А знаешь, всё ещё будет

Ice Nine Kills - Stabbing In The Dark (Acoustic ft. Matt Heafy)

TSOY - Позови меня с собой

***

Горящий особняк похож на мистическое чудище. Рыжий язык выбирается наружу через каждую открытую рану. Дом стонет — тяжело, протяжно, скрипя костяным каркасом, когда огонь начинает разъедать стены. Фасад трещит и осыпается, словно кожа, стянутая с живого существа, крыша дрожит сломанным хребтом. Стеклянные глаза-окна лопаются и плещут искрами, разбрасывая их в ночи. Он страшен и прекрасен, как древний демон, явившийся из легенды: каждая доска, каждая балка — это жилы и сухожилия, каждая вспышка огня — нервный спазм, и вся его громоздкая фигура в темноте дышит смертью. Ночь медленно отступает. Будь Чуя немножко поэтом, он бы обязательно придумал, как описать эту чудесную картину. Может, в нём и теплится хоть какая-то тяга к прекрасному, но её вымело к чёрту тошнотой, болью и путаницей в происходящем. — Я… едва успел сбежать, дверь всё-таки открылась… Он, ну, тот человек. Наверное. Поджёг дом. — Да? «Ну конечно, тот человек…» — Ты паршиво выглядишь, — говорит Чуя, с трудом борясь с желанием сплюнуть кровавую слюну себе под ноги. — Давай я тебя отвезу в больницу. А там уже позвоним в полицию — надо разобраться с… «тем человеком». Дазай — так ведь он представился? — покачивается из стороны в сторону, а потом замирает. Его лицо в красных разводах покрывается маской, которая сразу трескается уродливыми полосами. — В больницу. Нет. Туда не надо. Не надо, я… Мне. Не надо. Тебе не надо. Не надо… Он всё продолжает это повторять, как заезженная пластинка, а Чуя ощущает, что головная боль становится только сильнее. Ну разумеется: никакой больницы, никакой полиции — что ещё может ответить этот сраный лжец? «Тот человек», «о боже мой, я тоже жертва» — что бы там ни было на самом деле, Дазая уж точно никто не похищал. Чуя достаточно насмотрелся на подобных людей, чтобы не верить таким жалостным историям и игре ебалом. Ебало Дазая сейчас очень трагичное, даже в чём-то жуткое, хоть и по-своему красивое, несмотря на травмы. Притворяется он шизиком или правда сумасшедший — это ещё предстоит понять. У Чуи есть проблемы посерьёзнее. От одухотворённого «вау», случившегося, когда он увидел вспыхнувший дом и Дазая на его фоне, не осталось почти ничего. Дазай заламывает пальцы, трёт их и царапает кожу — так сильно, что даже короткими ногтями прорывает её до красных отметин. Чуя не собирается его останавливать: он всё ещё сражается с приступами, которые выворачивают его желудок наизнанку. Блять, как же всё болит: голова, живот, очевидно сломанная рука. Хуже всего, что в таком отвратительном состоянии ему нужно думать. Пока получается плохо. Единственное, что он понимает точно, — отпускать Дазая нельзя. Чуя предложил поехать в больницу и вызвать копов не ради помощи пострадавшему, а чтобы убедиться в предположении. Если Дазай был тем, кто поубивал здесь кучу народа и устроил цирк вокруг Чуи, ему в последнюю очередь захочется ехать туда, где его могут повязать. Любой нормальный человек с такими ранениями и амнезией, в которой Дазай пытался его убедить, захотел бы помощи. А он — вот, стоит и продолжает бормотать какую-то чушь, уже немо, только прерываясь на то, чтобы закашляться серыми от пепла облачками. Оставлять его тут тоже не вариант — это бы означало мгновенный провал всего расследования. Везти куда-то с собой? «Придурок», — думает Чуя, имея в виду в первую очередь себя. Его жизнь такова, что сделать нечто подобное — сродни самоубийству. Играющему — возможно? — в психа Дазаю будет достаточно поставить детскую подножку, чтобы свалить Чую с ног. В его состоянии он в лучшем случае поборется пару секунд, а потом отключится от боли. Повернётся спиной — Дазай огреет его какой-нибудь железкой по затылку. Пустит за руль — Дазай впишет тачку лбом в ближайшее дерево. Или сделает ещё что-нибудь в этом роде, в общем-то, он опасен, и он продолжает городить какую-то хрень про больницу, давить из себя шипящее «нет», и… — Раны, — произносит Чуя сипло и всё-таки сплёвывает отвратительную металлическую слюну себе под ноги. Чёрт. — Раны надо хотя бы обработать, а потом решим, что делать дальше. Поехали. — Больница… — Да не в больницу. Ко мне поехали. Это тот случай, когда из сотни зол приходится выбирать наименьшее. Если бы Дазай хотел его именно убить, он бы сделал это ещё в особняке. Очевидно, что дом поджёг он сам, значит, ничего такого ценного в нём не было, иначе можно было бы вырубить Чую и бросить там, а огонь бы подчистил все следы. Значит, у него нет такой цели — во всяком случае, не сейчас, — а у Чуи есть около получаса, пока он будет ехать до дома, чтобы попытаться решить, как поступить. Он, пошатываясь, подходит к машине, открывает дверь и ждёт, пока Дазай сдвинется с места. Тот не шевелится — только смотрит огромными от какого-то животного ужаса глазами перед собой. «Шиз ебаный». — Ну? — Чуя, скрипнув зубами, возвращается к нему, берёт Дазая под руку и подталкивает к автомобилю. — Садись уже. Дазай в итоге забирается на пассажирское сидение, а когда Чуя устраивается на водительском, то переводит на него взгляд. Молчит, даже разбитыми губами перестал шевелить в попытке что-то сказать. Несколько долгих секунд они с Чуей просто таращатся друг на друга, пока Чуя всё-таки не заводит машину. Вести одной рукой несложно. Вести, когда у тебя из-за сотрясения раскалывается голова и всё плывёт перед глазами, — отвратительно. Может, именно он и станет причиной того, что их с Дазаем намотает на какой-нибудь столб по дороге, но лучше так, чем пускать за руль чокнутого. Дазай… Почему Чуя вообще не убил его прямо на месте? Тут всё весьма просто — и ужасно сложно одновременно. Когда Морихито очень настойчиво попросил — приказал — заглянуть в