Жатва.

Когда Сластеслав увидел перед глазами лицо своей невесты, он понял, что, наверное, именно сейчас пролетает вся жизнь перед глазами. Однажды такое было, когда заколачивали её гроб и погружали в землю; точно так же в памяти резво всплывали счастливые моменты молодых, их первое свидание, первое утро в обнимку, кофе по утрам, катание на американских горках и прижимающаяся к его сильной руке девушка. В тот день он словно умер вместе с ней. Лера. Теперь всё, на чём Сластеслав мог сфокусироваться, были её тонкие губы и нежные пальцы, и он был счастлив умереть с её именем в голове. Да только не умиралось. Чувство невесомости пугало, мысли собирались в кучу и не хотели сортироваться, он не мог сконцентрироваться на чем-то и просто… висел. Он висел? Осознав вдруг такую важную истину, Сластеслав живо распахнул темные глаза и уставился перед собой, возвращая помутненное сознание в реальность. Он повис на шнуре, который тянулся к генератору, зажатому меж камней; болтался, словно повешенный, и лишь обмотавшийся вокруг левой ступни провод мешал Сластеславу продолжил падение. Слабо осознавая, где находится, он попробовал вытащить из кармана чудом прихваченный ещё в доме Хусейна фонарик, но тот неожиданно выпал из слабой хватки и приземлился на пол в двух метрах от висящего. — Черт. — резюмировал Сластеслав. — Есть тут кто? Кийоко! Аделина! Эдуард! Лейтенант!.. К плохой видимости совершенно внезапно добавилось новое чувство, изученное вдоль и поперек и мешающее свободно дышать. Паника. — Нет, сейчас нельзя. — не позволяя себе отчаиваться, решил Сластеслав и подтянул себя снова, прилагая все медленно покидающие силы. Он хватился за шнур левой рукой, а правой принялся высвобождать ногу из плена. И, если кто-то решит, что это вполне себе легкое занятие, то Сластеслав готов был доказывать обратное: уже через пару секунд заболело примерно всё, затянуло в прессе, а держаться в согнутом на весу положении он очень быстро уставал. Но второго такого трюка Сластеслав явно не повторит, поэтому, благодаря нескольким часам в неделю, проводимым в зале, Болконский, наконец, выпутался из провода и повис теперь на нем, держась одной рукой. Приземление оказалось менее болезненным, чем если бы он решил просто-напросто перерезать путы перочинным ножиком — тогда парой синяков не отделался бы. Первым делом нашарив фонарик, Слас осветил помещение и мысленно выругался: единственным выходом отсюда был узкий проход между несколькими камнями. Взяв валявшуюся неподалеку сумку, он осмотрел скудные запасы еды, черновики его исследований, карту местности, теперь бесполезную, и вытащил маленький «Глок». Проверив количество патронов, недолго думая убрал его обратно и выудил из рюкзака рацию. Его неубиваемую нокию забрали аж в аэропорту, дескать, миссия секретная, а сейчас прослушка чуть ли не в каждом устройстве. Теперь Сластеслав на эту прослушку надеялся, вдруг так помощь придет? Хотя пустое — никто не знал о точном месте их высадки, так как команда историков обнаружила его уже по прибытию в Ирак. О миссии же вообще знали единицы: это должно было стать одним из открытий, о которых напишут в учебниках для университетов. Иногда стремление к богатству и известности приводит к падению в пещеру. Глядя на проход, зияющий своей чернотой, Слас нервно сглотнул. Главное помнить о хорошем, за этим ходом точно нет первобытных тварей, там только его коллеги и новые знакомые в лице военных. Там только они и, может быть, что-нибудь интересное для его пытливого ума. Сластеслав медленно забрался в узкое пространство, которое с каждым шагом только уменьшалось, и некоторые выступы начинали давить на грудную клетку и сдирать кожу с оголенных рук. Он продвигался дальше осторожно и неуверенно, ощупывая камни сначала рукой, а потом убеждаясь, что пол не кончается — и вместе с тем осознавая, что путь ведет его вниз. Спустя некоторое время Слас уже пожалел, что полез, захотел было вернуться, потому что потолок тоже начал опускаться, но вдруг рука ничего не нащупала