Френдзона

      Она опять вернется слишком поздно. Чертово Министерство магии и государственная важность любой каши, заваренной в его стенах. Теодор убрал приготовленное на двоих ризотто в холодильник и, тяжело вздохнув, сел на диван и включил магловский ящик. В отсутствие своей соседки он не мог есть и сосредоточиться на чем бы то ни было. Ему казалось, что их небольшой дом, который они вместе снимали после окончания Хогвартса, слишком пуст, а его собственная жизнь, наполненная лишь незамысловатой работой и постоянным ожиданием, слишком бессмысленна.       Взяв часть фамильного наследства, Нотт открыл скромный магазинчик редких артефактов в Косом переулке, который больше походил на мини-музей, и действительно в нем продавались только воистину штучные экземпляры, кропотливо собранные по всей магической Британии. Теодор лично договаривался с владельцами коллекций и выкупал у них нужные «экспонаты», иногда ему удавалось получать будущий товар за бесценок, ведь он умел налаживать связи в лучших традициях Слизерина.       Возможно, благодаря этой своей черте — дипломатии — он подружился в школе с самой колючей и неприступной гриффиндоркой, которая мало кого к себе подпускала. Их межфакультетский тандем стал настолько неожиданным, что многие до конца считали это фарсом. Но факт оставался фактом: получив аттестаты зрелости, он и она не прекратили общаться, напротив, сблизились еще больше и решили делить крышу над головой пополам.       Во-первых, Теодор не хотел продолжать традицию праздной аристократической жизни в Нотт-мэноре, тем более, что до сих пор не ладил с отцом. Его соседка придерживалась того же мнения, не желая возвращаться к родителям после школы. Во-вторых, снимать жилье вместе было элементарно дешевле хоть в магловском, хоть в волшебном мире. Ну и, в-третьих, у него были свои особые соображения на этот счет, и это он стал инициатором их совместного проживания, а она лишь согласилась с фразой: «При моем плотном графике это будет уместно — мы хотя бы будем видеться».       Впрочем, виделись они все равно реже, чем ему хотелось бы. Временами она возвращалась домой с работы только переночевать, хотя он по обычаю ждал ее с остывшим ужином. Иногда Теодор засыпал на диване с включенным телевизором. Сегодня, видимо, был такой день. Бесцельно переключая каналы, Нотт наткнулся на юмористическое шоу и решил остановиться на нем, хотя даже не понимал смысла шуток, затерянный в собственных печальных мыслях.       Скрип двери и шум в прихожей отвлекли его от раздумий. Он поднял голову и увидел в полукруглой арке гостиной ее. Она, уставшая и нахмуренная, как это бывало в будние дни, поджала губы вместо улыбки и пожала плечами вместо приветствия.       — Если тебе интересно, у нас есть свежее ризотто, — сказал Теодор, не особо ожидая от нее энтузиазма, поскольку она редко ужинала дома.       — О, Тео, спасибо большое, но я не голодна, правда... я перекусила в Министерстве в обед, — она на ходу сняла с себя пиджак и бросила его на диван рядом с ним, а потом направилась в свою комнату. — Я только переоденусь и выйду к тебе... — дальше он не слышал, поскольку дверь ее спальни с щелчком закрылась.       — Прекрасно, — невольно произнес он вслух, поняв, что тоже потерял аппетит, хотя час назад, пока готовил вручную, без магии, истекал слюной по ее любимому блюду.       Воровато осмотревшись, Теодор притянул к себе синий пиджак с эмблемой Министерства магии и жадно вдохнул его запах: смесь ароматов легких цветочных духов, домашнего уюта и какой-то резкой нотки, от которой голова пошла кругом. Дверь за спиной хлопнула, он дернулся и отбросил пиджак, испытав ужас при мысли о том, что владелица вещи застукает его в таком идиотском виде.       — Мне опять нужно поработать дома, извини, — протянула она виновато, неся в обеих руках кипу толстых синих папок и несколько свернутых свитков пергамента, которые так и норовили выскользнуть и посыпаться на пол. — Кэтрин напортачила с отчетом, нужно все исправить до завтра, — бумаги с глухим стуком легли на кухонный стол, и так как их небольшая кухонька прилегала к гостиной, с дивана открывался отличный вид на филиал отдела магического правопорядка в их доме.       — Что ж, — выдохнул Теодор, — я уже привык.       — Я знаю, что ты не любишь все эти министерские дела, как и само правительство в принципе, — она дразнила его? — но...       — Но я живу с чиновником, черт возьми, — усмехнулся Теодор, наблюдая за тем, как она пытается уместить на небольшом столе все свои документы. Опять вышла на кухню в одной пижаме и босиком, при том, что ранней осенью их одноэтажный домишко не отапливался, и полы были холодными.       Без лишних слов Нотт сходил в свою спальню и принес плотные носки из овечьей шерсти, которые специально купил для нее в магловском магазине, и остановился перед столом, заставленным папками.       — Ты позволишь мне? — спросил он тихо, показывая ей свое приобретение.       — О боже, опять ты заботишься обо мне, а я... — ее скулы украсил легкий румянец, так обожаемый им и так редко появляющийся из-за него.       Теодор нагнулся и, сев на корточки, надел на ее ледяные ноги носки, после чего встал и уставился на нее укоризненным взглядом:       — Гермиона, а ты не думала?..       — Что? — кажется, он все же смутил ее?       — Что эта твоя Кэтрин могла бы сама исправить свой отчет? А мы бы с тобой поели ризотто и посмотрели стендап-шоу, например?       — Ммм... ты, как всегда, прав, — сейчас должно было последовать «но», — однако отчет должен быть готов к утру, а Кэтрин, она... в общем, я подам прошение об ее увольнении.       — Вот это верно, — его брови приподнялись еще на словах «ты прав», что потешило его самолюбие, при этом он по опыту знал, что толку от его замечаний не будет.       Перфекционистка Грейнджер предпочитала все держать под контролем и следовала правилу: «Не нравится — сделай сам». Оттого большинство ее времени уходило на переделки работы подчиненных.       — В последний раз, — пообещала Гермиона, имея в виду, что больше не принесет министерские бумаги на дом, но оба прекрасно понимали, что это будет повторяться до тех пор, пока она не займет достаточно высокий пост, который не позволит ей опускаться до уровня рядовых сотрудников.       — Ну да, не буду мешать, — он щелкнул пультом, продолжая сидеть перед черным экраном с книгой в руках, но неотрывно глядя на ту, что с головой ушла в анализ очередного бесполезного законопроекта.       Теодор искренне считал, что Гермиона тратит свои силы понапрасну, и никто не убедил бы его в обратном. Он видел, как подрагивают ее руки, и знал, что она опять ничего не сделает для того, чтобы позаботиться о себе, ставя на первое место работу, поэтому бесшумно поднялся, захватив с собой плед, и накинул его ей на плечи. Она лишь благодарно кивнула. Вскипятив чайник, он сделал для нее горячий чай с бергамотом, добавив ложку меда для вкуса.       — Что бы я без тебя делала? — ее мягкая улыбка, обращенная к нему, согрела его замерзшее сердце.       — Не засиживайся, пожалуйста, — бросил он ей, уходя в свою комнату, чтобы не мешать — не смущать ее своим присутствием.       Естественно, когда Теодор вышел в два ночи, чтобы проверить, как там Гермиона, он обнаружил ее заснувшей прямо на столе. Голова лежала на сложенных руках, а длинные пышные волосы накрыли злосчастные папки с отчетами. Ему пришлось осторожно поднять ее на руки и отнести в ее спальню. Аккуратно накрыв ее одеялом и бережно подоткнув его под ноги, он еще долго смотрел на то, как безмятежно она спала, сидя рядом с ней, пока глаза не заслезились.       — Спокойной ночи, любимая, — прошептал он, выключая свет, ведь она все равно его не слышала. Ни сейчас, ни множество раз до этого.