Такаяму, Чуя воспринял это как возможность. Каждый их разговор в последние три года насквозь провонял темой Кюсю. Что бы Чуя ни делал, как бы хорошо ни выполнял свои обязанности, всё в итоге упиралось в тот случай. Чуе хватало ума не говорить, что, будь у него возможность, он бы сделал всё точно так же, как и тогда. По иронии, ему приходилось упорно держать язык за зубами и продолжать выслуживаться. Раз для Морихито именно Такаяма так сильно упёрлась в жопу, что ж, ладно — у него должна быть на то причина. Чуя приехал сюда около полугода назад, быстро нашёл себе временное жильё и успешно раззнакомился со здешними полицейскими. Участок в Такаяме принял его с распростёртыми объятиями — как иначе, если «разнарядка сверху» послала им настоящего спасителя. Дела об убийствах, которые Морихито называл «проклятием этих мест», уже давно считались «висяками». В первый же день Чуе на стол свалили целую Пизанскую башню из папок. Он поводил пальцами по датированным корешкам и поднял голову. — До тысяча девятьсот шестидесятого, серьёзно? — спросил он у Ай-чан, молодой ассистентки, которую к нему приставили. — Это те, что были учтены, — сказала Ай-чан и улыбнулась, будто они говорили не об убийствах, а о предполагаемом свидании. Чуя поднял бровь. — В смысле… Остальное — это слухи без доказательств. — И к какому году ведёт первый слух? — М-м-м… Кажется, к тысяча восьмисотому? Нет, позже, эм-м-м… Ай-чан очень хотела быть полезной, поэтому клятвенно пообещала найти начало череды смертей. Её очевидное помешательство на его персоне заставляло Чую чуточку страдать: это было неподходящее время для быстротечных отношений. Он утащил домой всю кипу дел и провёл не одну ночь за попытками разобрать их. Первая же мысль, которая посетила его голову, не давала Чуе покоя: кто вообще додумался связать все эти убийства? Они происходили без какого-то определённого временного промежутка: то два за год, то уже через пять лет после предыдущего. Никаких одинаковых черт у жертв: умирали женщины, мужчины, разного достатка и социального положения. Некоторые жили в Такаяме, какие-то были приезжими. Единственный паттерн — это то, что они пропадали в любой случайный день. Тела пары из них нашли — без единого намёка на улику, которая бы вывела на убийцу. Методы умерщвления тоже были разными: удушения, колото-ножевые, пулевые. В общем, Чуя нервно курил и рассматривал бесконечные списки имён. Немного думал о том, чтобы покончить с собой — видимо, это был единственный вариант, как избежать дальнейшей работы на Морихито, которому Чуя позвонил спустя месяц безуспешного расследования. — Это не маньяк, это бред какой-то, — пробормотал он в телефон, ковыряясь вилкой в остывшем картофеле. Аппетит пропал после того, как рука сама потянулась за таблетками. — С чего Вы взяли, что тут работает какой-то конкретный убийца? — Скажем так, я просто чувствую, — туманно отозвался Морихито. В его голосе отчётливо слышалась улыбка. — Мне Вам честно сказать, что я думаю о Ваших чувствах? — Ну, если тебе очень хочется… Чуя вздохнул и отодвинул от себя тарелку. Он был одним из тех немногочисленных людей, которые действительно могли себе позволить говорить на повышенных тонах с самим императором Японии. Вот только Морихито был такой паскудной и в то же время гениальной личностью, что скандалить с ним было просто бесполезно. — Я не вижу связи, — сказал Чуя, снова подтягивая какое-то из дел. — Если уж совсем ебаться в душу, то можно притянуть и убийства из позапрошлого века, буквально. Разве что… Есть вариант, что тут история про наследственность. Поколения одной семьи, которые кошмарят город больше ста лет. — Ещё раз, Чуя-кун: зачем ты мне позвонил? Я, конечно, не против побыть твоим личным дневником, но у меня тоже есть работа. Чуя был готов поклясться, что слышал, как Морихито рассмеялся, когда он сбросил звонок. По итогу это было единственной рабочей версией, но и она отдавала дурновкусием. Чуя ошивался в библиотеке, перебирая сводки о давно живущих в Такаяме семьях, ходил по городу и расспрашивал местных жителей. Кто-то неохотно шёл на контакт, но большинство с радостью вступало в беседу, вот только никакой пользы от этого не было. — Вы слышали про Сато? Они тут о-о-очень давно, настоящие негодяи. Их собака каждый вторник гадит под моей дверью. Вторник! Почему именно по вторникам?! — Говорю Вам, Накахара-сан: это происки дьявола. Вы сходите в храм, они точно Вам помогут… — Инопланетяне. Не смотрите на меня так, я серьёзно. Только они могут так легко похищать людей. Вот Вы видели тела? И я не видел — потому что их нет, они в космосе. — Американцы. — А? — искренне охуел Чуя, машинально опуская руку, в которой держал записную книжку с логотипом полицейского участка. — Американцы? — Или русские, — пожилой мужчина напротив него пыхнул вонючей самокруткой и важно кивнул. — Может, якудза. Мало ли ублюдков ходит по земле. — Ну да… К сожалению, старик был единственным, кто хоть в чём-то оказался прав: ублюдков и правда было слишком много. Именно поэтому Чуя до сих пор имел честь работать. Он проводил взглядом шаркающего мужика и чихнул, раздражённо потирая нос. Подкурил сам, с искреннем наслаждением вдохнул менее мерзкий, но терпкий, тяжёлый дым: «Золотая летучая мышь» была и оставалась той самой маркой сигарет, которая никогда не менялась. В записной книжке значились ещё пару имён, которые стоило проверить, хотя надежд на лучшее Чуя уже не питал. Просто ради эксперимента он решил пойти с самого конца списка. Госпожа Нагиса Ями, владелица самого старого букинистического магазина Такаямы, находилась там не просто так: Ай-чан сразу сказала, что рано или поздно кто-то да предложит Чуе поговорить именно с этой старухой, но… — Не слушайте её, Накахара-сан, правда, я не шучу. Она просто сумасшедшая, и