А знаешь, всё ещё будет

Nothing But Thieves — Lover, Please Stay (Live)

Neoni — Darkside

***

«49994 дня с момента твоей смерти. Я сделал так, как он просил. Отпустил, дал возможность убежать. Ты говорил, что мой эгоизм бывает милым. Когда я вслух отрицал, что хочу чего-то, а сам ждал и преследовал тебя по пятам, намекая всем своим видом, что жду от тебя действий. Может, в этот раз я хотел поступить правильно, но моё "я" всё равно оказалось сильнее. Ты знаешь, чего я хотел всё это время на самом деле. Не вернуть тебя, а умереть следом. Я бы не смог снова смотреть тебе в глаза после всего, что сделал: ты бы вряд ли оценил дом, построенный на костях людей, которых я убил. Но главное — не было никакого смысла в том, чтобы возвращать тебя, жить дальше, а потом снова сталкиваться с ней. Со смертью. Я научился не бояться гробов. Ты бы посмеялся, если бы узнал, как позорно я струсил перед тем, чего желал. Помнишь омаров? Я месяцами требовал, чтобы ты научился их готовить, а потом так и не смог их съесть, потому что их жуткие клешни и морды показались мне отвратными. Думаю, тебе было бы смешно и от того, что я сравниваю такие разные вещи. Ты был там, когда я сжигал наш дом. Я знаю, что мне не показалось. Тебя было два. Я спрятал от него твоё тело в нашей спальне, подпалил мастерскую первой, чтобы огонь не потух, — там было много химикатов и книг, которые помогли бы кострищу продержаться до самого утра. Я ждал в спальне, вместе с тобой, а потом ты сам пришёл ко мне. В момент, когда я подумал, что хуже такой смерти ничего быть уже не могло, ты появился передо мной, чтобы сделать всё вдвойне ужаснее. При всём своём человеколюбии, ты больно много издевался надо мной, знаешь ли. Ты сказал, чтобы я уходил за ним, за вторым из них. Первый сделал то, что у тебя не вышло. Когда второй лежал без сознания, я думал, что хочу убить его. Перерождение или нет, это был не ты. Кто-то другой, у которого почему-то получилось исполнить моё желание. Я хотел, чтобы его исполнил ты, не он. Я ушёл, потому что так и не смог заставить себя умереть. Потому что подумал, что теперь я всегда смогу это сделать, если захочу, а если покончить с собой сейчас, то… Кто знает, что там — на той стороне. Я подумал, что с ним, вторым, смогу попытаться. Ты не думаешь, что я тебя променял на него, правда? Это было бы так глупо с твоей стороны. Хотя это как раз в твоём стиле — делать глупости. Он странный. Не мне об этом говорить, но я знаю: с ним что-то не так. Он выглядит прямо как ты, он курит такие же сигареты, он знает, как готовить твои лучшие блюда. Он очень похоже двигается. Сегодня ночью я смотрел, как он дышит, и не мог оторвать взгляд. Ты бы дал мне по лицу за то, какие мысли были в моей голове. За то, что я хотел сделать. Забавно: за столько лет, после всех этих голодовок, ядов, пуль, которые я пустил себе в голову, моё тело до сих пор способно функционировать настолько нормально. Не злись, хорошо? Это было выше меня, ты должен меня понять, пожалуйста. Я не тронул его — но не обещаю, что никогда не сделаю этого потом. Пока он спал, я вскрыл замок на его сумке — это было проще простого. Я нашёл его дневник и не смог остановиться. Твой почерк — как может быть это чем-то иным, кроме как полным перерождением? Он ведь пишет абсолютно так же. Никогда не мог подумать, что твой дурацкий стиль написания иероглифов заставит меня снова смеяться. Я делал это тихо, чтобы не разбудить его. Думал, что так и просижу до утра, снова и снова перечитывая эти строчки, но оказалось, что первый оставил свою запись и попытался его предупредить. Первый сказал, чтобы второй уходил как можно скорее. Он сказал, чтобы второй не пытался докопаться до правды, чтобы оставил меня. Боже. Ты знаешь, что меня сложно вывести из себя, но в тот момент я был в ярости. Давно не чувствовал этого. Я пожалел о том, что не сделал всё так, как хотел тогда, что не убил его за то, что он снял проклятие. Я вырвал страницу и избавился от неё, зная, что второй однажды решит её прочесть. Он не должен, он не имеет права оставить меня после того, как я остался с ним сам. Я пожертвовал встречей с тобой ради попытки жить с ним — он должен ответить мне тем же. Он не имеет права сказать мне "нет", если я потребую от него "да". Я плохой человек? Ты бы это отрицал, я знаю. Мой милый идиотский Чуя, ты слишком сильно верил в людей и в меня. Слишком верил в "новую жизнь", когда сбегал от своей семьи ради счастья со мной. Мне бы хоть немного твоей смелости смотреть этому миру в лицо, не думая о последствиях… Он дал мне этот дневник, чтобы я "собрал мысли в кучу". Вы оба хотите от меня чересчур многого, но ладно, я попробую ещё раз — для него. Для тебя. Давай заключим новое пари? Если я справлюсь, ты не будешь ругаться, когда мы встретимся. Если нет — так и быть, я разрешу тебе ударить меня, но только если потом ты меня поцелуешь. Чуя. Пусть это будет началом моей исповеди неполноценного человека».

