Последний враг: Темные метки // The Last Enemy: Dark Marks

      «Дорогая Лили.       Что ж, Гомер еще не вернулся, видимо, его прельстили величественные американские горы, о которых так много говорят. А может, он решил, что хватит с него унылой старой Англии, и начал новую жизнь ковбоя. Наверное, так живут большинство американцев. Признаюсь, знания о них у меня весьма поверхностны, я никогда не был в Штатах. Но однажды был мой отец. Неделю гостил на ранчо одного маггла в штате Вайоминг. Или то был Висконсин? Не помню, название было ужасно американское, и там было много коров. В общем, он рассказывал, там классно, так что, возможно, Гомер заинтересовался.       Если он вскоре не объявится, я отправлю это письмо с Вирджилом, дряхлым старым филином родителей. Строго говоря, его не стоит отправлять по стране, но Лондон не так далеко. Пусть прошло всего несколько дней, мне не терпится узнать, как ты устроилась со своей очаровательной сестрой. Пожалуйста, напиши мне».       Перо, выводившее это жизнерадостное послание, замерло, и Джеймс Поттер провел рукой по лицу, сосредоточенно хмурясь. Наконец, спустя минуту обмакнутое в чернила перо продолжило писать.       «У меня ощущение, что на Кингс-Кросс я не попрощался как надо, и это меня гнетет. Конечно, можно найти множество оправданий, например, чрезмерное употребление сливочной помадки, а может, мне просто хреново с тех пор, как я вышел из комы…»       Последнюю фразу он поспешно зачеркнул. Предпринял следующую попытку.       «Дело в том, что я не знаю, как тебе сказать.       Я еще не нашел нужных слов.       Видишь ли, вся хрень заключается в том, что…»       В порыве раздражения Джеймс схватил письмо, скомкал и швырнул в угол. Оно упало на пол к себе подобным. Ковер был усеян скомканными клочками пергамента – свидетельством долгого вечернего бесплодного труда.       Сейчас Джеймс и сам походил на скомканный клочок пергамента. Ссутулившись, он сидел за столом, положив локоть в опасной близости от свечи, с которой капал воск, и судорожно ерошил копну темных волос. Было уже поздно, он несколько часов пытался что-нибудь написать. Через открытое окно теплый летний вечер выводил ночную песенку из кваканья лягушек и стрекота сверчков. Несколько мгновений он вслушивался в задумчивую, располагающую к общению тишину, потом встал из-за стола и сгреб в охапку недописанные письма. Подошел к камину и бросил их на решетку. Вечер был слишком теплым, чтобы Пикси разожгла огонь, но Джеймс быстро управился заклинанием, и вспыхнувшее пламя уничтожило его бесполезную писанину. Он смотрел, как превратилось в пепел последнее письмо, и его мысли невольно вернулись к пылающему книжному магазину, шороху горящих страниц, клубам дыма, страху, отчаянию, хриплым крикам: «ЛИЛИ!».       Выбитый из колеи, он резко отвернулся от камина и облокотился на спинку кресла за столом. Он устал, но это не было ново. Прошла целая неделя летних каникул, а Джеймс почти все время дремал, приходя в себя после глубокого изнеможения, которое не мог облечь в слова. Он никому не хотел в этом признаваться, но с тех пор, как он вышел из комы, жизнь стала напоминать брожение по колено в реке, полной патоки. – Тебе просто нужно время, чтобы прийти в себя, – в особенно трудный день сказала ему мать, но у Джеймса не было времени.       Он не знал, как это объяснить, но его охватывало растущее чувство срочности, хотя его измучило неумолимое тиканье часов. У него накопилось так много дел, у него не было времени на бесконечное, нудное исцеление.       Он выдвинул ящик стола, порылся и вытащил пачку сигарет «Плейерс № 6», стащенную у Сириуса. Возможно, Джеймс бы расстроился из-за тайной кражи, но он знал, что Сириус легко мог достать еще. К тому же он считал, что друг и так слишком много курит.       Он открыл пачку и вытряхнул сигарету на ладонь. Поднял её и рассмотрел в мягком свете свечи. Прикольные штуковины – сигареты. Курить он не собирался. Вообще он не слишком понимал кайф от курения, но в последнее время у него возникло ощущение, будто в легкие попало гораздо больше какой-то дряни. Нет, ему не хотелось курить, просто… ну, это было неловко, потому-то он ничего и не сказал Сириусу, когда запихивал пачку в карман.       