все об этом знают. Может, Чуя и согласился бы, вот только он в полном тупике, а ещё такие странные личности порой, наоборот, оказываются самыми ценными свидетелями. Поэтому Чуя прибыл к магазину уже через час, затоптал перед входом очередную сигарету и зашёл внутрь. Ему в нос тут же ударило смесью запахов книжной пыли и каких-то специй. Судя по экземплярам на полках, здесь торговали действительно — вот прямо по-настоящему — старой литературой: стихи Какиномото-но Хитомаро, моногатари Мурасаки Сикибу и даже Энгисики — уложение эры Энги. Разумеется, не оригиналы, но явно издания минимум вековой данности. Иногда в Чуе просыпалось лёгкое любопытство к подобным вещам, поэтому он побродил между рядов, пока всё-таки не добрался до стойки в углу магазина. — Госпожа Ями? Меня зовут… — Пламя и вода. Вижу-вижу, — Нагиса — сухенькая низкая женщина улыбнулась ему тонкими губами. — Зови меня Нагиса, Чуя. Чуя открыл рот, уже готовый спросить, откуда она знает его имя, но передумал. Какая, в целом, разница. — Нагиса, я хотел задать Вам пару вопросов, если Вы не против. Это касается моего расследования о пропавших в Такаяме людях и… — Прости, Чуя-кун, но я тебе не могу ничего рассказать. Госпожа Ями медленно обогнула стойку и встала перед Чуей. На ней было старомодное, но опрятное кимоно, а седые блестящие волосы были заколоты в изящный пучок. Маленькая, ниже самого Чуи, старушка выглядела так, будто вот-вот развалится на части, но её глаза — чистые, светло-серые — смотрели с пониманием. Нагиса, очевидно, знала очень многое, гораздо больше, чем казалось окружающим. — Не можете, потому что… — начал Чуя. — Потому что не хочу, — спокойно отозвалась Нагиса и продолжила, когда Чуя не сдержал тихого возмущённого «э»: — Люди в этом городе не хотят слышать правду, Чуя. Они предпочитают закрывать глаза на истории, которые не вписываются в их понимание жизни. И прежде, чем ты скажешь, что не такой, позволь мне тебя перебить. Я знаю, что ты не такой. Ты совсем-совсем другой. Часть легенды. И поэтому я не хочу, чтобы ты узнал всё от меня. Ладно. Может, в чём-то Ай-чан и права: Нагиса Ями если и не сумасшедшая, то как минимум близка к деменции. — Л… Ладно, — сцепив зубы, пробормотал Чуя и убрал руку от записной книжки, к которой успел потянуться. — Может, Вы тогда хотя бы скажете, от кого именно я должен узнать, эм, легенду? Он ожидал чего угодно, кроме того, что Нагиса вдруг тихенько запоёт: — Ликом пригож, А слова его манят. Но в глазах царит ночь — Там и холод, и память. Сердце молчит, Как другое, чужое. Его не сберёг — И с тех пор одинок он. Боги жестоки, Не дают ему сна. Того, кто любим, Не вернуть никогда. Её голос был немного скрипучим, но всё-таки нежным. Наверное, у Нагисы замечательно получались колыбельные для внуков. Вот только Чуя не был ребёнком, а ещё не любил любовную лирику и эти вот «таинственные легенды». — Ты поймёшь. Он ждал слишком долго, чтобы не дать тебе ответов, — закончив, сказала Нагиса. Потом она медленно развернулась и уползла обратно за стойку, а оттуда — к двери в заднюю часть магазина. Напоследок старушка бросила: — В особняке Кашимуры всё началось, там и закончится. Из букинистического Чуя выходил ещё более раздражённым, а когда понял, что скурил до этого последнюю сигарету из пачки, — разозлился окончательно. Что это за сраный город такой — Такаяма?! Он тут почти месяц уже носится по улицам, скоро с ним начнут здороваться местные продавцы и узнавать бродячие собаки, а единственная зацепка по делу — это слова спятившей бабки! В голове засела на повторе её дурацкая песенка, которую Чуя пытался изгнать рациональными мыслями. Эффект таблеток был не настолько сильным, чтобы помочь в этом: мысли крутились вокруг «особняка Кашимуры». Это был первый раз, когда кто-то упомянул его, и в самом городе точно не было никаких особняков. Но поскольку это — всё, что есть, может, стоит хотя бы ради чистоты эксперимента заглянуть туда? Но сначала… — Эй, прошу прощения, — Чуя окликнул проносящегося мимо него мужика. — У вас тут где-нибудь «Золотая летучая мышь» продаётся? Этот простой вопрос едва не стоил мужику жизни: едва он смерил Чую долгим взглядом, тут же изошёл на говно. Вопил что-то про «Ай-чан» и «ты тот ебаный детектив», пока Чуя держал кулаки в чёрных перчатках в карманах и давил в себе низкий глухой рык. Может, поэтому он и не заметил, что за ними следили. Что Чуя — и полиция Такаямы — заметили точно, так это новые трупы. Теперь люди не просто пропадали: их тела находили достаточно быстро. И пока копы носились в истерике вокруг мертвецов в попытке обнаружить хоть какую-то улику вроде ДНК или конкретных следов, способных вывести на маньяка, Чуя не мог понять самого важного. Если это — тот самый убийца, то почему он начал вновь? Прошло больше десяти лет с его последнего «выхода в свет». А нынешние похождения не привязаны ни к високосному году, ни к какой-то особенной дате, чем любили грешить некоторые доморощенные психопаты. А если это не он, то почему работа настолько же «чистая», как и тогда? Или предположение о нескольких поколений убийц было верным, и это — какая-то новая ветка их истории? Полицейские, которые прежде только в рот ему заглядывали и ждали чуда, начали звереть. Чую трясли так, как если бы это он сам убивал и подкидывал им проблем. «Найдите его!», «Это снова началось», «Моя жена пропала, вдруг она уже мертва?!» — Ваша жена съебалась с Вашим же коллегой, Миура-сан. Выньте глаза из жопы, может, тогда заметите засосы на её шее. Если она когда-нибудь вернётся, — Чуя раздражённо смёл в чёрный кейс новые документы и оставил шефа полиции осмысливать услышанное. Прошло немало времени прежде, чем он понял закономерность и вспомнил слова Нагисы. Убийцу и не надо было искать — он сам нашёл Чую. Нашёл и привёл