***

Однажды, когда Чуя ещё состоял в «Овцах», он столкнулся с неприятной ситуацией. В жизни подростков-беспризорников в принципе было мало хорошего, и многих из них спасало от ещё более жестокой реальности только то, что Чуя зачастую делал всю грязную работу сам. Он уходил в случайное время, а возвращался уже с одеждой, деньгами, оружием и даже едой. Не то чтобы Чуя стремился стать мессией для детей, но в помощи им был хоть какой-то смысл, даже учитывая, что преследовал он в первую очередь свои собственные цели. Поэтому, когда бледный как смерть Ширасэ нашёл Чую на улице и захрипел, что у них «проблема», тот отреагировал на это очень серьёзно. Даже когда от них откололась стайка подросших сирот, которые научились держать в руках пушки и стрелять из них по старым друзьям, Ширасэ не был в таком ужасе. «Проблемой» оказалась тринадцатилетняя девочка. Чуя видел её до этого всего пару раз и то — мельком. У неё было маленькое лицо с тонкими чертами, делающими её похожей на мышку. Девочка не выделялась ни характером, ни поступками — просто помогала остальным по мере возможностей, занимаясь мытьём посуды, штопаньем порванных шмоток и присмотром за самыми маленькими. Оттого и картина, в которую вписали «мышку», была крайне сюрреалистичной. Она раскинулась на продавленном матраце, как сломанная кукла, брошенная своей хозяйкой. Рядом на полу лежали потрёпанные книги и раскраски, пластиковая бутылка из-под воды и затупленный нож, которым обычно даже хлеб не решались резать: его использовали, чтобы поддевать половицы и прятать под них ценные вещи. Весь этот натюрморт был окрашен в бордово-коричневое: «мышку» нашли не сразу, поэтому кровь на её вскрытых запястьях и вещах успела потемнеть. — О б-боже… Боже-боже-боже!.. Юан заламывала пальцы, прижимала ладони ко рту и давилась мольбами не пойми кому, пока Ширасэ топтался на месте и смотрел на Чую в ожидании. Он хотел инструкций, решения. Достань Чуя из кармана устройство для перемещения во времени, Ширасэ бы и не спросил, откуда оно, — только порадовался бы, что всё можно исправить. Конечно, Чуя помог разобраться с проблемой. Он сам отнёс тело «мышки» подальше от их базы, сам вырыл подходящую яму, сам уложил туда труп и забросал его землёй. Даже самые бахвалящиеся из «Овец» отказались участвовать в похоронах, сославшись на какие-то там дела. Неожиданно, но для них всех была огромная разница между «убийством плохих ребят» и «суицидом товарища». Некоторые сетовали и показательно сжимали кулаки, обещая уничтожить систему, которая сводила в могилы детей без прошлого и будущего. Другие — плакали и вываливали друг на друга мысли, что сами были не против сделать с собой что-то подобное. Только когда Юан несколькими днями позже подошла к Чуе, он задумался о том, что случилось. — Ты оставил что-нибудь на… Ну, там, где похоронил её? — спросила она и торопливо пояснила на вскинутую в непонимании бровь: — Камень какой-то? Цветы? Хоть что-то, чтобы мы знали, где её навестить. И чтобы не было так… грустно. Чуя, конечно, не оставил — он даже не подумал о том, чтобы сделать это. Как-то мысль в голову не пришла. Разочарованная Юан ушла, а Чуя задался вопросом: почему некоторые кончают с собой, а другие — нет? Где лежит грань того, что человек может вынести? Взять его, к примеру. Наверное, это было бы логично, захоти он вздёрнуться после того, что с ним сделали в восемь лет. Но ему этого не хотелось — даже идеи такой не было. «Мышка» же… Ну, Чуя не особо вдавался в детали её прошлого, но вроде как она просто сбежала из дома, где родители регулярно пили и поколачивали дочь. Ничего сверхординарного. Может, её доконала жизнь беспризорницы? Ну так у всех в «Овцах» она была не сахар, у них тут даже кастовой системы не было, в которой одни получали бы больше других: всё делилось поровну и страдали все тоже одинаково. Зачем жалеть тех, кто сделал такой выбор сам? Зачем переживать о цветах-камнях на могилах, если ими всё равно уже ничего не исправить? Стоит ли останавливать и спасать, когда появляется возможность? Иногда — да. Оказалось, что стоит. — Больно. — Правда, что ли? А я думал, ты получал удовольствие. — Чуя жестокий. — Громче пизди под руку, пока я тебя, идиота, бинтую. Сейчас передавлю что-нибудь. Дазай прерывисто вздыхает и совсем тихо смеётся. Его руки от этого мелко трясутся, и Чуя действительно тянет на себя ленты бинтов в предупреждающем жесте. Больше Дазай не мешает ему ни словом, ни делом, но его взгляд всё равно ощущается на физическом уровне. Он смотрит склонившемуся Чуе на макушку, отчего кажется, будто в волосах копошатся насекомые, — настолько сильно чешется голова. Когда Чуя заканчивает, закрепив марлю, Дазай откидывается на спинку кресла и улыбается побледневшими губами. — Мой спаситель. — Хуитель. Ты считаешь меня идиотом? — М-м-м… Да? Иногда, — Дазай коротко качает головой и снова прерывисто хихикает. — Но не в этом случае. Умный хороший Чуя. Можешь считать, что мне просто хотелось от тебя немного ласки и заботы. Чуя смотрит на всё ещё яркие синяки на его лице, на собственноручно перебинтованные предплечья, на пятна крови, покрывшие одежду Дазая — и всё-таки сдерживается. Ему стоит огромных сил не разораться или не избить так сильно, насколько хватит одной здоровой руки. Но Чуя ограничивается тем, как громко хлопает дверью, когда выходит из гостиной и возвращается на кухню. Чёрт, она всё ещё засрана кровью, и запах здесь стоит ужасный — душная металлическая вонь, которую ничем не перебить. Чуя нюхал вещи и похуже, но именно кровь Дазая ощущается чем-то мерзким и ядовитым. Он залил ею и пол, и обеденный стол, на котором до сих пор валяется кухонный нож, которым этот псих ковырялся в запястьях. Хватило одного взгляда, чтобы понять: Дазай не собирался резать себе вены. Для человека, на теле которого находится столько следов реальных попыток суицида, он чрезвычайно безалаберно подошёл к процессу в этот раз. Пара надрезов поперёк, пара точечных колющих — в ладонь правой руки. Первое, что он произнёс, когда заметил замершего в дверях кухни Чую, — «больно». В голосе Дазая мешались восхищение и ужас, гордость и разочарование. Чего бы он ни пытался добиться, у него это вышло, потому что уж больно довольная рожа была у ублюдка, когда Чуя оттащил его в гостиную и принялся бинтовать. — Конченая мразь… Грёбаный псих, блять, придушу во сне, срань ты такая… Одной рукой было сложно справляться, но Чуя никуда не спешил: если он сейчас хоть на секунду увидит Дазая, намерение станет действием. Приходится убирать кровь самому и каждым движением напоминать себе: нельзя. Не сейчас, рано, Дазай так и не ответил на вопросы, только ещё больше говна накинул на вентилятор. С точно такими же увещевательными мыслями Чуя готовит, обжаривая на сковороде замороженные овощи с остатками говяжьего фарша, который купил… когда-то. Он только надеется, что мясо не испортилось, — не хотелось