Он повертел сигарету меж пальцев, поднес к носу и вдохнул. Сладкий, землистый запах никотина, легкие нотки чего-то химического. У Джеймса ушло некоторое время, чтобы распознать его за сильным ароматом цитрусового шампуня, но этот слабый запах дыма безошибочно пробился в водовороте запахов его Амортенции, и, наконец, он понял почему. Конечно, это была Лили, с её вонючими сигаретами, которые она курила, прячась в теплицах в перерывах между занятиями, сидя у окна на домашней вечеринке… Этот запах оставался на её одежде, волосах, коже… на губах…       Он позволил себе еще один глубокий и такой дурацкий вдох.       «Дружище, ты ей нравишься».       Заявление Сириуса на вокзале Кингс-Кросс засело у Джеймса в мозгу, словно заноза, от которой у него кружилась голова и ломило все тело. Он не знал, верить или нет. Вроде бы Сириус и Лили сдружились в этом году – словно две враждующие нации договорились о возобновлении дипломатических отношений. Вряд ли Сириуса можно было назвать авторитетным специалистом, когда речь заходила о внутренних переживаниях Лили Эванс.       Больше они не обсуждали эту тему, хотя у Джеймса было множество удобных поводов её затронуть. Буквально на днях он ходил смотреть новую квартирку Сириуса. Она не произвела на Джеймса особого впечатления. – Здесь нужно немного поработать, – признался Сириус, показывая Джеймсу пустое, пыльное и довольно ветхое жилище. Джеймс подумал, что поработать тут нужно много, и в основном не магически, но вслух этого не сказал. Сириус явно безумно гордился новоприобретенной квартиркой, и Джеймс оставил честное мнение при себе, как и мучительные мысли на тему, нравится он Лили Эванс или нет.       «Если ты хочешь, чтобы она узнала о твоих чувствах, ты, черт возьми, должен ей о них рассказать».       Но это было гораздо легче сказать, чем сделать. Джеймс Поттер не был поэтом и это знал. Можно было бы ожидать от него поэтического таланта, учитывая, сколько он говорил, но ему никогда не удавалось расположить слова в нужном порядке, подогнать под форму чувств. Мысли, мечты и желания бурлили внутри, но, попытавшись облечь их в слова на пергаменте, он понял, что это не более, чем идиотский лепет, тошнотворно хаотичный поток пустоты. Слова, слова, слова. Он считал, что слова мешают сути. Что сильнее всего окутано коконом слов, если не любовь?       Он глубоко и устало вздохнул и убрал сигареты в ящик стола, запихнув их подальше, к старым перьям и пустым чернильницам. Учитывая его нынешнее состояние здоровья, он был уверен: маме будет что сказать, если она обнаружит пачку. Нет, он не хотел, чтобы мама нашла у него сигареты. Кто-то другой тоже. Друзья бы просто расхохотались, если бы однажды увидели его обнюхивающим сигарету и грезящим о губах Лили Эванс. Ну, это глупо. Это нелепо. Нельзя так продолжать.       Он решительно вздохнул, вынул еще один лист пергамента, взял натруженное перо и предпринял еще одну попытку.       «Дорогая Лили.       Как ты? Надеюсь, у тебя все хорошо, и вы с сестрой удачно устроились в Лондоне, ведь там столько приятных мест для развлечения».       Он заколебался. Опять он пошел по тому же пути, если так писать, то и это письмо отправится в огонь. Хватит неуклюжих любезностей. Правда. Он должен говорить ей правду.       «Я пытался написать это письмо больше раз, чем готов признать. Исписал почти целый свиток, все листы превратил в пепел в камине. Дело в том, что мне нужно тебе кое-что сказать. Я ждал подходящего момента, но, похоже, он так и не настанет, а дольше ждать я не могу.       Потому просто скажу: я понимаю, что это ничего не значило, ты этого даже не помнишь. Я помню, что поклялся больше не поднимать эту тему, но ты должна знать… Я постоянно думаю о том поцелуе. Прокручиваю его в голове вновь и вновь, и в своих мечтах я не отстраняюсь. Мы с тобой идем в постель и занимаемся всяким, о чем не стоило бы писать на листе пергамента, а то и его тоже придется сжечь.       