***

      Рождество они традиционно проводили в доме ее родителей вот уже третий год, и временами Теодору казалось, что он стал кем-то большим, чем просто другом. Лучшим другом блестящей карьеристки Гермионы Грейнджер. Ее мать относилась к нему практически как к сыну, он чувствовал от нее материнскую любовь, которой ему так не хватало. Ее отец общался с ним так же по-свойски, намного теплее и добродушнее, чем его собственный чистокровный папаша. Посему праздники проходили в потрясающей семейной атмосфере. Однако стоило им вернуться в привычное русло, в знакомые серые будни, в небольшой дом в предместье Лондона, как все возвращалось на круги своя: Гермиона зарывалась в офисные бумаги, а он пытался уследить за тем, чтобы она не упала в обморок от голода и не проводила ночи там, где заснула за столом.       Несмотря на все это, он был доволен своей жизнью. Ведь он находился рядом с ней. С той, ради кого стоило просыпаться пораньше, чтобы разбудить ее вовремя в рабочий день, а перед этим приготовить завтрак из скромной яичницы или тостов с клубничным джемом и ее любимым горьким кофе без сахара. Только к вечеру она отпускала контроль и уставала настолько, чтобы даже не замечать ложку меда, что он подмешивал ей в чай. Это было его маленьким секретом, о котором, если она и догадывалась, то не говорила вслух.       Между тем, таких секретов было немало. О том, почему она просыпалась в своей кровати, заснув на кухне или на диване в гостиной, они тоже предпочитали не говорить. Или о том, почему ее вещи, ненароком брошенные в ванной, спустя пару дней были выстираны и выглажены, словно в их доме проживал невидимый эльф, о котором никто из них не знал. На этом негласном соглашении о ненавязчивой заботе и безоговорочном доверии и держалась их дружба. Теодор не назвал бы ее односторонней, поскольку благодаря связям в Министерстве его коллекция артефактов постоянно пополнялась, а иногда появлялись и новые клиенты. Кроме того, ему было позволено проводить важные праздники в доме Грейнджеров. Что может быть ценнее?       Их дружба была взаимной, искренней и неразрывной. По крайней мере, Нотт убеждал себя в этом каждый мерлинов день.

***

      В начале января в Министерстве появился новый сотрудник, и, хотя это было довольно частым событием, не проходило и дня, чтобы Гермиона не рассказывала о нем очередную историю, наполненную раздражением, возмущением и негодованием. Возможно, потому что этим новичком, определенным в конкурирующий отдел, стал не кто иной, как известный им со школы Драко Малфой?       Хоть они и учились на одном факультете и были сверстниками, Теодор никогда не понимал этого заносчивого сноба, считавшего, что весь мир создан для него и принадлежит ему по праву рождения, как и блага в нем. Единственной, с кем Нотт смог сблизиться в школе, была «невыносимая всезнайка» Грейнджер, над которой слизеринцы во главе с Малфоем постоянно глумились, о чем она прекрасно помнила.       Однако проходили недели, а разговоры о Драко в их гостиной не смолкали, и с каждым разом они становились все более лояльными, вернее, их зачинщица словно медленно меняла вектор своего отношения.       — Представляешь, он все-таки немного изменился, — сказала она смущенно, притащив домой огромный букет алых роз, который, кажется, был больше ее самой.       — Это от него? — сердце Теодора сжалось от плохого предчувствия.       — Да. Я не собиралась нести его домой, но оставлять на работе тоже неуместно, — ответила Гермиона извиняющимся тоном. — Ну, знаешь, пойдут слухи...       — Действительно, — цокнул Теодор и продолжил демонстративно читать книгу, которую, к слову, держал верх тормашками.       — Что-то не так? — она прошла на кухню, не снимая пальто, и увеличила их единственную вазу в три раза, чтобы уместить в ней охапку цветов, которых было не меньше сотни, а высота их стеблей достигала около метра.       — Все в порядке. Букет, что надо, — отрезал он.       — Ммм... хорошо, тогда я, пожалуй, сразу пойду спать. Устала, — ее голос и вправду звучал весьма утомленно.       Что же она делала? Где была? На часах без пяти десять ночи.       Он хотел бы невзначай задать ей ненавязчивый вопрос и узнать подробности, но это было выше его сил — в горле застрял ком, а скулы пекло то ли от смущения, то ли от злости. Смешанные чувства кипели под кожей, но скрывались под непроницаемой маской спокойствия.       — Сладких снов, — все же выдавил он, и она ответила взаимностью.       Странная непривычная улыбка не сходила с ее лица, отчего его кололо тупым ножом в сердце. Наверняка так чувствовалась ревность, о которой раньше он и не помышлял. Но рано или поздно это должно было случиться.