бы снова блевать над унитазом. «Овощи и говядина восполняют железо. А мог бы не заморачиваться и снова сделать бутерброды», — в этот раз с Чуей говорит не Юан, а Мори, и сразу становится в два раза паршивее. Да, чёрт побери, он нарочно выбрал именно эти продукты, потому что грёбаный Дазай не имеет права откинуться от анемии или ещё какой-нибудь такой херни, но никакому сраному внутреннему голосу не позволено ебать Чуе мозги в такой момент. Он годами жил наедине со своими решениями, выводами, целями и моралью, а теперь всё идёт псу под хвост, стоит Дазаю просто подышать рядом. И ведь вчера всё было нормально! Ну, настолько, насколько это вообще возможно в сложившейся ситуации. Это становится невыносимо. Пошли вторые сутки, а из зацепок — только Акутагава Рюноске и Арахабаки, которые… что? Найдутся просто так в Интернете? В раздражении Чуя относит одну из тарелок в гостиную, со звоном ставит её на стол и молча уходит. Он не собирается следить, получится ли у Дазая поесть — раз он так «любит» Чую, пускай изворачивается и держит палочки пальцами ног. Сам он осаждает спальню, не желая больше находиться на осквернённой кухне. — Арахабаки, Арахабаки, Араха… Чего, блять? «Бог защиты и дорог»? — Чуя отводит ото рта в сторону поддетую брокколи и склоняется к экрану ноутбука. — Ты чё… Ещё и религиозный фанатик? Когда он решил не терять времени и прямо за едой взяться за изучение вопроса, Чуя не подозревал, что это отобьёт у него весь аппетит. Рассчитывать, что в сети найдётся что-то, что поможет расследованию, глупо само по себе, но именно таких результатов он точно не ожидал увидеть. Арахабаки — имя вовсе не человека, а очень спорного божества, о котором больше спекуляций, чем реальных фактов. Примерно как с инопланетянами: кто-то где-то что-то слышал, а доказательств никаких не предоставил. Изучением Арахабаки занимались некоторые историки и религиоведы, вроде Кихачиро Вада, который собрал свои изыскания в целую кучу книг. Их потом облили дерьмом — и вполне заслуженно: Вада сам же и создал «неопровержимые доказательства» существования догу Арахабаки, а чтобы бумаги казались древнее, он состарил их в собственной моче. Это, правда, не означает, что Арахабаки — мистификация, просто о нём мало где говорят. Ему воздвигли пару храмов там и здесь, в некоторых регионах Японии его до сих пор почитают как «хранителя врат у дороги», опуская моменты с «божеством хаоса и разрушений», которым Арахабаки нарекали в прошлом. Чуя бездумно листает статьи, хмурится и вздыхает: ну конечно, один из оставшихся храмов Арахабаки как раз находится здесь, в Такаяме. По ссылке — обычный агрегатор билетов в туристические места, никакого отдельного сайта у храма нет. В фотографиях тоже ничего удивительного, храм как храм: с ториями, каменными статуями у входа, ящиком для пожертвований и стендом, куда можно повесить написанные от руки молитвы прихожан. — Блядский боже, — Чуя без удовольствия жуёт остывшие овощи, морщась. Получилось-то вкусно, но есть уже не хочется. А вдруг «Арахабаки», которого упомянул Дазай, вдохновлён этим божком? Тогда получается логично: некто, назвавшийся именем божьим, отдавал приказы на убийства и руководил процессом как бы свыше. Можно попробовать узнать об отношении Дазая к религиозным практикам в целом, но… Но. Чёрт возьми. Всё становится только хуже: даже если придурок расскажет, это никаким образом не даст новых зацепок. Найти человека по его нику можно, но не за полтора дня и не с тем количеством исходных данных, которые есть у Чуи. Как вариант, можно ещё съездить в храм, но тогда придётся тащить за собой и прилипчивого чокнутого Дазая, который обязательно начнёт задавать вопросы. А ещё он может снова свалиться в приступ прямо на глазах у людей, и тогда всё обернётся полным провалом. Без всякой надежды Чуя ищет Акутагаву Рюноске и скролит социальные сети: людей с таким именем полным-полно, но все они более чем живы и к Такаяме не имеют никакого отношения. Тупик. Весь вчерашний разговор в итоге никуда его не привёл, а сегодняшнее утро только усугубило ситуацию в десятки раз. Немного примеряет с ней лишь то, что с Чуей до сих пор не связались полиция и Юан, от которых, может, будет больше пользы, но ждать с моря погоды — не вариант… — Ты всё ещё компенсируешь. Я не удивлён. Чуя рефлекторно перехватывает палочки иначе — так, чтобы можно было ударить ими точно в горло или подбородок, где ткани мягче всего. Дазай, привалившись плечом к дверному косяку, будто бы и не замечает этого: ленивым, немного сонным взглядом осматривает спальню и возвращает взгляд на кровать. — Я про размер постели. На ней может поместиться четыре Чуи — или два взрослых человека нормального роста. — Обескровленным мумиям слова не давали, — Чуя опускает руку и разжимает хватку на палочках. — Всё сожрал? — Мг. Было сложно, но я справился, — Дазай, не спросив разрешения, проходит в комнату и садится на край кровати. Он почёсывает ногтями свежие бинты и добавляет: — Как-то раз я нарисовал Чую в виде слизняка в шляпке и парике, получилось очень мило! А он обиделся и целую неделю потом кормил меня только овощами. — Ты серьёзно не видишь, в чём тут проблема? — Но слизняки хорошие! — Дазай всплёскивает руками. — Они едят и перерабатывают всякие листики-травки, чтобы сделать из них компост для почвы. Тем более я нарисовал тому слизню очень красивые глаза. «Этот хуесос ещё и рисует…» Может, стоит попросить его изобразить что-нибудь из своего прошлого? Чуя почти решается на это предложение, но осекается, увидев, как Дазай снова принимается чесать запястья. — Хватит ковырять руки, они от этого быстрее не заживут. — Зажи… Ах. Точно. Теперь не заживут, ты прав. Между ними вновь повисает тишина. Дазай, кажется, познав очередной дзен, смотрит на свои предплечья и шевелит пальцами, которые плохо слушаются после того, что он сотворил с ладонью. Чуя же переводит взгляд на окно, которое оставил открытым. Может, всё дело в Дазае и в том, что он творит, но невольно вспоминаются моменты из прошлого. Говорят, что тягости жизни гораздо легче переживать с кем-то, нежели одному, но насколько же проще стало, когда из жизни Чуи исчезли «Овцы». Да, он по-своему заботился о них, оберегал, однако это было так… странно. Они не то чтобы пользовались им, скорее, просто верили, что Чуя справится с любой проблемой, и он правда справлялся, а ещё многие из них были неплохими ребятами. С тем же Ширасэ было комфортно лазать по крышам низких домиков и потом курить, лёжа на холодной шершавой поверхности и глядя в бесконечное небо. Юан всегда выхаживала Чую, когда он возвращался с неудачных вылазок, и однажды умудрилась найти на его день рождения бутылку действительно хорошего вина, с которого началось увлечение Чуи этим напитком. Некоторые «Овцы» предлагали ему поиграть в карты, кто-то вызывался вместе патрулировать по ночам улицы, чтобы никто не смог застигнуть их всех