его к себе, оставляя трупы буквально вокруг особняка Кашимуры. Когда Чуя осознал это, глядя на карту с крестиками и линиями, перекрещивающимися в точке за городом, он уже слишком устал от всего. Даже когда на полпути к дому выяснилось, что сигареты снова заканчивались, а в барабане револьвера не осталось патронов, Чуя не повернул назад. Он просто хотел покончить с этим идиотским делом и сообщить об всём Морихито, чтобы тот наконец-то отстал. «Охуенно покончил», — думает Чуя, сжимая пальцами руль. Дорога от сгоревшего особняка до города пролегает через лесополосу. Асфальт ровный, без всяких ухабов, но и без них машина едет неровно — когда так сильно плывёт перед глазами, вести прямо при всём желании не получается. Дазай на соседнем сидении молчит и смотрит. Смотрит. И смотрит. Вообще взгляда не открывает, у Чуи от него натурально начинает свербеть в виске. Приходится не только сосредотачиваться, чтобы не вписаться в ближайший клён, но и быть начеку. Тошнит, хочется спать, ужасно ноет травмированная рука. «Блять, куда я вляпался, сука…» Принцип, мать его. Принцип Чуи не даёт ему просто взять и снести Дазаю башку прямо сейчас. Это было бы так просто — потянуться к бардачку, будто бы за сигаретами, а достать револьвер. Пусть даже пустой: точный удар в голову рукояткой — а там уже дело за малым. Но Дазай… Где гарантия, что это именно он? Пока у Чуи есть только косвенные доказательства. Дазай точно лжёт — без вариантов. Почему? Он действительно маньяк? Маньяк-шиз? Просто шиз, жертва «семейного дела» и мальчик на побегушках? В первых двух вариантах разговор будет коротким, но что, если тут всё сложнее? Ему нельзя приписывать убийства до тех, что случились в последние несколько месяцев: у придурка миленькое молоденькое личико, на вид — не старше двадцати с хвостиком. Даже если прирезать Дазая, это не закроет дела столетней длительности. И, по иронии, он единственный, кто хоть что-то может рассказать о произошедшем. Дазай должен помнить о том, что случилось этой ночью, знать хотя бы часть истории прошлых смертей. И он сверлит Чую липким, тяжёлым, нихрена не внушающим ничего хорошего взглядом. Чуя бы спросил Дазая о чём-нибудь — необязательно об убийствах, а хотя бы «как себя чувствуешь?». Чтобы показать, что он тут всё ещё типа полицейский-детектив, который верит в историю о «том человеке», но блять… Блять, как же хреново. К моменту, когда они приезжают на место, начинается дождь. Крупные капли сыплются, как из ведра, разбиваются на влажную взвесь у самой дороги. Сильно пахнет мокрой пылью и резиной, а за окном видно только размытый и потёкший свет фонарей. В улочках ставшего условным домом города Чуя ориентируется достаточно хорошо, чтобы без труда добраться до квартиры. Денег хватило, чтобы организовать себе простую, но уютную жилплощадь в здании, где стены были толстыми, а соседей почти не наблюдалось — идеальное место на случай непредвиденных обстоятельств. Одно такое как раз рядом сидит. — Идём, — говорит Чуя, повернув ключ. Мотор затихает, машину перестаёт потряхивать. — Ты слышишь? Вставай. Дазай не шевелится, даже признаков жизни не подаёт. Вздохнув сквозь стиснутые зубы, Чуя тянется назад за кейсом с кодовым замком, а после — к бардачку. Тихо шипит и матерится, когда, забывшись, задевает рычаг коробки передач сломанной рукой, но упорно стряхивает в кейс все вещи и выходит из машины. Дождь сразу заливает ему лицо и волосы, и боже, это самое лучшее, что Чуя испытывал за последние пару часов. Прохладная вода омывает кожу, остужает немного голову, даже приступ тошноты отступает на секунды, которых хватает, чтобы обойти автомобиль и открыть дверь возле Дазая. — Давай уже. У меня рука сломана, я не могу тащить тебя на закорках. Как будто эти слова смещают неизвестную шестерёнку в голове Дазая. Тот наконец-то поднимает взгляд — гораздо более осмысленный, но такой же испуганный, как прежде. Хотя бы этот непонятный страх не мешает ему поспешно поплестись следом за Чуей в дом. Они поднимаются по тёмной узкой лестнице, перила поскрипывают под хваткой Чуи. Ему в спину шумно дышат, кажется, что он слышит, как бешено колотится сердце Дазая. «Клянусь, если этот ублюдок сейчас что-то сделает, прикончу его, похуй на ебучее дело». Но Дазай не делает ничего. Смирно и молча заходит в квартиру, дожидается, пока Чуя запрёт дверь и поставит на пол кейс. — Ванная… — он поднимает голову и устало щурится, пытаясь вместе с этим нащупать здоровой рукой выключатель, но промахивается. Дазай снова делает это — таращится так, будто вообще ничего не видит, кроме Чуи. Внимательно, не отрывая взгляда, стоит при этом близко-близко. На секунду Чуе кажется, что сейчас ему вцепятся в горло. Это не такая уж и редкость, многие пытались, но получилось только у тех, кому он сам позволил так сделать. Но в это короткое мгновение он чувствует что-то очень необычное для себя. Похоже на «опасность». — Подумал, что тебе не помешает хотя бы кровь с рожи смыть. Для начала, — сипло говорит Чуя. В темноте приступ головокружения накрывает его с новой силой. Он не ждёт, что Дазай наконец-то заговорит, но тот вдруг подаёт голос: — Мне она не доставляет проблем. Твоя рука. Мне жаль. Я могу. Помочь. — Не надо мне помогать. Чуя старается не мотать головой, чтобы не ухудшить ситуацию. Вторая приятная новость после дождя: теперь они на его территории. Он, в отличие от Дазая, знает, где спрятано оружие, поэтому ведёт его именно в небольшую гостиную и коротко машет рукой в сторону кресла. Сам садится на двухместный диванчик, под подушкой которого лежит нож. Наконец-то становится немного легче. Всего ненамного. Хочется выпить. И принять таблетки как можно скорее. Нужно просто решить проблему, и тогда, господи, отчитаться перед Морихито, а потом… — Судя по твоему лицу, аптечка тебе