и ухватилась за воздух. Историк выбрался из расщелины и вдохнул полной грудью, опираясь на стену. Он поднял голову и обнаружил перед собой ступени. Колонны удерживали потолок и, исключительно на наученный взгляд историка со стажем, могли относиться к дорическому ордеру благодаря простоте исполнения. Сколы на углах означали, что колоннам не одна тысяча лет, но Сласу сразу захотелось провести радиоизотопный анализ для уточнения. Не только для колонн, собственно. Для неожиданно обнаруженных деревянных столов — вместо каменных, как ожидалось от аккад — для разложенных на них записях и, самое главное, — для лежащих по углам человеческих скелетов. Слас обомлел, но быстро взял себя в руки и для начала склонился над останками, определяя их примерный возраст на глаз. Фашисткая форма, впрочем, говорила сама за себя. Понять причину смерти было сложно, он все-таки не судмедэксперт. Продолжив осмотр, Сластеслав подошел к бумагам и посмотрел их только мельком. Взгляд выцепил выцветшие снимки, которые изображали различные виды рельефа. Слас узнавал смешение различных культур, и для подтверждения единственного вывода ему необходима была только копия письменности. Та нашлась под желтыми листами. Фашисты на пленку не скупились: клинопись с разных сторон под разным освещением оказалась отлично видна даже спустя столько лет, и Сластеслав завороженно выдохнул, подтверждая свои догадки. Авторами всех рельефов, колонн, да всего этого места, были хетты. И это должен был быть джекпот, прорыв для Британского музея; возможно, определение нового места хеттов в истории, потому что их забыли и выкинули, а они вот, прямо здесь, среди фашистских пометок и их же скелетов. Как поэтично. Решив вернуться к фотографиям позже, Слас продолжил исследовать комнату и увидел на противоположной ее стороне приваленный к деревянной двери шкаф, сверху которого были накинуты несколько стульев и тумба. Приблизившись, Сластеслав случайно наступил на человеческие кости и недоуменно поднял ботинок. Шестеренки в голове лихорадочно закрутились, и он обвел взглядом комнату, которая теперь обретала новую, совершенно зловещую атмосферу. Взбудораженный событиями мозг начал складывать пазлы в худшие из возможных событий, что причиной смерти этих бедолаг стал никто иной, как голод. Они забаррикадировались, отказывались выходить. Некоторые до самой смерти держали дверь, поэтому умерли ближе к ней. Кто-то решил опуститься до каннибализма — так что одежда у нескольких фашистов была разорвана. Либо она была разорвана по иной причине, заставившей этих людей не выходить до последнего. По спине побежал холодок. А стоит ли выходить ему? Сластеслав напряженно посмотрел на завал, который разгрести не составило бы труда. С сомнением взглянул на скелеты, на стол с документами, а потом вытянул перед собой руку — волосы на ней торчали. — Господи… — прошептал он и решительно поставил рюкзак на стол, резкими движениями складируя туда хотя бы немного интересные записи немцев. Плевать. Плевать! Что бы там ни было, оно уже мертво — прошло пятьдесят восемь лет! Может, у этих бесчеловечных мразей крыша поехала от долгого нахождения под землей. Мало ли. Закончив, Слас оперся руками на стол. Ах, как бы он хотел быть тупым и неспособным к дедукции, но он не тупой и, возможно, слишком осторожный; буйная молодость минула сожалениями, вместе с ними совершениями, и оставила после себя ум и вразумительность. Первый стул поддался легко, потом Сластеслав отодвинул тумбу, еще стул, еще, еще. На этапе шкафа он замер, прислушиваясь, но по ту сторону только ветер гулял, и, освободив наконец себе путь, Слас глубоко вдохнул. Массивная дверь поддалась со скрипом, и историк плотно закрыл ее за собой, осторожно освещая пространство вокруг. Он оказался в самой обычной пещере с несколькими развилками и задышал совсем тихо, чтобы услышать из темных проходов малейшие звуки. И те действительно появились. Сластеслав пугливо дернулся было обратно к двери, но то были человеческие шаги. Он направил свет