***

      Выходные каждый проводил по своему желанию, но обычно они находились вдвоем, редко покидая дом. Гермиона либо занималась рабочими вопросами, либо читала книги из своей огромной коллекции, под которую был отдан целый раритетный книжный шкаф, перенесенный из Нотт-мэнора. Раз в год во время отпуска она затевала очередную перестановку и ремонт в их доме, во время которого они все делали вместе. Иногда они с Теодором гуляли, но для этого ему сначала приходилось долго ее уговаривать. Однако суббота в начале марта резко выбивалась из их привычного уклада. Теперь Теодор сомневался, был ли вообще у них какой-то общий образ жизни.       Весь выходной день ее не было дома, а вернулась она под вечер в самом непривычном виде: с идеальной салонной укладкой и профессиональным макияжем. Не то чтобы Теодор много в этом понимал, но одно он знал точно: Гермиона выглядела как модель с обложки «Ведьмополитена», хотя, нет, на самом деле она затмила бы любую звезду, побывавшую на страницах журналов. И дело было не в том, что раньше он не замечал ее красоты, как раз наоборот. Дело было в том, что Грейнджер никак не подчеркивала ее раньше, даже не пыталась, но вот, теперь она стояла перед ним во всей красе, будто только что участвовала в модных съемках, а он пребывал в полнейшем ужасе от возможной причины этого преображения.       Она подошла к нему ближе, лежащему в домашней одежде на диване с книгой, и скинула с себя пальто, оставшись в коротком красном платье. И, несмотря на длинные рукава, оно не выглядело безобидным. Напротив, довольно откровенный вырез-сердечко достаточно открывал зону декольте, а длина до середины бедра полностью оголяла кажущиеся бесконечными преступно стройные ноги. И эти чертовы туфли на шпильке, Мерлин! Он никогда не видел на ней ничего подобного, отчего глаза его наверняка сейчас казались стеклянными блюдцами.       — Ну, как тебе? — она смущенно одернула платье, но предательская улыбка так и расплывалась на ее довольном лице. — Как я выгляжу?       — Я бы сказал, что потрясающе, если бы это было для меня, — отшутился он, скривив рот, поскольку улыбнуться ей в ответ не получалось. Ощущение пробившего грудину острого копья мешало нормально вздохнуть.       — Мне не до шуток, Тео, — ее голос чуть дрожал, еле заметно, но он прекрасно ее изучил и знал, когда она нервничала. — Ради всего святого, просто скажи, как я выгляжу?       — Мягко говоря, сногсшибательно, — сглотнув, Нотт шутливо поиграл бровями, артистично произнеся: — Он не достоин тебя. Ты слишком хороша для него.       — Слова истинного друга, — расцвела Гермиона.       — Слова отвергнутого неудачника, — проговорил он трагично, не выходя из роли. — Раз уж мне не повезло, пусть он хранит свет души моей, если достоин оного, в чем я сильно сомневаюсь.       Гермиона усмехнулась и присела рядом с ним, ткнув его в бок.       — Долго ты будешь паясничать, а? Если ты рассмешишь меня до слез своей театральной постановкой, мне придется переделывать макияж, а я и так отдала за него... Уф, лучше не знать.       — Ты потратила кучу денег ради одного вечера с каким-то...       — Тео! Ты испортишь мне первое свидание! — воскликнула она без особого возмущения.       — Все-все, ладно. Просто передай Драко, что, если он напортачит, я ему башку сверну, — заявил он вполне серьезно.       — Ммм…       — Да, я ему завидую, но этого ты ему не скажешь, — он снова натянул на лицо фальшивую клоунскую гримасу.       — Мерлин, Тео, все, я пошла, — она встала с решительным видом.       — Надеюсь, ты вернешься домой ночевать? — спросил он тихо, и за этой фразой скрывалось слишком много для того, чтобы это можно было выразить словами.       — Да что ж такое… — она прищурилась, комично сморщив нос.       — Хорошо, молчу-молчу…       На самом деле он мог бы сказать больше, нет, он хотел бы кричать ей вслед, распахнув окно и умоляя вернуться назад, когда она счастливая покинула их общий дом.       «Их общий дом». Кажется, больше такого понятия не существовало.       Несчастный влюбленный, вот кто я. Неужели ты не видишь очевидного?