врасплох. В общем-то, по всем признакам, у Чуи были друзья. Он тогда не задумывался, почему ему в целом было плевать. Так же он и не особенно расстроился, когда всё пошло прахом, — просто приучился снова жить одиночкой. И ведь хорошо жил, ни в чём не сомневался и не нуждался, а то, что приходится постоянно пить Аддералл, ну… Не первая зависимость Чуи, наверное, и не последняя. С появлением Дазая всё перевернулось с ног на голову: чуть больше суток прошло, а по ощущениям — месяцы. Чужое безумие заполняет пространство, давит на предметы вокруг, заставляет стены квартиры сжиматься и делает её неправдоподобно маленькой. Дазай почти ничего здесь не трогает, но его присутствие оставляет отпечатки на всём вокруг и, главное, на самом Чуе. Как же давно он не чувствовал себя настолько злым. До зубовного скрежета хочется навредить, схватить за плечи, потрясти, дать пощёчину. Плевать, что с рукой Чуи это сложно: он воспользуется чем-нибудь подручным или просто укусит чужое запястье так, чтобы все раны открылись разом и снова залили кровью пол кухни. «Забыл принять таблетки?» — Пойдём в гостиную, — прочистив горло, говорит Чуя и захлопывает ноутбук. — Телек, что ли, посмотрим. Задумывается ли Дазай о том, что вокруг ничего не происходит? Что Чуя никуда не стремится, не предлагает выбираться на улицу, не ищет новое дело? Видимо, нет. Его несёт по течению, он снова улыбается своим мыслям. Бесячая дрянь. В гостиной Чуя закуривает и бросает Дазаю пульт — пусть сам выберет что-нибудь, может, хоть это заставит его выдать ещё хоть толику информации. Когда Дазай так и не включает телевизор, Чуя отнимает сигарету от губ и приподнимает брови. — Забыл, как кнопки жать? — Я и не знал, — Дазай пожимает плечами, вертя в ладонях пульт. — У нас дома не было телевизора. Было радио, но я его разбил — современная музыка порой такая тошнотворная. — И когда ты его разбил? — М-м-м… Где-то в тридцатых годах, кажется. Мне не нравился Гунка. «Гунка, значит…» Гунка действительно появился немногим раньше начала Второй Мировой, но это только подтверждает, что Дазай неплохо знает историю. Интересно другое: «Дома не было телевизора». Дазая ограждали от техники, чтобы он не имел связи с внешним миром? Нет, он же в последние несколько месяцев выходил из дома, чтобы убивать, и его никто не ограничивал. Либо его ебанутая семья уже отправилась в мир иной и Дазай просто продолжал их дело, заодно знакомясь с окружающим миром через магазины техники, продуктовые, бутики одежды, либо… Хреново. Вроде и складно, а вроде и чушь какая-то. Чуя моргает и снова затягивается, когда телевизор всё-таки включается. — Ты ж сказал, что не умеешь. — Да-а-а, большая красная кнопка с символом включения — так сложно догадаться, — Дазай оборачивается, кривя губы в ироничной усмешке. — Вот тебе, Чуя, точно не стоит считать идиотом меня. Они попадают на какой-то спортивный канал. Бодрые пловчихи с широкими плечами и шапочками, делающими их головы пугающе маленькими, исполняют танец в воде: машут руками, ныряют, показывая на поверхности длинные сильные ноги. Чуя с неудовольствием смотрит на свою шину: как же это неудобно и опасно. Дазай, напротив, больно заинтересовывается происходящим на экране, почти лицом к нему прилипает, а потом вдруг начинает нести бессвязную чушь. Не как во время приступа, нет, но он разом вываливает такое количество мыслей, что это просто дико. — Меня в детстве пытались научить плавать, но я тонул, как бревно — иногда даже нарочно, было забавно! Все думали, что я утопился. — На дне моря лежит столько всего, Чуя, ты бы знал. Я как-то раз взял лодку у одного рыбака и поплыл туда, где поглубже, чтобы проверить, смогу ли умереть. Привязал к шее камень и спрыгнул с ним в воду, почти два часа на дне провёл, пока не надоело. Хорошо, что взял с собой на всякий случай нож, чтобы перерезать верёвку. Зато увидел там какие-то затонувшие ящики и, кажется, пару истлевших тел. — Ты знаешь, что человек может отравиться водой? В пустыне часто умирают не от обезвоживания: путник находит источник, начинает пить и не может остановиться, пока не теряет сознание от переизбытка. Дазай всё продолжает и продолжает говорить, даже когда Чуя уходит в туалет, потом — за кофе и пепельницей, потому что стоящая в гостиной переполнилась, затем — чтобы всё-таки вытрясти на ладонь две таблетки Аддералла и запить их всё тем же кофе. Он чувствует себя физически больным, будто поднялась температура. От количества информации натурально пухнет мозг, который неистово старается всё обработать, выцепить что-нибудь полезное. Дазай пытался утопиться — неважно. Дазая учили плавать в детстве — неважно. Дазай видел тела на дне моря — неважно. Люди умирают от отравления водой — неплохо, может пригодиться потом, но сейчас это неважно. «Заебал…» Чуя не говорит ни слова и сам переключает канал, чтобы убрать пловчих, которые спровоцировали у Дазая разлив сознания. Вместо них на экране теперь историческая передача о египетских захоронениях. На фоне каирских пирамид вещает щуплый мужчина с выжженными солнцем волосами. — …мификация — не просто победа над смертью. Это попытка остаться — хоть на мгновение — в вечности. В Древнем Египте мумификация была ключом к вечной жизни. Жрецы обрабатывали тело натроном, заворачивали в льняные повязки и верили, что душа сможет вернуться в сохранённый дом. Но подобные обряды существовали и в других уголках мира. В Перу вождей мумифицировали, усаживая их, словно живых хранителей рода. А в Японии монахи пытались достичь бессмертия, высушивая своё тело при жизни — в страшном и священном ритуале… — Как печально. Забыв, что собирался подпалить сигарету, Чуя убирает палец с кнопки пульта. — Что «печально»? Дазай, успевший растерять свой запал, пожимает плечами. Сдвинувшись наконец с места, он ползёт обратно в облюбованное кресло и устраивается в нём с ногами, укладывает себе на колени блокнот и раскрывает его. — Мумификация, — говорит он уже намного тише и спокойнее, так, как будто диктует себе под нос то, что собрался писать. И он действительно берётся за ручку. — Достижение бессмертия. Что бы Чуя сделал, если бы стал бессмертным? Хочется рефлекторно ответить какой-нибудь едкой колкостью, но Чуя себя останавливает. Ладно, он может играть в эту игру: ответить на вопрос Дазая — значит, иметь возможность задать свой. Бессмертие… Глупость полная. Чуя и так не в большом восторге от жизни, а растягивать её до сотен лет просто незачем. Рано или поздно Мори всё-таки решит, что от него больше проблем, чем пользы, — это неизбежно. Будь Чуя бессмертным, на нём бы ставили эксперименты или бросили бы в какую-нибудь тюрьму. А так есть вариант, что он отойдёт от «официальных» дел и займётся, так сказать, индивидуальным предпринимательством. Какое-то время Чуя будет продолжать свои эксперименты над людьми, чтобы потом… Ну, умереть? Вполне логично и закономерно. — Ничего, — наконец