фонарика, и тот выцепил из темноты девушку Как же ее там звали? Сластеслав ведь специально переспросил — она точно американка, тихая и спокойная. — Сластеслав Павлович? — тихо спросила девушка, отдергивая автомат себе за спину. Она была в два раза ниже него и лет на восемь моложе, поэтом держалась явно хуже. С разбитого лба текла струйка крови, которая оказалась и на рукаве армейской рубашки. — Сара? — Слас подошел к барышне, светя на рану на голове. — Ты в порядке? Как себя чувствуешь? Тошнота? Голова кружится? Сара только отшатнулась, легонько прикрывая обзор ладошкой: — Нет-нет, все в порядке. Она выглядела бледной, но явно сосредоточенной. — Здесь выхода нет? — Не-а. — Слас мотнул головой. — Предлагаю двинуться по любому из этих ходов. Движения барышни были какими-то заторможенными, медленными; она повернула голову и промолчала пару секунд прежде, чем кивнуть: — Тогда давайте в самый дальний. Сластеслав, не особо задумываясь, направился туда. Это было логичным решением — если Сара блуждала по самому левому, то слева развилки малоперспективные и явно безвыходные, тогда как справа надежда тлелась. Когда спустя пару минут тишина, в которой они шли, стала казаться слишком давящей и неправильной, Слас решил завязать хотя бы какой-то диалог: — Ты кого-нибудь видела, когда падала? — Нет. Я была одна. — ответила она. — В последний миг я был с вашим лейтенантом. — С Кольским? — Сара едва обернулась, словно минимально заинтересованная. — Да. Он тоже свалился, только я не успел помочь — рухнул в такую узкую трещину, что аж стыдно. — Слас выдавил слабую улыбку, надеясь, что Сара расслабится. Или наоборот, немного напряжется — покажет хотя бы какие-нибудь эмоции, наконец. — Вот как. Тщетно. Слас прождал какое-то время, но Сара так и не начала разговор, и он замолк тоже. Дорога то расширялась, то сужалась, витляла, появлялись развилки, но самое худшее было то, что они неумолимо спускались. На пути Сласа и Сары не попалось ни одной комнаты, хотя они иногда заходили на пару метров нового ответвления: обнаруживали лишь то, что ходов куча, это был сраный лабиринт. В какой-то момент Сара предложила помечать проходы, чтобы у них не появлялось чувство, будто они ходят кругами — а ведь такое уже начало зарождаться спустя битый час ходьбы. Ощущение времени еще не пропало, хотя Слас подозревал, что такое может случиться, если они проведут под землей достаточно долго. Он сверился со своими наручными часами как раз перед тем, как они с Сарой неожиданно обнаружили новое помещение. За весь час перебросились парой слов, но Сара была такой молчаливой и отстраненной, что Сластеслав очень скоро потерял надежду наладить с ней контакт. Итак, они обнаружили не просто помещение — огромный зал со ступенчатым спуском вниз, в центре него расположилась огромная статуя. Метра четыре, не меньше. Только благодаря свету двух фонариков Слас смог различить в статуе очертания богини Иштар. В руках величественная женщина держала кувшин, пустые глазницы смотрели в пустоту. Безмятежность и опасность одновременно, женская суть — богиня любви и вместе с тем — войны. Они продолжили осмотр зала. По другую сторону от богини находилось возвышение с полуразрушенным каменным троном, за которым колонны удерживали потолок. В противоположной стороне от места входа Сласа и Сары два других выхода, ведущих, видимо, в разные части пещер. Сара отдалилась от Болконского, решив осмотреть трон, хотя Слас так и не понял, чего ожидала там найти несведущая в истории барышня. Самого историка трон не интересовал так, как барельефы на стенах у тех двух выходов, поэтому он прошел дальше и принялся осматривать вылепленных существ. Громаднее всего, конечно, был шеду. Или ламмасу. Это дух-хранитель человека, которого изображали с телом быка, с орлиными крыльями и человеческой головой, однако здесь хвост показался Сластеславу каким-то странным. Он приблизился к стене ближе и протянул руку, чтобы стряхнуть пыль, как вдруг прямо ему в лицо с противоположной части зала засветили