Какая пустая трата пергамента.       Искренне твой,       Джеймс Поттер».       Держа в руке перо, Джеймс уставился на очередное неудачное письмо, но теперь, перечитывая написанные слова, слова, слова… он расхохотался. Что ж, по крайней мере, он сказал правду. Разве это не было целью? Он отложил перо и откинулся на спинку кресла, все еще посмеиваясь и зевая. Нужно смеяться над собой, особенно когда ты ведешь себя нелепо, как он сейчас. Честно говоря, попытка написания письма была нелепа с самого начала.       Ясно, что такое письмо он никогда бы не отправил, но, видимо, кроме вежливого: «Привет, как дела, надеюсь, лето прошло чудесно?» ничего бы не написалось. На Кингс-Кросс ему представился случай сказать ей правду, но он не справился с квоффлом. Рассказать ей все сейчас в мучительно написанном письме было равноценно обману. Это было несправедливо. Вдруг он испортит ей такой прекрасный день? Она сидит, наслаждается чашечкой ароматного чая, нюхает любимую книгу, и тут прилетает Гомер и разбрасывает ненужные любовные признания и сексуальные страсти-мордасти? Чертовски неловкая ситуация, подумал он, вновь фыркнув от смеха.       Джеймс провел рукой по волосам, потом по щеке, слегка сдвинув очки. Мерлин, он был совершенно измотан. Он вновь сосредоточился на письме. Конечно, он сожжет его, как и остальные, но Джеймс не мог отделаться от ощущения, что оно заслуживает более достойного финала. В конце концов, оно было правдивым.       Он сложил его и запечатал. А потом, все еще посмеиваясь про себя, написал на конверте:       Лили Эванс       Какая-то квартира где-то в Лондоне.       По адресу ее несчастной старшей сестры. – Отправлено через огонь, – вслух произнес он и развернулся, чтобы швырнуть письмо в камин к остальным.       Однако огонь в камине уже погас, а в комнате было так тепло, что он не смог заставить себя разжечь его вновь. Потому он бросил письмо на стол, решив разобраться с ним утром, подошел к кровати и рухнул лицом в подушку. Его вновь захлестнула волна усталости, и сопротивляться не было смысла. Едва он прикрыл глаза, как тут же уснул. ***       Наутро Джеймс проснулся растерянным и отупевшим, как это иногда бывает после по-настоящему крепкого сна. Тогда он не знал, где находился, какой сейчас год, где его очки и разгладятся ли когда-нибудь следы от наволочки на лице.       В окно лились яркие солнечные лучи, когда Джеймс встал с кровати и нашел очки (под тумбочкой). Он спустился по лестнице и заглянул на кухню. – О, доброе утро, дорогой, – радостно произнесла мама, когда Джеймс плюхнулся за стол напротив неё. Она пила чай и читала «Ежедневный Пророк». – Что-то ты сегодня долго спал. – Который час? – Почти одиннадцать.       Джеймс провел рукой по лицу, чувствуя себя изможденным и измученным. – Зачем ты разрешила мне так долго спать? Полдня потрачено впустую. – Тебе нужен отдых, дорогой, я тебе это постоянно говорю. Да и что у тебя неотложного? Джеймс был уверен: что-то есть, но в то же время он понимал, что не разберется, пока не выпьет хотя бы одну чашку по-настоящему крепкого чая. – Не хочешь позавтракать? Я отправила Пикси по делам, но могу приготовить тебе яичницу, если хочешь.       Джеймс согласился, что яичница звучит довольно аппетитно, и потянулся за чайником, чтобы налить себе чаю, вполуха слушая болтовню матери о том, о сем. Она поставила перед ним тарелку, он сонно поблагодарил её, все еще ожидая волшебного действия чая. – Кстати, дорогой, вчера вечером вернулся Гомер… Он завершил свою одиссею, да? Мне очень жаль, но пришлось вновь его отослать. В общем, мне надо было написать Дотти, а бедняга Вирджил не осилил бы дорогу до Йорка. Он едва вернулся из Шотландии в прошлый раз, не стоило мне его посылать, но что делать? Ничего, все с ним, бедняжкой, в порядке. Пикси сказала, у тебя на столе какое-то письмо, я сказала просто отнести его вниз и отправить с остальными. – Конечно, – неопределенно отозвался Джеймс, ковыряя желток яйца вилкой. Однако в следующее мгновение он резко вздрогнул и поднял глаза. – Постой… Пикси сделала что?