отвечает Чуя задумчиво и стряхивает пепел с сигареты. — Не знаю. Наверное, проверил бы, насколько далеко это бессмертие распространяется. Типа, можно ли меня убить, если расчленить? Или… — Нельзя, — вдруг перебивает его Дазай. — Оторванная конечность разложится и сгниёт, новая отрастёт на том же месте, останется только шрам. — Ты спросил, что бы сделал я. А я не просил тебя давать комментарии, — раздражённо затянувшись, Чуя откидывает голову на спинку дивана. — Короче, рано или поздно мне бы стало паршиво, так что я бы попытался найти способ стать смертным и покончить со всем этим. Дазай правда затыкается. Какое-то время тишина в гостиной разбавляется шумным сигаретным дыханием Чуи и бормотанием диктора из Каира. Потом к ним примешивается странный всхлипывающий звук. На секунду Чуя успевает решить, что Дазай, падаль такая, снова решил впасть в меланхолию и разрыдаться невесть от чего, но тот вдруг громко хохочет. — Ох, Чуя! Милый мой, глупый Чуя, ты так очаровательно наивен! — хрюкнув от смеха, Дазай сипло откашливается и продолжает уже ровнее: — Найти способ стать смертным, скажешь тоже… А их нет, понимаешь? Просто не существует. Мне просто повезло, что появился… ты. Что каким-то волшебным образом ты смог пронести через столетие «божественное благословение», чтоб его. Но это случайность, а я пытался искать варианты, и ни один не подошёл. Ты бы застрял так же, как и я, в этом скучном мире, в котором нет никого, кто мог бы понять, через что ты проходишь. Он, захлебнувшись словами, вздыхает. Вертит в пальцах ручку, примеряется кончиком к странице в блокноте и начинает что-то чёркать. Не писать — кажется, Дазай рисует. — Мумификация — худшее, что можно сделать с человеком, — говорит он, тихонько посмеиваясь. — Они стремятся к «вечной жизни», чтобы что? Познать вселенную, обзавестись знаниями? Рано или поздно они станут бессмысленными. Понимаешь, Чуя, вся загвоздка в том, что твоя вечность не играет никакой роли для мира вокруг. Ты можешь выучить все существующие языки, побывать во всех странах, переплыть океан, получить хоть триста Нобелевских премий, найти лекарство от рака — и что потом? У тебя будут деньги, которые перестанут иметь значение: ты и так попробовал всё. У тебя будут поклонники, которых ты переживёшь. У тебя будут враги, которые каждый раз будут пытаться убить тебя самыми разными способами. Ты будешь буквально богом на Земле, но… зачем? Зачем это, если мир будет точно таким же, каким ты знаешь его сейчас? — Знаешь ли, лекарство от рака уж точно бы всё изменило. — Не-е-ет, Чуя, нет, не изменило бы оно ничего, — Дазай поднимает взгляд и смотрит на Чую со странной улыбкой. — Люди всё так же будут умирать и убивать других людей. Всё так же будут существовать корпорации с миллиардами и бедные африканские детишки. Всё так же будут преследовать непохожих и устанавливать стандарты, по которым нужно жить, иначе ты просто не впишешься в общество. Ты и твоё бессмертие — ничто для этой вселенной. А для тебя самого — это худший кошмар. Снова опустив голову и сосредоточившись на блокноте, Дазай заканчивает ещё тише: — Смерть — единственное, что даёт твоей жизни хоть какой-то смысл. Проблема только в одном, Чуя. Это работает, когда ты говоришь про себя самого. И никогда — если говоришь о человеке, который тебе дорог. Вот там — да. Там начинаются заигрывания с разумом. Мы боимся не смерти близких — мы боимся остаться без них. После этого он наконец замолкает, полностью погрузившись в рисование. Чуя смотрит на подрагивающие руки: Дазай рисует левой, потому что не может держать ручку в правой. Амбидекстер, значит, большая редкость… Есть в случившемся нечто непривычное. Не рассуждения Дазая, нет — он озвучил совершенно банальные вещи. До таких мыслей рано или поздно доходит любой человек. Когда-то давно Юан сказала, что то, что мужчины понимают к тридцати годам, девочки уже давно обсудили с подружками в тринадцать лет на «ночёвках». Да и в целом это не новшество — люди, страдающие всякими отклонениями и начинающие говорить о высшем смысле, ценности жизни и всём таком прочем. Непривычно другое: то, как именно Дазай говорит. Посмеявшись, покривив губы, поскакав в интонациях, но при этом совершенно спокойно. Так люди с болезнями в терминальной стадии рассказывают о своих отказывающих органах — констатируя факты, которые никто, кроме них, не поймёт, потому что не проходил через подобное. Почему-то Чуя вспоминает историю, которую узнал из документального фильма о Титанике. Музыканты на борту корабля, поняв, что живыми им с тонущего судна не выбраться, играли «Ближе, Господи, к тебе» до тех пор, пока вода не хлынула в зал. Это принятие неизбежности — то, что буквально излучает сейчас Дазай. И хуже всего то, что Чуя испытывает к этому какие-то совершенно отвратительные чувства. Липко, неприятно, вязко и холодно, ощущение, словно по венам ползёт изморозь. Так раньше не бывало. Ему это всё не нравится. «Надо заканчивать с ним как можно скорее». Какое-то время они оба молчат. После того, как Аддералл начинает действовать, на Чую снисходят почти буддистское спокойствие и рациональность. Он гонит от себя непонятное чувство, которое остаётся дискомфортом где-то в груди, и щёлкает пультом. Передача о рыбалке, кулинарное шоу, сериал о подростках со сверхспособностями, американский фильм о монстре в космосе. Попадается выпуск новостей, к которому Чуя прислушивается с лёгким интересом: а вдруг что-нибудь важное? Хочется уже как-то замять вопрос с Дазаем и поискать себе новое дело. Не то чтобы маньяков по Японии было как грязи, но всегда можно отправиться в какую-нибудь глушь и покопаться в истории здешних мест или сделать запрос на «висяки» полиции. Чуя косит взгляд: Дазай, ушедший с головой в свои каракули, выглядит вполне сносно. У него по-прежнему дрожат конечности, но он не проявляет ни единого признака помешательства. «А вдруг всё-таки играл так хорошо…» Проверять не хочется: если спровоцировать приступ, можно снова нарваться на загребущие лапти, от которых сложно будет уберегать руку в шине. Но боже, эта пародия на человека с каждой минутой заставляет Чую всё больше поверить в то, что он сможет просто взять и застрелить Дазая. Быстро, точно, без лишних разговоров, и да чёрт с ними — с воспоминаниями о ночи в особняке. Было и было. Не первый раз Чуе забывать время, проведённое в «большом и страшном доме». — Ты так пристально на меня смотришь. Нравлюсь? — голос Дазая резко вырывает Чую из размышлений, и он спешно переводит взгляд, но уже поздно. — Да ладно тебе, Чуя. Мне это льстит. — Счастье-то какое. — Хочешь поговорить о чём-нибудь? — отложив блокнот на подлокотник, Дазай подаётся вперёд. Его лицо — светлое и почти совершенно не подозрительное — озаряет улыбка. — Я вижу, что хочешь. «Видит он, блять». Конечно, Чуя хочет, но вряд ли Дазаю понравится тема их беседы. Может, стоит попробовать пойти другим