не так уж нужна, — произносит он. Они с Дазаем сцепляются взглядами. — В больницу ты не захотел, в полицию, чтобы они помогли тебе домой добраться, тоже. Поэтому давай начистоту. Что за хуйню ты устроил? Боги, это будет очень долго, и он уже понимает это, когда Дазай прерывисто вздыхает. Несмотря на тошноту и боль, Чуя неотрывно наблюдает за его руками — длинные пальцы начали комкать грязные брюки, собирая их в складки. Но «долго» — это преуменьшение. Всё гораздо, гораздо хуже. — Когда мне было двадцать два, я встретил тебя на одном кошмарном балу. Всё, что Дазай говорит дальше, похоже на мистический триллер. С примесью приторной романтики и элементов ужасов, и именно так Чуя старается всё воспринимать, не показывая и толики сомнений. Жил-был Осаму Дазай, наследник не самой бедной семьи, но в остальном — пропащий человек. Существование своё не любил, на обязанности хуй клал, только руками вроде как умел работать и головой, но ни то, ни другое не пытался использовать во благо. Его жрала ужасная тоска, может, врождённая, может, он просто был из тех, кто считает, что весь мир их не понимает. Однажды он встретил Чую Кашимуру, и случилась между ними страстная, горячая любовь. — Я тогда… не поверил, что так может быть. Никогда ничего подобного не испытывал. Это была судьба. «Судьба» Дазая и сам был не из простых людей: выходец из известного рода, родители — знатные дворяне, старшая сестра — обожаемая местными мико в храме. Чуя Кашимура любил их всех, сестру — в особенности, вот только это не помешало ему тайно и по собственным правилам обручиться с мужчиной и навлечь на себя кучу неприятностей. — Они. Ненавидели тебя за это. Отоме, сестра. Принимала, но не понимала. Тебе было всё равно. И мне тоже. Мы уехали. Построили дом. И в этом доме жили долго и счастливо, пока в один день всё не превратилось в личный кошмар Осаму Дазая. Только недавно он начал испытывать все эти чувства, нашёл свою причину действительно жить, нашёл повод был счастливым. А тут ему напомнили, что смерть ведь по-прежнему существует. И тогда он решил, что должен помешать ей случиться. — Искал. И нашёл. Чуя. Я в итоге… в итоге нашёл. Прости, что так получилось. Он нашёл средство от всех болезней, способ никогда не беспокоиться о гробах, трупах, перспективе быть закопанными в землю. Ритуал вечной молодости, бессмертия, на которое решил обречь их обоих, так и не спросив, хочет ли того сам Чуя Кашимура. Впрочем, Осаму Дазая вело его маленькое счастье и желание быть в этом чувстве до скончания времён. Сперва он решил, что ничего не получилось, но — прозаично — всё у него вышло. — Я больше не мог умереть. А ты… ты. Умирал. У меня на глазах. Пока Осаму Дазай переживал худшие моменты своей обретённой вечности, Чуя Кашимура не хотел мириться с последствиями. Тогда он связался с единственным человеком, который по-прежнему считал его своей семьёй. Отоме Кашимура была той, кто поставлял ему всевозможные книги, собирал информацию и изо всех сил молился за грешную, проклятую душу своего брата. В это же время она несла на себе тяжкий грех: самую страшную ненависть, на какую была способна. Правда, это был тот случай, когда ни к чему это в итоге не привело, и её ярость исчезла с рассветом одного дня. — Я зашёл в спальню. А там… была кровь. Очень много крови. И ты. И сердце. Не билось. Не было. Его. Найденный Чуей Кашимурой ритуал был сложен, но вполне себе выполним: всего-то и нужно было вручить разгневанным на Дазая богам своё сердце, которое так сильно любило проклятого человека, произнести несколько строк. И быть благословлённым свыше. Глупый Чуя Кашимура, к тому моменту стоящий одной ногой в могиле и отчаявшийся, был уверен, что благословение у него есть благодаря тесной связи сестры со святыми. И потому занёс над собой нож. Конечно, он понимал, на что идёт, знал, что умрёт. Но для него это было лучше, чем сгореть, как спичка, в болезни и оставить Осаму Дазая одного, обрекая его на одинокую вечность. Ритуал не сработал, никакого благословения у Чуи Кашимуры не было, а его сильнейший страх сбылся. — Отоме. Сожгла дом. Она приехала. Чтобы привезти новые книги. Увидела нас. Тебя. И решила. Что мне тоже нужно. Туда. Она была права. Пожар в особняке уничтожил всё, от основания до крыши, и только несколько спасённых книг о ритуалах и проклятиях остались нетронутыми. Они — и Осаму Дазай с телом на руках, в которое, он верил, ещё можно вдохнуть жизнь. Или хотя бы правда уничтожить свою. — Я оберегал тебя. Зашил рану. Нашёл способ сохранить. Ты не говорил со мной. Я теперь понимаю, почему. Чуя умер. Так бывает. Я теперь знаю. Люди умирают. И я тоже. Смогу. Когда придёт время. Шли десятилетия. Осаму Дазай искал способ исправить свою ошибку. Находил и разочаровывался в каждом варианте. Был мальчик Рюноске Акутагава, который зашёл слишком далеко в попытке вытащить Осаму Дазая из этой западни, и за это он поплатился жизнью. Был Ода Сакуноске и его приёмные дети, которые не поверили в сказку, но тоже решили помочь, и за это они были убиты. Были просто люди, самые разные, много-много людей за всё последнее столетие, и все они теперь мертвы. А Осаму Дазай оставался в мире живых. И однажды «судьба» снова встретила его. — Я не поверил. Не сразу. Пойми правильно, Чуя. Я слишком долго ждал, слишком долго искал. И вдруг вот так, случайно. Ты появился в моей жизни. Осаму Дазай не мог понять, за что ему дали второй шанс, но вот же он, прямо в его руках. Сам лично приехал в заново отстроенный особняк, в личную гробницу, в замаскированную ловушку. Осаму Дазай был счастлив: его поиски увенчались успехом. И пусть Чуя не помнил многого о прошлой жизни, пусть выглядел так, словно его пугало происходящее, Осаму Дазай был уверен: в глубине души Чуя по-прежнему любил его, так сильно любил, чтобы