фонариком. — Эй, Сара… Слас прикрыл глаза рукой и попытался выглянуть, однако свет чужого фонарика и не думал опускаться. — Ну, прекрати. — начиная подозревать неладное, произнес историк и отступил на шаг назад. Два выхода — прямо за его спиной. Каков шанс, что один из них не заведет в тупик? А если там обрыв, и Слас рухнет? Неожиданно фонарик сместился со Сласа и владелец обвел светом зал. Сластеслав решил, что это не Сара, так как она стояла не наверху, а у середины стены — у трона. И только сейчас он понял, что ее фонарика у этого трона нет. — Где Сара? — подал недоверчивый голос человек, медленно спускаясь по ступенькам. — А Вы… лейтенант? Владислав Кольский? — Ага. — легко согласился тот. Слас увидел, как тот убрал пистолет обратно в кобуру, а это значило, что Влад направлял на него не только фонарик. Чего опасался? — Вы были тут вдвоем? — С Сарой. Она пошла смотреть.. осмотреть трон. — запнулся историк, направляя в ту сторону фонарик. Он же никогда не бывал под прицелом, а теперь так легко мог расстаться с жизнью, просто дернувшись. Словно у этого лейтенанта нервы были ни к черту. Он действительно выглядел странно потрепанным. На рукавах — засохшая кровь. Лицо и одежда в пыли. Глаза уставшие сильнее, чем после штурма дворца Хусейна, хотя вряд ли у лейтенанта выдалось несколько спокойных часов до прибытия Сластеслава и его команды. — Вы как? — спросил он. — Пиздато. Чуть не начал сам с собой разговаривать, заебался ходить в одиночестве. — ответил Влад, пока они поднимались к трону. — С ней все было нормально? Может, свалилась тут где-нибудь. — Я не знаю, какое у нее обычное поведение. Спокойная была, но отрешенная, молчала, не отвечала развернуто. — Ну, — Влад усмехнулся. — В ее стиле вообще-то. Хотя иногда поболтать не против, но, может, побоялась незнакомца… Осмотр трона ничего не дал. Влад простоял секунд пять, замерев, и вдруг расселся на троне, широко расставив ноги. — Глянь, как будто под меня делали! — со смешком сказал он. И, поднимаясь, начал размышлять вслух: — Я стоял у того входа. Ты был рядом с этими двумя, значит, должен был услышать, если бы она проходила мимо. Когда я вошел, свет был только от твоего фонарика. Я… ух. Сластеслав проследил, как Кольский устало уселся на ступеньки и разместил на коленях автомат. С мимолетным ужасом Слас увидел на нем кровавые ошметки и едва подавил первичное желание побыстрее от Влада съебаться — вряд ли он бесшумно убил Сару, а потом вернулся наверх. — Значит, либо ты, либо я? — Влад поднял на него свои проникновенные глаза, и Сласу пришлось взять себя в руки. — Либо.. знаешь, тут странная херня творится. — О чем Вы? — Так вы еще не встречались? — спросил Влад. — Вот и хорошо. Иначе ты бы уже сдох. Ну, я одному рассказал — Филиппку — но он не поверил, а потом мы расстались, как женатики, и… Заметив очевидное недоумение на чужом лице, Влад махнул рукой и перешел к сути: — Кароче. Когда я упал, приземлился на алтарь. Ахуел, но меня вся эта историческая муть слабо интересует. Уже почти вышел из этой комнатушки, как услышал шаги. Нечеловеческие. — Влад смотрел Сласу в глаза, но явно не следил за мимикой историка. Верит или нет — Кольского не интересовало. Почувствовав это, Сластеслав неожиданно для себя стал относиться к его словам гораздо серьезнее. — Спрятался за алтарем, а это.. нечто вошло, уложило труп на алтарь и рубануло голову. Ну я что-то.. начал стрелять по нему, а там гниль, бычьи ноги, железная хуйня на башке. А труп Андрея. Вряд ли вы успели познакомиться, он парень нелюдимый, я ему план объяснял тет-а-тет. И эта неестественная поебень швырнула голову Соколова в меня. Ну.. я и отбился. Он указал на автомат. — Еще раз… — медленно произнес Сластеслав, туго осмысливая. — Бычьи ноги как у… тех? И указал на стены, излепленные барельефами шеду. Лейтенант несколько секунд вглядывался в стену, слишком долго, как показалось Сласу; потом перевел взгляд обратно на историка и мотнул головой: — Не, тот бы прямоходящим. Не очень бодрым, надо сказать, я от него