путём. — Ты упомянул вчера Арахабаки, — говорит Чуя и тут же замечает, как дёрнулось чужое веко. — Я решил поискать в сети информацию о нём. Пишут, что он, в первую очередь, защищает дороги. — А… Ну да, и женщинам беременность облегчает, и на хорошую учёбу благословляет, — Дазай кривится и качает головой. — Глупости пишут, Чуя, Арахабаки — та ещё сволочь. Может, людям просто удобно не думать об этом и приписывать ему всякие добрые дела, но хорошего в нём столько же, сколько в паршивой собаке. — Поясни. — Да нечего особенно пояснять. На божество он похож меньше всего, можешь мне поверить. Скорее, на мерзкого беса, которому только дай повод испортить кому-нибудь жизнь. Не знаю, почему я попался именно ему, но эта тварь не оставляет права на искупление. — Что-то мне это напоминает, — бормочет Чуя, но Дазай либо не слышит, либо отказывается воспринимать укол в свой адрес. Вместо этого он говорит: — Не забивай свою прелестную голову глупостями об Арахабаки, он нам больше не помешает. «Да сколько же можно…» — Тц, — Чуя не сдерживается, цыкает языком. — Допустим. А к религии ты в целом как относишься? Проблема ли в том, что ему в принципе надоедает вести бесполезные беседы, или в общей нервотрёпке, но Чуя совершает ошибку, которую обычно бы себе не позволил. Он начинает давить — а это всегда провальный путь, если говоришь с психами. Реакция Дазая мгновенна. Сперва его улыбчивое лицо тускнеет, потом прищуриваются карие глаза. Цепкий пронзительный взгляд сосредотачивается на Чуе. — Сам-то как думаешь? — медленно произносит Дазай, скребя подушечками пальцев по подлокотникам. — Боги, мико, вся это храмовая пляска во имя спасения души — если бы я мог ненавидеть всё это хоть чуточку больше, подорвал бы какого-нибудь прихожанина. Кстати! Был один. Я его повесил. — Очарова… — Чуя, — то, как Дазай произносит его имя, не сравнить ни с чем. Отрывисто и резко, будто стреляет из пистолета. — Это не самая лучшая тема для разговора. «Кто бы сомневался!» — Ладно. Поговорим о твоих убийствах? — Или о твоих? — Мои дела — это работа, — Чуя сцепляет зубы, понижая голос до угрожающего шёпота. — Ты к ней не имеешь никакого отношения. И если тебя это бесит, то это только твои проблемы, Дазай. Я задаю вопрос: ты убивал один? Или тебе кто-то помогал? Только рассосавшийся по организму амфетамин не даёт ему сорваться. Куда-то пропал привычный самоконтроль, умение вести, чёрт возьми, переговоры и допросы. Вид Дазая, его голос, его запах, его движения — всё это вызывает у Чуи такой спектр эмоций, что это просто вымораживает. Если Дазай сейчас свалится в приступ, Чуя за себя не ручается. Но приступа так и не происходит. Дазай сидит с абсолютно непроницаемым лицом, с ухмылкой, застывшей на его губах и похожей на разрез, которую сделал неумелый хирург. После раздаётся смешок, точно такой же, как вчера, когда Чуя не пустил Дазая в ванную. Воздух просто звенит от угрозы. — Чуя не верит мне. Как печально. Кажется, я не слишком убедителен в своей любви. Вдох. Выдох. Дазай не моргает. — Может, мне стоит… доказать свои чувства? Это поразительно. То, что эмоции Чуи, будучи притуплёнными Аддераллом, всё равно пытаются в этот момент найти выход. Хочется быстро нащупать нож под диванной подушкой и швырнуть издалека, целясь в чужую грудную клетку. Хочется рявкнуть «не смей приближаться!», потому что это именно то, что Дазай собирается сделать. Всё в его виде напоминает хищника, болеющего бешенством, а укусы бешеных животных практически наверняка приведут к смерти. Чуей движет не страх, это что-то другое, что-то на совершенно ином уровне. Будто вот-вот произойдёт непоправимое, и ему самому придётся играть музыку на тонущем лайнере, потому что другого варианта уже не будет. Наваждение спадает так же быстро, как и появилось. Дазай всё-таки медленно моргает, вздыхает и вновь откидывается на спинку кресла. — Шучу, — говорит он уже без тени улыбки и подбирает подаренный блокнот. — Зачем мне что-то доказывать, ты ведь и сам всё знаешь. Правда, детектив Накахара Чуя? «О… Назвал по фамилии…» После произошедшего оставаться в гостиной невыносимо. Чуя, не объяснившись, уходит в спальню и прикрывает за собой дверь, оставляя Дазая дальше развлекаться с ручкой и бумагой. В комнате темно и прохладно — а давно вообще наступила ночь? Они что, весь день просидели перед телевизором? Дазай назвал его по фамилии. Конечно, он её знает — хоть Чуя и не назывался вслух, это наверняка результаты слежки в последние месяцы. Забавно другое: он, очевидно, более чем в себе, раз не сказал «Кашимура». Дазай правда просто искусно играет? Если да, то зачем? Он догадался, что Чуя копает под него, и теперь ждёт чего-то? Хочет усыпить бдительность? Он тайком роется в делах самого Чуи в ответ? Ещё один маньяк-охотник-на-маньяков? Или это всё-таки не игра и Дазай действительно просто наглухо отбитый убийца-сталкер, помешанный на самом Чуе? Хорошо — ладно, ничего хорошего, это проблема, может, он вовсе не связан со смертями прошлых лет, но он должен знать хоть что-то, и он сам утверждает, что в курсе произошедшего, и он зачем-то пытался притворяться той ночью, и… «Чёрт…» Двух таблеток не хватает. Это нормальная, привычная доза, когда всё более-менее в порядке, но её недостаточно, когда начинает происходить такая кромешная срань. «Хорошее оправдание твоей наркозависимости, Чуя-кун». — Заткнитесь, Мори-сан… «Начинаешь говорить сам с собой?» Нехорошо. Нужно прийти в себя и вспомнить, зачем всё это. Дазая можно убить в любой момент, просто забить и на расследование, и на исчезнувшие воспоминания, вообще на всё. «Ты уже думал об этом недавно, почему тогда он до сих пор жив?» Почему… Потому что это обязанность, долг, который Чуя сам себе придумал и решил, что должен его исполнить во что бы то ни стало. Потому что он должен понять, что произошло с ним самим, почему всё больше не так, как у нормальных людей. Потому что нужно хоть раз ещё… Хоть раз почувствовать, что… Тише. Тише. Всё нормально, всё под контролем. Он пережил «Приют». Он пережил Кюсю. И Дазай не идёт ни в какое сравнение с тем, через что Чуя уже прошёл. К сожалению, Аддералл остался на кухне, а идти туда нет ни сил, ни желания. Чуя глубоко дышит, потирает ноющие виски. Снова начинает стучать в затылке — последствия сотрясения ведь никуда не делись. Хорошо, что не кружится голова и не тошнит. Плохо, что думать больше не получается. Единственное, что Чуя может сейчас сделать, — это прийти в себя. Когда мыслительный поток восстановится, тогда стоит связаться с шефом Миурой и Юан. После — сделать выводы и принять решение. «Зачем ждать так долго? Что бы они ни сказали, ты убьёшь Дазая, так к чему тянуть?» «Сделай это сейчас и успокойся наконец…» «Ты боишься?» «Или не хочешь, потому что он сделал с тобой то, чего ты так хотел?..» Чуя мотает головой и сцепляет зубы. Чёртовы голоса в голове, не затихают, пока он не упьётся или не