***

      Весна охватывала город теплом и наполняла птичьей трелью, а сердце Теодора покрывалось ледяной коркой. Нежные розовые тюльпаны, которые он приносил Гермионе ежегодно, были незаметны за огромным букетом кроваво-красных роз, для которых были приобретены дополнительные вазы. Теперь по всей гостиной постоянно стояли целые охапки этих вульгарных цветов, лишенных всякой утонченности и загадки. И все от одного и того же ненавистного дарителя. В записках, прикрепленных к стеблям, значились инициалы «Д. М». Каждый раз один их вид вызывал у Нотта бешенство.       Живое, бурное, неподдельное бешенство, по сути ему несвойственное. Для Малфоя и его подарков он делал исключение и неимоверно бесился про себя каждый раз, когда Грейнджер притаскивала в дом очередной очевидно дорогой цветочный веник или фирменный пакет из известного бутика. Драко буквально заваливал ее вычурными презентами, в которых не было ни ума, ни фантазии, ни, собственно, души.       Конечно же, Грейнджер, как и любая девушка, за которой так активно ухаживали, велась на малфоевские уловки, чем сильно разочаровывала Теодора. Вначале он считал, что она позволит Драко немного поухлестывать за собой ради интереса, чтобы развеять скуку, не более, а вскоре даст ему отворот-поворот. Однако наступил май, а ситуация лишь ухудшалась.       Стоило мимоходом упомянуть ее ухажера, как она принималась в красках рассказывать о том, в какой очередной театр или на выставку он водил ее, при том, что раньше было тяжело вытащить ее из дома даже на прогулку во дворе. Зато с Малфоем она обошла все музеи и картинные галереи Лондона, а затем и рестораны, и кафе, в конце концов не осталось ни одного мало-мальски приличного места в столице, которое они бы не посетили вместе, после чего Гермиона как-то подозрительно притихла, перестав расписывать прелести своих сказочных свиданий.       Если раньше, в начале отношений с Малфоем, она была странно веселой и беззаботной, какой Теодор ее видел крайне редко за все годы дружбы, то теперь она выглядела загадочной и томной, что и вовсе не было похоже на строгую и собранную Грейнджер, знакомую ему со школы.       Гермиона стала немного рассеянной, она могла забыть дома отчет и вернуться за ним, как ни в чем не бывало, улыбаясь одной ей понятной шутке, которая, видимо, крутилась в ее голове, отвлекая от рабочих дел. Кроме всего прочего, получив повышение до заместителя руководителя отдела правопорядка, Грейнджер больше не засиживалась на кухне с документами — они оставались сваленными в кучу в прихожей, пока их владелица отсутствовала дома. Возвращалась она позже обычного, все так же уставшая, но откровенно счастливая, а значит, ее пропажа была не связана с работой. Теодор отчаялся ждать ее по вечерам, со временем он перестал готовить ужин на двоих, а когда его соседка ожидаемо стала проводить ночи вне дома, он совсем сник. Поначалу ему даже приходилось пить снотворное, чтобы уснуть, ощущая холодную пустоту и внутри, и снаружи. Он был один.       И чем радостнее становилась Гермиона, тем несчастнее ощущал себя Нотт, лежа в холодной постели в одиночестве.