уже через пару минут смотался. Теперь эта херня точно бродит по коридорам и рыщет. Надо найти остальных. — А как же Сара? — спросил Сластеслав, а Влад встал. — Не хочу бросать ее, но мы не можем останавливаться и ждать. Она умеет заботиться о себе, где бы ни была. Надо найти остальных. — решительно повторил вояка и двинулся к проходам. — Погодите… Давайте оставим ей послание. И всем остальным, кто сюда забредет. — Слас скинул с плеч рюкзак и достал оттуда блокнот, ручку и миниатюрный скотч. — Умно. Куда прилепим? — Влад поудобнее перехватил автомат, и теперь его руки покоились на нем, любовно оглаживая углы. Слас задумчиво проследил за этим движением, потом начеркал на записке для Сары: «Пометим дорогу, как мы с тобой делали. Будь осторожна» и приклеил листок прямо к ноге статуи Иштар. — А это не вандализм? — Нет… наверное. — он неловко улыбнулся и снова закинул рюкзак за плечи. — Какой неуверенный ответ. — ухмыльнулся Влад и направился к выходам. — Налево мы не ходим, погнали сюда. Слас кивнул, доверив выбор пути профессионалу, и перочинным ножиком вырезал стрелку у прохода. Компаньон одобрительно хмыкнул, и они вместе двинулись дальше. — Кстати, а куда делся Филипп? Ты сказал, что вы разошлись. — А, ну… Нас разлучила судьба. Климат. Эээ.. Я поднял валун, чтобы он пролез, но с другой стороны валун оказался скользким, потом проход вообще завалило. Я не знаю, где он. Надеюсь, там были еще проходы, иначе я вернусь в те коридоры только со спасательной бригадой, чтобы они завалили того чмыря. Сластеслав выдохнул. Идти в тишине было мучительно, а этот экземпляр за словом в карман не лез — радовало. — Ты Дияра не видел? — спросил лейтенант. — Это который в маске? — Влад кивнул. — Нет, только с Сарой ходил. — Блядство. Без него я отсюда не уйду. — он нахмурился, и Сластеслав решил, что их связывают более тесные отношения, чем с той же Сарой и Филиппом: может, они братья или друзья детства? — Я должен стать крестным его дочери. Он пообещал, хотя атеист, я его убедил, потому что ребенка надо связать с Богом, даже если он неродной. Заметив, как вопросительно вздернулась бровь Сласа, Влад скоро пояснил: — Батя девчули был его соседом. В аварии разбились или под машину попали, я не очень вник. Ну он и взял под опеку. Хотя какой из него опекун: в нашей профессии это гиблое дело. Оставляет девчонку в итоге то со мной, то с нянькой, а так же нельзя! Надо самому воспитывать, раз взялся. Таких откровений Сластеслав не ожидал, поэтому секунду молчал, не зная что сказать. Выдавил: — Всяко лучше, чем детский дом. — Ты что-ли оттуда? — Кольский словно оживился. — Что? Нет, это я по опыту не своему знаю. После девяностых и нулевых у всех будто крыша поехала. — Она всегда у всех едет. То дефицит, то СССР развалился, то еще чего. Когда я был в детском доме, он был похож на летний лагерь — ну, то есть некоторые из них. Слас опешил, почувствовав, что ходит по очень тонкому льду: спрашивать дальше или нет? Стоит вообще развивать эту тему или перевести на более безопасную? Влад и так очень много рассказал — и про себя, и про товарища, а ведь Сластеслав был ему совсем чужой, вряд ли он в принципе имел право быть к нему так близко. У него — счастливое детство с родителями, одноклассники и бесконечная радость. А у Влада — детский дом, похожий на лагерь. К счастью, тот сам свернул диалог в другое русло. — Почему Анкара? Ты вроде русский. — Наполовину украинец, но… Не знаю, как там очутился. — честно признался Сластеслав, поправляя резко ставшие неудобными лямки. — Как-то жизнь завернула. Не желал он открываться так же, потому что обстановка была не располагающей: хотелось обсудить личную жизнь за чашкой кофе, а не блуждая по темноте и опасаясь встретиться с монстром, в существование которого Сластеслав не до конца верил, но не отрицал его наличие. — Вот чтоб ни у кого так жизнь не заворачивала. — мрачно пожелал Влад. — Иначе скоро окажешься в катакомбах древней цивилизации и потеряешься. Слас смешливо выдохнул. Что правда, то правда.