в спальню не распахнулась в неурочный час (семь часов утра) и бодрый голос не объявил громко: − И как это называется?       Ремус заставил себя проснуться при виде раздвинутых штор и вторгающегося в спальню солнечного света. Он заморгал от ярких лучей, поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и увидел, что Сириус полусонно-полуудивленно смотрит на дверь.       Ремус проследил за его взглядом: там стоял Джеймс Поттер, явно очень довольный собой. − Что ты здесь делаешь? – сонно пробормотал Сириус. − Мы что, проспали все весенние каникулы? – добавил Ремус.       Задача казалась вполне осуществимой. − Ха, − отозвался Джеймс. – Знаете, я хотел прикола ради вас в этом убедить, но нет. Я вернулся раньше. − Зачем? – спросил Сириус. – Все в порядке? − Тип-топ, − заверил Джеймс. – Дело в том, что жизнь отшельника все-таки не для меня. Так что мама достала перо и черкнула пару строк старушке МакГонагалл, рассказала, как она от меня ужасно устала, не будут ли они возражать, если я вернусь на несколько дней раньше, и так далее, и тому подобное. Возможно, имела место взятка, не знаю… а потом мама оставила меня в Хогсмиде, как бездомного кота, и я помчал в замок.       Они уставились на него. Ремус был уверен, что произошло что-то еще, но был слишком утомлен, чтобы в это вникать. − Ну? – нетерпеливо потребовал Джеймс. – Давайте. Скажите, вы же сильно по мне скучали?