***

      Так дальше не могло продолжаться. Он должен был научиться жить без нее. Без надежды. Без веры в какое-то отдаленное общее будущее, о котором грезил с подросткового возраста. Где-то в недрах его гардероба даже лежало фамильное помолвочное кольцо, которое много лет назад отец преподнес его матери. Теодор забрал украшение из Нотт-мэнора, собираясь когда-нибудь вручить Гермионе.       Когда-нибудь, если она рассмотрит в нем мужчину. Когда-нибудь, если она распознает в его невнятном поведении глубокие чувства. Когда-нибудь, если…       Пока он мечтал об этом, Малфой увел ее легко и непринужденно. И чертов ушлый проходимец был по-своему прав. Это Теодор оказался жалким аутсайдером, не способным привлечь внимание девушки, живущей с ним под одной крышей вот уже четвертый год. Он понимал, что сам виноват. Сам упустил свое счастье.       И не было смысла продолжать надеяться на то, что вскоре Малфой оступится или наскучит Грейнджер, по ней было видно, — их романтические отношения только крепли, что ударяло по Теодору все сильнее и сильнее. Избегая боли, он почти перестал разговаривать с Гермионой, все чаще прячась в своей комнате. Иногда он оставлял ей записки о том, что его не будет дома, чтобы она не искала общения с ним, хотя ей было не до этого.       В один из таких вечеров в конце августа, с утра прикрепив на холодильник клочок пергамента с надписью: «Я уеду к отцу на пару дней», Нотт решил прогуляться после работы — перед сном, благо погода на улице стояла чудесная. Он знал, что Гермиона останется у Малфоя, или где они там проводили совместные ночи, — думать об этом ему вовсе не хотелось. Нужно было проветрить голову, выбить из нее унылые мысли и привести себя в порядок, иначе его состояние становилось все более упадническим.       Возможно, им стоило разъехаться. В конце концов она поднимет эту тему, но тогда он вряд ли выдержит подобный разговор. Необходимо было начать его первым во избежание неожиданного удара, который разобьет его сердце вдребезги. Обдумывая подходящую речь, Теодор углубился в парк, находившийся недалеко от их дома и не заметил, как стемнело. Нужно было вернуться домой раньше нее, если вдруг она соблаговолит заночевать в своей спальне.       Шаг за шагом, он медленно, почти крадучись, приближался к дому, ощущая себя практически шпионом на операции. Почему-то его тянуло ненароком озираться по сторонам, будто за ним могли следить. Казалось, что вот-вот из-за угла появятся, держась за руки, издевательски счастливые Малфой и Грейнджер. Хотя откуда бы им тут взяться? Гермиона ни разу не приглашала своего кавалера домой, возможно, понимая, что это неуместно, ведь Теодор не проявлял никакого энтузиазма по этому поводу.       Между ним и его соседкой изначально существовало негласное соглашение: личная жизнь — отдельно. Их общий дом был сродни неприкосновенному храму, в котором даже ее родители побывали всего пару раз, что уж говорить о посторонних людях. Его устраивал такой расклад. Он и сам никого не водил, хотя, кого он мог привести? Кроме Гермионы, у него не было близких друзей, с клиентами он вел дела в своем офисе при магазине, а к отцу ездил как можно реже, избегая очередного скандала по поводу отказа от наследия чистокровной династии. Вспомнив о холодном и безжалостном мистере Нотте, которого с трудом называл в детстве «папой», он вздрогнул и поежился.       Открыв входную дверь с помощью магии, Теодор прокрался внутрь, зачем-то максимально тихо сняв обувь и оставив ее в прихожей. Каждый шаг — на носочках, будто он играл в странную игру, в которой нельзя было производить ни единого шороха, иначе бы дом заметил его и разгневался. И хотя ему удалось изобразить из себя бесшумную мышь, неожиданные громкие звуки все же нарушили тишину. От услышанного Теодор покачнулся, чуть не свалившись с ног. Его лицо исказилось гримасой боли, а сердце замерло в груди. Это были голоса — грубый мужской и звонкий женский, звучащие самым однозначным и нелицеприятным образом. Стоны. Гребаные сладострастные стоны, которые доносились из гостиной. Совсем близко. И он точно знал, чьим был томный голосок, который ему никогда не доводилось слышать в таком звучании.       Нет! Не может быть! Нет, не могла же она притащить его в наш дом!       Грудную клетку сдавило тисками, дышать становилось все труднее по мере медленного, но неумолимого продвижения вперед.       — Драко! Да! — непривычная хрипотца больно резанула где-то под ребрами, отчего ноги подкосило, и Нотт невольно осел на пол.       Влажные звуки шлепков тел друг о друга, протяжные стоны и мерный скрип разрывали ушные перепонки, но не из-за громкости. Теодора почти парализовало навалившимся потрясением, и все же он упорно продолжал ползти вперед, чтобы своими глазами увидеть происходящее и убедиться в том, что ему не померещилось. Не замечая слез, беззвучно стекающих из уголков глаз, он привалился к стене и, словно притянутый магнитом, осторожно заглянул в гостиную.       Они были там. Обнаженные. На его любимом диване.       Слезы застилали его глаза, но он ясно видел, как Малфой яростно врезался в тело его любимой женщины самым варварским и пошлым образом. Она стояла на четвереньках, словно послушная сука под ним, призывно выгнув спину и подставив зад, а этот кусок драконьего дерьма грубо трахал ее, пристроившись сзади и схватив за округлые бедра.       Гермиона, богиня его грез, была ошеломительна в своем страстном проявлении. Он никогда бы не подумал, что она способна на подобное. Ее растрепавшиеся взмокшие волосы были откинуты на спину, голова задрана, рот открыт в гортанном крике, руками она вцепилась в подлокотник дивана, пытаясь удержаться в исходной позиции под свирепым натиском любовника. Ее упругая грудь нещадно тряслась от активных фрикций, а лицо блестело от выступившей испарины.       Малфой, этот звероподобный ублюдок, врезался в нее со страшной силой, будто его единственной целью было затрахать ее до смерти, и для Теодора со стороны это выглядело больше изнасилованием, нежели рядовым сексом, тем более, актом любви.       В его воспаленном сознании образ обезумевшего от страсти Малфоя, чьи продолговатые мышцы, напрягаясь, играли под кожей, раздувался до образа озабоченного маньяка. Теодор не мог поверить, что Гермиона добровольно согласилась на подобное, что она не находилась под Империусом.       Его прелестная нежная возлюбленная, воспетая им в сотнях романтических поэм, написанных тайно под покровом ночи и надежно спрятанных в коробку, убранную на верхнюю полку шкафа вместе с их совместными школьными колдографиями, могла ли она так вести себя?       Знал ли он вообще Гермиону? Пытался ли он узнать ее по-настоящему? Или лишь придумал себе какой-то неприкосновенный обожествляемый образ?       — Да! Сильнее! — протянула она умоляющим тоном, и задвигала тазом навстречу толчкам. — Еще! Драко! Быстрее!       — Ты хочешь окончательно меня вымотать? — ухмыльнулся тот и ускорил темп, смахнув пот со лба. — Не дождешься, ведьма!       В следующее мгновение его рука нырнула между ее ног и интенсивно задвигалась, видимо, стимулируя клитор. Гермиона взвыла от накала, животные звуки, издаваемые ею, почти пугали, и Теодор сжал челюсти, заткнув рот ладонью, чтобы не шуметь самому. Ему хотелось сорваться с места и оттащить от нее Малфоя, или крикнуть во всю силу, чтобы они прекратили мучить его. Что бы он мог сказать им? Как бы он выглядел при этом? Посмешищем, не иначе.       Прячась за входной аркой и откровенно подглядывая, хоть и не нарочно, Нотт испытывал все, что угодно, кроме вины и стыда. Его трясло, как саму Гермиону, которая неумолимо приближалась к разрядке. Горечь подступила к горлу и обожгла корень языка рвотным позывом. Живот скрутило болезненным спазмом. Было ли это возбуждением, отвращением или скорбью? Теодор не знал. Возможно, ревность, шок и безысходность навалились на него единовременно, чего он не смог выдержать. Его подташнивало, и он еле сдерживал себя, будучи не способным оторвать взгляд, прикованный к разрушающему его изнутри зрелищу. Каждая секунда была невыносимой пыткой, но в то же время — единственным шансом увидеть Гермиону такой, какой ему не суждено было ее познать. Во время оргазма. Настоящей. Исступленной. Откровенно дикой. Почти неузнаваемой, но оттого не менее прекрасной.       — Кончи в меня, — вскричала она на грани помутнения рассудка, протягивая руки, чтобы нащупать Малфоя, вцепиться в его бедра и прижать к себе настолько отчаянно, словно от этого зависела ее жизнь.       Гермиона всхлипывала от каждого толчка, и, когда Драко с гортанным рыком излился в нее, жадно вдавливая в себя ее обмякшее тело, бессильно опустила голову на диванное сидение. То самое, на котором Теодор любил валяться по вечерам, читая за ней книги, разбросанные по всему дому с закладками в разных местах. Ему казалось, так они становились ближе, но нет… Близость, что он лицезрел только что, ему и не снилась.       