со второго раза суметь снять проклятие и… не замолчать снова навсегда. — Ты был другим. Мне кажется, это всё из-за проклятия. Когда ты его снял, бог мог увидеть это, и он наказал нас снова. Но я чувствую, что живой. И вижу тебя. Ты тоже живой. Мой Чуя живой. Теперь Осаму Дазай снова имеет своё счастье, а о вечной жизни больше вспоминать не хочет. Он хочет только всегда быть вместе с перерождением своей первой и единственной любви. Счастливый финал, занавес. — Выпей это. — А? — Дазай моргает, стряхивает этим слёзы с ресниц и улыбается так широко и ярко, словно лучше себя никогда не чувствовал. — Что это, Чуя? — Просто вода, — Чуя подаёт ему стакан. — Чтобы горло промочить. Тебе несладко пришлось, понимаю, но теперь всё будет хорошо, окей? Начни с того, чтобы не загнуться от обезвоживания. Дазай смеётся, лучится от удовольствия и жадно глотает жидкость из стакана, пока не выпивает всё до дна. — Мой Чуя такой заботливый. Мне нравится, очень. Подожди! А ты сам? Лекарства, и твоя рука, и в душ… — Сейчас всё сделаю, не волнуйся. Ты, главное, расслабься и дыши. Дазай дышит. Захлёбывается прерывистыми смешками, бормочет что-то, тянется руками к Чуе, который неспешно бредёт в угол гостиной, чтобы вытащить из комода аптечку. Дазай говорит что-то ему вслед, что-то спрашивает, зовёт по имени, повторяет «прости» и «мой Чуя», снова и снова, снова и снова. Постепенно голос становится тише. Его тело обмякает в кресле. Глаза закатываются под прикрытые веки, руки расслабленно опускаются на живот, а лицо разглаживается, становится умиротворённым и спокойным. Чуя разглядывает какое-то время то, как тёмные завивающиеся прядки обрамляют скулы, смотрит на следы от побоев, рассматривает немного старомодную, пыльную, порванную, но всё-таки красивую одежду. А потом, заплетаясь в собственных ногах, всё-таки добирается до туалета и блюёт желудочным соком вперемешку со съеденной вчера на заправке бобовой булочкой. — Т… Твою… Ёбаную… М-мать… Если в стакане Дазая была конская доза снотворного, то Чуе жизненно, просто зверски необходимо столько же обезболивающего. Он сползает лбом по ободку унитаза, облизывает испачканные губы и ждёт, пока пол под ним перестанет уплывать в другой мир. Туда же, куда уплыл его мозг после услышанного. Господи, блять, боже, это ещё хреновее, чем Чуя предполагал. Дазай действительно лютейший псих, маньяк, убийца — который сознался в том, что прикончил толпу людей больше, чем за сотню лет! И вот по всем сраным параметрам, по всем принципам Чуи он должен прямо сейчас доползти до гостиной, взять всё-таки нож и прирезать к херам уёбка, который тут слюной истекал от своей истории. А нельзя! Нельзя, чтоб его. Потому что какое вообще бессмертие? Какое проклятие? Какое перерождение?! Все жертвы Чуи были сумасшедшими — нельзя быть в здравом уме и при этом превращать человека в фарш. Но Дазай переплюнул всех. У него на чердаке совсем бардак. Ещё тогда, бредя по каменной дорожке от тоннеля к воротам, Чуя предположил, что всё немного сложнее, чем кажется. Сейчас становится понятно, что он недооценил масштаб трагедии. Выбравшись из туалета, Чуя включает в ванной холодную воду, опускается на колени и суёт голову под ледяные струи. Наверняка это плохая идея, но ему жизненно необходимо хоть как-то успокоиться. Нужно мыслить здраво, нужно срочно решать, что делать с Дазаем. Тот проспит какое-то время, однако снотворное действует на людей по-разному. Череп просто раскалывается на части, и рука, которой Чуя держится за бортик, постепенно немеет и распухает. — Дерьмо… Дазай… Дазай… Дазай… Дазай не врёт, он искренне верит в свою чушь. Он спятил, он и был тем, кто убивал людей вокруг особняка, чтобы привлечь Чую. Но кто на самом деле в ответе за прошлые смерти? Почему Чуя ни черта не помнит о том, что произошло ночью? Почему у него такое ощущение, будто именно Дазай сломал ему руку, а он сам начистил тому рожу до бордового месива? Как вытаскивать из него правду? Оставленный в гостиной Дазай всё так же мирно спит. Дышит себе тихонько и даже немного улыбается сквозь сон, пока Чуя, не отрывая от него взгляда, шатается и шагает обратно к дивану. Под второй подушкой лежит его второе спасение — помимо ножа. Он высыпает на ладонь две таблетки Аддералла, суёт их в рот, глотает без воды. В горле тут же образовывается плотный горький ком, который Чуя проталкивает дальше с каждым шумным вдохом. Вот так. Сейчас должно стать полегче. Это тоже хреновая идея — ширяться, когда его тело и так колотит от сотрясения и боли, но лучше так, чем дальше сходить с ума от происходящего. Раз-два-три. Дазая нельзя пускать под нож — только он может рассказать правду об убийствах в Такаяме. Раз-два-три. Дазай помешан на нём до одержимости и вряд ли решится пришить самого Чую в ближайшее время. Пока его не переклинит или что там именно происходит в этой чёртовой кудрявой башке. Раз-два-три. Оставлять всё как есть тоже не вариант, он нестабилен, нужно расколоть Дазая как можно скорее, а потом подчистить всё, пока не стало ещё хуже. Раз-два-три… Нужно действовать на опережение. Чуя морщится и тянется к мобильнику, оставленному на столе. Тот, что он брал с собой прошлым вечером, предназначался для работы и «социально-приемлемых» контактов. Второй, в котором телефонная книга пуста и не записано ни одного номера, нужен ему как раз для таких экстренных случаев. — Чуя-кун. Надеюсь, у тебя веские причины звонить мне в такое время. — Вы всегда берёте трубку. И сейчас не спите. — Я и нужду справляю ежедневно, но это не значит, что я готов разговаривать с людьми в такой момент. Будь Чуя хоть в сколько-то более адекватном состоянии, он бы даже усмехнулся. Не то чтобы ему было смешно, просто он до сих пор не мог разобраться, что именно заставляло Мори Огая — Морихито, императора Японии — общаться именно в такой манере. Вдохнув и выдохнув, Чуя заплетающимся от усталости и действия таблеток языком говорит: — Можно считать, что дело закрыто. — «Можно считать»? — уточняет Мори. Конечно, он обратил на это внимание. Как иначе. — А если поподробнее? Чуя бросает взгляд на спящего Дазая. Следит несколько мгновений за его поднимающейся и опускающейся грудью. — Я… Ничего не нашёл. Никого. Скорее всего, это всё-таки была какая-то семья психов, они обосновались в одном старом особняке за городом. Вырубили меня ещё на подходе, а потом подожгли его, так что… «Так что я провалил задание». Чуя не говорит это вслух, потому что они с Мори оба понимают это и без лишних слов. Второй провал в карьере и первая откровенная ложь, которую он позволил себе в адрес «работодателя». Чуя не испытывает чувства вины, его не грызёт совесть за то, что он соврал. Его волнует лишь один вопрос: будет ли Мори ебать ему мозги прямо сейчас или растянет пытку на годы так же, как он сделал после Кюсю? Тогда, конечно, был совсем другой случай, но… Весь смысл их взаимоотношений с Мори основывается на конкретном условии: тот говорит «фас» — Чуя бросается на людей. Он часто проявляет инициативу, потому что не каждый вшивый убийца заслуживает, чтобы на него обратил внимание сам император. Но когда это всё-таки случается, Чуя обязан сделать всё чисто, быстро, без лишних проблем на чужую голову. Мори спас его от смертного приговора за всё, что Чуя сделал до знакомства с ним. И пока он видит в нём пользу, Чуя волен сам выбирать методы своей работы. Только вот как долго это будет продолжаться? — Позволь я задам вопрос, — спустя почти минуту тишины говорит Мори, — ты действительно ничего не нашёл в особняке? «Он знает, что ты врёшь», — внутренний голос, проснувшийся впервые за очень долгое время, заставляет Чую затаить дыхание. Ему в голову приходит одна до боли простая и в то же время безумно глупая затея, но она может сработать. — Чуя-кун. — Я видел что-то странное, — отвечает Чуя, выбрав путь частичной правды. — Не знаю, как это объяснить Вам, просто… Не знаю. Но к смертям в Такаяме это не имеет отношения, я уверен. Он предполагает, что Мори всё-таки продолжит копаться в его голове или сделает вид, что поверил, а сам найдёт способ проследить за Чуей, даже находясь в сотнях километров от него. Но Мори вдруг задумчиво мычит, а потом добавляет: — «Странное», значит. Интересно. Ну что же, поздравляю с частично закрытым делом и спасибо за работу. Пока можешь отдыхать, я дам тебе знать, когда ты понадобишься. И он кладёт трубку. Чуя мог бы оскорбиться на то, что с ним обращаются почти как с собакой, но его это мало волнует. Его в принципе не особенно беспокоит то, как Мори видит их сотрудничество, — до тех пор, пока можно заниматься «любимым делом», всё остальное неважно. Это основная причина, а вторая — его медленно, но верно накрывает тяжёлым одеялом. Воздух будто густеет, в голове становится тише, ровнее, спокойнее. Разрушенные книжные полки разума собираются обратно, на них расставляются вопросы, детали и факты. Аддералл творит чудеса, жаль, что он не может убрать физические последствия. Чуя трёт лицо рукой с зажатым в ней телефоном, поджимает губы. Нельзя засыпать, тем более сейчас, это может стать проблемой… Он набирает ещё один номер, чтобы отвлечься — и заодно поговорить кое о чём со своим внутренним голосом. — Ты больной, что ли?.. Время на часах видел? — Я думал, люди вроде тебя функционируют как раз ночью. Если хочешь, можешь поебать мне мозги в другой раз. Мне нужна твоя помощь. — М-м-м… Всегда мечтала услышать это от тебя, мне же, чёрт возьми, больше нечем заняться в… Половину шестого?! Чуя, ты не настолько сильно мне нравишься. — Да я тоже от тебя не в большом восторге, — Чуя моргает — медленно, заторможенно, закрывая глаза на дольше, чем положено. — Слушай, я могу извиниться, если тебе станет легче, но мне реально надо, чтобы ты кое-что нашла. На той стороне линии тяжело вздыхают. Шуршит одеяло, потом щёлкает зажигалка. Чуя вспоминает, что очень хочет курить. — Что на этот раз? Оторванную голову, которую ты спрятал в каком-нибудь детском саду и забыл? Очередного потрошителя? Грязные носки? — Всё немного проще. Отыщи всё, что сможешь накопать на человека по имени Дазай Осаму. — М-м-м, кто это, твой новый хахаль? — Блять, к счастью, нет, — или к сожалению. Может, если бы Дазай действительно был просто случайным встречным, с которым Чуя переспал, его бы не тошнило сейчас от происходящего так сильно. — Просто тип, о котором мне нужно знать больше, чем он рассказывает. Он вроде как жил всё это время в Такаяме, говорит, что работал в книжном, но точно пиздит. На вид ему двадцать три. — На вид? — Хер его знает, сколько на самом деле, — Чуя морщится, пытается разлепить снова закрывшиеся веки. — Это всё, что я знаю. Если получится, найди что-нибудь о его семье, связях, реальной работе. Короче, ты поняла, полный фуршет. Вдох, выдох. Чуя будто на самом деле улавливает запах дешёвого табака, маски для волос и чёрного кофе с двумя ложками сахара, который всегда окружал его внутренний голос. — Ты будешь мне должен. Я серьёзно, Чуя, в этот раз я придумаю, как стрясти с тебя побольше. — Всё, что в рамках моей морали. — Очень смешно. Я спать. Завтра выставлю тебе счёт. И она отключается. Чуя держит телефон у уха — гудки, оказывается, могут быть как «звуки моря» и прочие подобные штуки для медитации и хорошего сна. Аддералл всё-таки не обезболивающее: рука мерзко пульсирует, от неё дёргает болью висок, от виска — всю голову, ушибленную в прямом и переносном смысле. Паршивое состояние, когда простимулированная амфетамином нервная система начинает считывать буквально каждый импульс. Третья плохая идея Чуи заставляет его подняться с дивана и поползти на