Малфой вышел из нее и погладил ее по спине так, как гладят любимого жеребца после отличной скачки верхом. Теодор никак не мог отделаться от этой неприятной липкой ассоциации.       — Останешься у меня? — просипела она, с трудом ложась на бок и пытаясь выровнять дыхание.       — Если ты захочешь, — самодовольно ухмыльнулся Драко, проходя на кухню, его, теодоровскую, кухню. — Воды?       — Да, пожалуйста, — приглушенный низкий голос Гермионы сложно было узнать.       — Но тебе пора бы уже перебираться ко мне, как думаешь? — улыбка стерлась с посуровевшего лица Малфоя. — Не собираешься же ты и дальше жить с чужим мужчиной при живом-то женихе? — он протянул ей стакан воды, и она глотнула из него, но тут же поперхнулась.       — Ммм… Женихе?       — Может, это будет не совсем так, как я предполагал, но… — встав на одно колено перед диваном, так и оставаясь обнаженным, Драко протянул Гермионе что-то, лежащее на его ладони.       Теодор возблагодарил Салазара за то, что сидел на полу, иначе бы с грохотом свалился сейчас, наделав ненужного шума. От болезненного напряжения его тело заныло, а глаза нещадно щипало от соли. Влажное лицо подсыхало в виде стягивающей маски. Под ребрами саднило. И, хотя, он знал, что нужно убираться отсюда, все же не мог сдвинуться с места.       — Выходи за меня, Грейнджер, — почти торжественно произнес Малфой, и, несмотря на всю абсурдность ситуации, Теодору не было смешно, в его груди что-то живое крошилось в мелкое стекло, остервенело впивающееся осколками в кровоточащее сердце.       — Ох… ты… — кажется, Гермиона потеряла дар речи. — Это то самое кольцо?       — Да, кольцо моей матери с редким розовым бриллиантом, — подтвердил Драко с гордостью, — теперь оно будет принадлежать тебе.       — Но твои родители?.. — она замерла в нерешительности, остановив протянутую руку на полпути.       — Смирятся или лишатся внуков, — отрезал он безапелляционным тоном.       Нервный смешок сорвался с ее губ, и она приняла семейную реликвию Малфоев, изменившись в лице: на место былой страсти и приятного утомления пришел еле скрываемый восторг.       — Я люблю тебя, надеюсь, теперь ты это понимаешь? — усмехнулся Драко. — И переедешь от Нотта в мою квартиру уже, наконец?       — Я согласна, — она сползла с дивана и встала на колени рядом с ним, обняв его в благодарном порыве. — Люблю тебя больше жизни.       Теодор отшатнулся, когда их губы встретились. Вид отвратительно счастливой пары причинял ему невыносимую боль.       Добравшись ползком до прихожей, он, насколько было возможно, быстро натянул обувь и выскользнул из дома, сам не зная, куда отправится. Благо, волшебная палочка была при нем, и вскоре он трансгрессировал на другой конец Лондона, растворившись в ночи.       Машинально взглянув на наручные часы с подсветкой, Теодор увидел, как две стрелки воссоединись на цифре двенадцать, знаменуя полночь, а это значило… Черт, он совсем забыл… В его груди что-то агрессивно рокотало, мешая сосредоточиться на пульсирующей на краю сознания мысли.       Наступил день его рождения.       Безрадостный, неуместный и больше похожий на издевку, но все же… В раннем детстве мать позволяла ему не спать до полуночи, дожидаясь начала праздничного дня, чтобы поздравить, а потом ее не стало, и ее место заняла Гермиона. Эта мысль снова кольнула его тупым острием, и он прикрыл глаза.       Неизвестно сколько времени простояв неподвижно в темноте в каком-то богом забытом магловском парке, прислонившись к стволу дерева, он, пытаясь справиться с ноющей болью, наконец, сформировал в голове одну четкую отрезвляющую мысль.       Все. Старая жизнь осталась в прошлом, а с ней ушла и Грейнджер. Больше нет их псевдодружбы, нет их общего крова, нет пустых надежд.       Реальность ударила его под дых весьма красноречиво. И, если он не умер от разрыва сердца на том же месте, где разбились его хрустальные мечты, то, видимо, способен был жить дальше. Очевидно, он сильнее, чем мог себе представить.       Уголок его губ дернулся вверх в попытке улыбнуться, и лицо свело словно судорогой. Хорошо, он даст себе время поскорбеть.       В конце концов впереди целая жизнь, не так ли?       — С днем рождения, Тео, — прошептал он слова обожаемой матери, которые запомнил на всю свою жизнь, — сегодня родился самый лучший мальчик на свете. Мой любимый сын.