кухню, прихватив за собой сигареты. Дазай всё так же сидит в кресле, его голова свешивается с края, кажется, у него в уголке рта даже собирается слюна. Как ни посмотри, самый обычный симпатичный мужик — с гематомами по всей его самой обычной симпатичной роже. При всём этом, когда Чуя готов признать правду, он это делает: от Дазая за километр воняет опасностью. Поэтому Чуя и позвонил Юан. Их связывает давняя история взлётов и падений, никак не похожая на дружбу. И всё-таки Юан ближе всего подошла к отметке «привязанности»: она знает о Чуе примерно столько же, сколько и Мори, всегда отвечает на звонки и никогда не спрашивает, куда он вляпался, — сразу предлагает помощь. Когда-то давно они с Чуей сильно запили — не просто нажрались в хлам, а провалились в запой на целых две недели. Не вылезая из тогдашней квартиры Юан, они глушили бутылку за бутылкой, курили траву, сметали со стола дорожки кокаина, на который ушла куча денег. Юан не донимала его расспросами, зачем Чуя пришёл к ней, а просто плыла по течению. Она действительно знала и понимала очень многое, достаточно, чтобы её можно было записать во враги первого эшелона. Но в то же время она остаётся единственным человеком, которому Чуя хоть немного доверяет — и весьма заслуженно. Они познакомились так давно, ещё в прошлой жизни, до всей этой трупной каши, которую Чуя устраивает последние восемь лет. Тогда же Юан спасла ему жизнь и почему-то делает это до сих пор, даже когда просто курит в своей постели и пахнет маской и кофе. На кухне Чуя наливает себе вина и подпаливает сигарету, длинно затягиваясь. Он держит во рту горький дым и медленно выпускает его между губ, наполняя серым облаком вторую половину бокала. Забавно, что с его образом жизни первой покупкой по приезде в Такаяму были именно эти бокалы — зауженные наверху, расширенные к ножке, чтобы правильно раскрывались вкус и аромат. Тёмно-красное, пахнущее фруктами и деревом — хорошее вино, не идеальное, но хорошее. И очень-очень плохое как идея, когда у тебя сотрясение и плавают таблетки в пустом желудке. Мысли закручиваются по спирали, снова превращаются в набор смутных образов. Боль то накатывает и режет без ножа, то отступает, заставляя растекаться по столу, как желе. Чуя шевелит пальцами, наблюдая за тем, как перемещается туда-обратно огонёк на кончике сигареты. Его больше не тошнит, но точно уносит куда-то, накрывает с головой. Плохо. Хорошо. Никаких лишних тревог. Никакого особняка Кашимуры. Никаких смертей. Никакого Дазая… В гостиной вдруг что-то хрустит, и Чуя тут же поднимает голову, прислушиваясь. Запутавшиеся нейронные связи рвутся, переплетаются, снова рвутся, но рефлексы работают идеально. Его пошатывает, пока Чуя тянется к кухонному ящику. «Где ножи…» Может, он забыл помыть посуду — даже такие люди, как он, должны заботиться о порядке в доме. Видимо, плохо Чуя заботится, потому что на выходе из кухни он спотыкается о какие-то коробки, бьётся плечом о косяк и цепляется за ковёр. Зачем вообще здесь этот ковёр, он ведь только мешает, блокирует дверь в туалет, в котором горит свет. Чуя бездумно щёлкает выключателем, бросает это дело, поняв, что свет не гаснет. Что-то сломалось. Из гостиной снова раздаётся хруст, к нему присоединяется трель мобильного телефона и скоро сменяется голосом Мори на автоответчике. — Чуя-кун, забыл сказать. Насчёт Кюсю — ты ведь помнишь? Его сообщение прерывается другим — от Юан. — Чуя, это плохая идея. Рано или поздно тебя найдут. Когда ты пьян и болен, коридор кажется неоправданно длинным, двери двоятся перед глазами, за каждую ручку цепляются пальцы. Чуя моргает и пытается вспомнить, куда идти, пока ноги упорно несут его вперёд — к странным звукам. В гостиной царят сумерки, на столе беснуется телефон с бесконечными сообщениями на автоответчике, а в кресле — пусто. Чуя путается в своих же ногах и едва не падает, пока добирается до дивана и шарит под подушкой. «Где ножи…» Был ещё пистолет, он забрал его из бардачка и бросил в кейс, который теперь лежит раскрытым посреди гостиной. Остался только значок, который больше символ, чем реальный пропуск хоть куда-то с его нулевым номером. Чуя медленно моргает, цифры смещаются, складываются в другие: теперь они говорят «1871». — Чуя. Из динамика телефона раздаётся совершенно другой голос. — Чуя. Ты помнишь. Что такое. Бессмертие? Чуя рефлекторно хватается за голову — та просто взрывается от боли, изнутри черепа долбит набатом, кровь оглушающе стучит в ушах и не даёт понять, откуда на самом деле идёт звук. Кажется, что отовсюду: из окна, с потолка, от мебели и телефона. Из-за спины. Он поворачивается, заваливаясь набок, и захлёбывается вдохом. Его ловят за руку ледяные пальцы, но он всё равно падает, и падает, и падает куда-то, где становится всё темнее. На него смотрят бездонно глубокие карие глаза, на дне которых ничего нет. Ему улыбаются тонкие потрескавшиеся губы без единого изъяна. — Ты помнишь. Ты вернулся. Чтобы забрать. Меня. Дазай не открывает рта, но его голос вибрирует в стенах. Он безмолвно напевает дурацкую песенку старушки из букинистического, и её текст впервые кажется настолько чудовищным. — Я убил их всех. Ради тебя. Вместо Дазая он видит теперь только себя — расширенные до чудовищных размеров зрачки отражаются в блестящем лезвии ножа. — Где. Твоё. Сердце. Чуя немо раскрывает губы и опускает взгляд. Из его груди торчит рукоятка, вокруг которой по рубашке расползается бордовое пятно. Почему-то больно не там. Больно где-то ещё. И совсем непонятно, как это всё произошло. А Дазай всё улыбается, в уголках его глаз сверкают капли слёз. — Почему ты. Не веришь. Мне? Чуя бы может и хотел ответить, но мозг раскрывается внутри черепной коробки, как лепестки ядовитого цветка, и растекается, погружая всё его сознание в непроглядную тьму.