нажрётся таблетками до такой степени, что пошевелиться не сможет. Ни то, ни другое он сделать сейчас не может, остаётся только отвлекать себя. Примерно с час Чуя делает это, изо всех сил игнорируя назойливое жужжание в черепе и бессмысленно листая новостные сайты на ноутбуке. Взгляд цепляется за всё подряд: от рекламы скидок на телефоны до результатов дружеского хоккейного матча. Двадцать пять процентов, неплохо. Четыре-ноль, просто разгромный счёт. «От кого ты бежишь?» В Парламенте заявили, что следующие выборы пройдут по другой схеме. Кажется, у Мори проблемы. Только если он не организовал новый «Приют», конечно, тогда да, тогда все в плюсе. «Тебе кажется, что он говорит правду?» Фильм Такеши Китано выиграл очередную награду на кинофестивале. Может, стоит попробовать сходить как-нибудь в кинотеатр? Ночной сеанс, попкорн, пиво в бутылке из-под холодного чая — совсем как тогда, в «Овцах». Если совсем тронуться умом, можно даже предложить Юан пойти вместе. «Разве ты не хочешь узнать, кто такой "Кашимура"?» Полиция Нагои ведёт расследо… Раздаётся скрип: это открылась дверь гостиной. Чуя резко захлопывает ноутбук, отставляет его на пол и переворачивается на бок, спиной ко входу. Это совсем по-детски, но он напрочь отказывается вести с Дазаем диалог, пока находится в таком состоянии. Слишком велик шанс напортачить, а после — взбеситься и совершить непоправимое. Лучше пусть Дазай думает, что Чуя уснул: если его «высокие чувства» возьмут верх, он не станет тревожить чужой сон. Шаги в коридоре тихие, но различимые. С негромким щелчком поворачивается дверная ручка, и в спальню проникает луч света. Чуя дышит медленнее, глубже, но глаз не закрывает, глядя, как высокая тень падает на стену перед его взглядом. Дазай стоит, не шевелясь, не говорит ничего. Секунда, две, три, пять, десять — наконец-то он сдвигается с места. Вместо того, чтобы уйти, он прикрывает дверь и погружает спальню в темноту. «Не шевелись, Чуя-кун». Во мраке больше нельзя различить даже очертания предметов. Ближе к окну тьма переходит в тёмно-синие оттенки: сдвинутые к центру шторы пропускают по краям уличный свет. На этих пятнах Чуя сосредотачивает взгляд, чтобы не терять ориентацию в пространстве. Он не хранит оружие в спальне — ему это попросту было не нужно, поэтому придётся полагаться, если что, только на свои силы. Рука в шине лежит на постели — можно сделать вид, что это просто шевеления во сне, и спрятать её дальше под подушку, чтобы смягчить удар. Или, наоборот, не делать этого, чтобы было больше возможности для манёвра. «Не шевелись, Чуя, ты слышишь?» Он слышит и знает, что что-то происходит. Мозгу банально хреново, слишком много всего произошло за два дня, чересчур для организма, и так побитого алкоголем, куревом и наркотиками. Чуя не слаб, но он устал от собственного сознания, которое сходит с ума от звуков шагов по комнате. Дазай всё так же молчит, но лучше бы он говорил хоть что-то. Его немое приближение — как затишье перед бурей. Чуя чувствует, как матрац проминается под чужим весом, слышит его тихий скрип. И с трудом заставляет себя дышать прямо и ровно, как раньше, когда холодная ладонь обнимает его вокруг груди. «Не дёргайся, малыш…» Чёрт. Затылку становится тепло, волосы шевелят бесшумные выдохи. Спину греет прижавшейся грудной клеткой, в которой ровно стучит чужое сердце. Сердце Чуи же потихоньку начинает биться быстрее, и это очень-очень плохо. Пальцы, которые лежат прямо поверх его рёбер, не могут не чувствовать правды. «Ты ведь не спишь, я знаю…» Тёмно-синие пятна высвечиваются, переплывают в иссиня-фиолетовый, потом — в красный. У Чуи никогда не было красных штор, он ненавидит их, как и красное постельное бельё, и витые металлические изголовья у кроватей, и руку на своей груди, и дыхание в затылок, и ощущение, как в поясницу упираются горячие бёдра. Пахнет пылью и железом. «Давай же, будь хорошим мальчиком…» Чуя кусает нижнюю губу так сильно, чтобы пошла кровь, и давит сломанной рукой на постель, пока её не простреливает острой болью. Шёпот в голове растворяется, утекает вонючей смолой обратно, куда-то очень глубоко. Пропадает и красный свет, стены снова становятся синими и чёрными. Рука принадлежит Дазаю, это он сжимает Чую в странных полуобъятиях. Спереди в брюках у него всё ровно и спокойно — хорошо. Он не делает никаких резких движений, не пытается прикоснуться с поцелуем, не лезет ладонью Чуе под домашнюю футболку — прекрасно. Он молчит — тоже нормально. Этого и ноющей боли в собственных предплечье и губе достаточно, чтобы оставаться в почти здравом уме. Засыпать ни в коем случае нельзя, так что Чуя не пытается считать овец или тупых Дазаев, прыгающих через заборчик с колючей проволокой. Вместо этого он цепляется за воспоминания о прошлых делах, чтобы напомнить себе: из любой задницы есть выход. Однажды Чуя столкнулся с парой психов: он — спятивший мужик, которого ребёнком насильно забрали из семьи и передали в другую, где его домогалась приёмная мать; она — бывшая проститутка, попавшая в бордель далеко не по собственному желанию. Таким людям положено длительное лечение за счёт государства и хорошие психотерапевты, но жизнь выплюнула обоих на обочину и свела друг с другом. А потом отправила к ним навстречу несчастных девушек. Парочка не стала искать себе работу, зато активно предлагала её беженкам, застрявшим в Японии туристкам и сиротам вроде «Овец». Клюнувшие на приманку леди оказывались на столе — в буквальном смысле: части тел, которые были вкуснее «свежими», готовились сразу и подавались к обеду, остальные могли неделями храниться в морозильнике. То, что не съедалось и не годилось в пищу, парочка заливала бетоном и выбрасывала на ближайшей помойке. Обычно Чуя убивал всех теми же способами, которыми они лишали жизни своих жертв. Разумеется, он не стал есть человечину: это было чересчур даже для него. Но вот расчленить и расфасовать по пакетам — другое дело. Интернет ещё потом долго шумел обсуждениями произошедшего, когда полиция нашла останки парочки. Особенно интересно было читать местные анонимные форумы: Чуя увидел столько теорий о себе, что мог бы написать целую книгу о человеческой глупости. Не всегда маньяками были безумцы. Иногда ими оказывались вполне себе здравомыслящие люди, вроде банды подростков, которые промышляли охотой на стариков ради денег. — Признаться, я удивлён, — сказал как-то Мори, когда Чуя поделился результатом этого дела. — Мне казалось, что твоя история с теми… «Овцами», да? Что она не позволит тебе поднять руку на детей. — Вас что-то способно удивлять? Охотно верю. — Ну, не ёрничай, Чуя-кун. Я тут пытаюсь выразить восхищение и беспокойство за твой рассудок. Прими это как мужчина. — Тогда Вы тоже примите как мужчина то, что мне Ваше беспокойство в хуй не впилось. Со всем уважением, Мори-сан. — Эх… — Мори на том конце связи вздохнул, но в его следующих словах Чуя услышал улыбку: — Воспитываешь тебя, воспитываешь, а толку всё никакого. Надеюсь, в твоей жизни однажды появится человек, который сможет обуздать твой буйный нрав. Человека не появилось, а Чуя так до сих пор и не может понять, действительно ли Мори волнуется о нём или это было для красного словца. Он никогда не выражал, прости господи, отеческой любви, но и полным мудаком по отношению к Чуе не был. Во всяком случае, не нарочно. По ощущениям проходит около полутора часов, когда Чуя распознаёт, что дыхание за его спиной замедлилось и углубилось. Рука Дазая, которую тот по-прежнему держит на чужой груди, понемногу ослабевает и сползает ниже. Просто чтобы не искушать судьбу Чуя ждёт ещё немного, а потом осторожно и медленно выворачивается из объятий. Пусть ростом он и не особо вышел, зато это хорошо сказалось на ловкости, так что в итоге получается беззвучно сползти с кровати на пол и подложить вместо себя подушку, в которую Дазай тут же вцепляется мёртвой хваткой. — Больной… — одними губами произносит Чуя и, не издав ни звука, выскальзывает из спальни. Вот теперь можно выдохнуть. Не шуметь лишний раз, но и не задерживать дыхание в предчувствии беды. Оставленный на кухне Аддералл приходится кстати, а ещё у Чуи выходит сварить себе чашку кофе — ночь будет долгой. Он обязательно выспится когда-нибудь потом — например, когда не будет соседствовать с душевнобольным извращенцем, — но сейчас придётся потерпеть. Не впервой. На нижней полке комода за запасными полотенцами и прочим барахлом стоит небольшая коробка. Чуя достаёт её, берёт из кейса пустой револьвер и загоняет в барабан все семь патронов. В коробке остаётся ещё столько же, на последний полный заряд. Нужно будет поискать в Такаяме подпольных оружейников или просто свалить из этой дыры в город побольше, чтобы затариться. Прокручивая барабан, Чуя переводит взгляд. В тусклом свете торшера, который он включил вместо люстры, гостиная выглядит… тревожно. Спустя время, когда кофе и третья таблетка за день начинают действовать, Чуя вспоминает, что может поискать блокнот. Он даже ненадолго воодушевляется от этой идеи, но быстро сдувается, когда не находит вещицу ни в кресле, ни под ним, ни где-то ещё. Видимо, Дазай — умный сукин сын — спрятал его за пазухой, когда шёл в спальню, но зачем? Всё-таки написал что-то, что может его выдать? Он бы пришёлся сейчас очень кстати, на самом деле, но за неимением лучшего Чуя пишет заметки в телефоне: «Арахабаки — религиозная хуйня, стоит проверить храм?» «Акутагава Рюноске — Юан может найти?» «Семья — нет телевизора и Интернета, ограничения?» Хуже всего то, что единственная и основная теория Чуи об этой самой семье так до сих пор и не подтвердилась. Опять же, если Дазай — такой умелый притворщик, то он вполне мог и не выдать себя. Если нет — то должен был проговориться хоть где-то, упомянуть мамулю-папулю-тётку, кого-нибудь, кто сделал его таким отшибленным. — «Мумификация», — пишет Чуя и останавливается, занеся пальцы над кнопками. Нельзя давать этим бредням залезть себе в мозг, но, чёрт, когда Чуя готов признать что-то, он признаёт: Дазай говорил слишком… откровенно. Искренне. Его шизовые приступы не вызывают никакого доверия, а сегодняшние угрозы намекают на то, что он может лгать. Однако весь тот монолог о бессмертии — может, проклятий и не существует, но Дазай однозначно «проклят». Чуя отставляет уже остывший кофе, включает телевизор без звука: просто чтобы лежать и смотреть на движущиеся картинки. Тело требует отдыха, пазл всё никак не складывается, завтра должны сообщить о результатах расследования в особняке — тогда, может, дело и сдвинется с мёртвой точки. Сейчас остаётся только ждать, вот он и ждёт, глядя, как актёры на экране немо открывают рты. Так проходит час, за ним второй, третий… Со стороны спальни не раздаётся никакого шума — один раз, крадясь в туалет, Чуя останавливается и прислушивается. Что это вообще была за штука с объятиями? Дазай, пока был в гостиной, нафантазировал себе своего «мужа»? Или он из тех, кто любит пожамкаться в постели? «Не думай про это!» — приказывает себе Чуя, но уже ничего не может поделать — у него всегда была очень бурная фантазия. Дазай не похож на человека, который прямо-таки фанатеет от секса. Более того — на евнуха он смахивает гораздо больше, ну или просто на импотента. Несмотря на симпатичную рожу и обольстительные нотки в голосе, вряд ли он соблазняет нарочно. Это просто… он. Дазай не чурается прикосновений: сомнительно, что он сталкивался с сексуальным насилием в прошлом, хотя всё возможно. Наверное, у него правда были весьма неплохие отношения с «Чуей», просто где-то что-то пошло не так. «Надо же было так проебаться в жизни… С такими данными — и больной на всю кукуху». Мысли о предполагаемом любовнике Дазая закономерно возвращают Чую в русло теорий и догадок. Он почти решается позвонить Юан, но передумывает. Вряд ли она будет в восторге от ещё одного ночного разговора. Не то чтобы её мнение прямо-таки волновало Чую, но ему банально не хочется выслушивать претензии: день и так был паршивым. Ближе к утру мнимое спокойствие превращается в нервное ожидание. Чего Чуя именно ждёт, непонятно даже ему самому: полиция может позвонить и ближе к вечеру. Но он всё равно не может ничего с собой поделать. Действие последней принятой таблетки медленно прекращается, накатывает усталость и снова начинает биться быстрее сердце. Ноет в висках, затылке и руке, в довесок чешется изнанка ладони. Дазай так и не проснулся, и Чуя невольно задумывается о том, чтобы зайти в спальню и… просто всё закончить. Он постоянно возвращается к этой идее и с каждым разом её всё сложнее от себя гнать. Никто ничего не узнает, сам Чуя вряд ли забудет Дазая, но, по крайней мере, сможет спокойно продолжать заниматься своими делами. Может, однажды он опять окажется в Такаяме и тогда сам влезет в то, что останется к тому времени от дома Кашимуры, или навестит храм Арахабаки, или наведается к Нагисе Яме, если та ещё будет коптить небо. Чуя отщёлкивает барабан револьвера и покручивает его с тихим хрустящим звуком. У Дазая не было какого-то конкретного метода убийства, так что можно… просто застрелить, наверное. Не здесь, конечно, — вывезти придурка за город под видом романтической прогулки на рассвете и… Карие глаза расширяются в лёгком изумлении, но в них нет никакого испуга. Дазай покачивается с мыска на пятку, смотрит не на дуло пистолета, а прямо на Чую. Наклонив голову, он тихо смеётся. — Вот так просто? Хотя я и не ожидал от тебя большего, Чуя. Нет. Перерезать горло во сне. Потом придётся сразу постирать постельное, пока кровь не высохла, и обязательно проверить матрац: если он испачкается, будет немного сложнее. Пока город ещё дремлет, труп получится вывезти на ту же свалку, приплатить сторожу, чтобы разрешил воспользоваться промышленным мусоросжигателем. После… Тихие вдохи и выдохи прекращаются. Дазай медленно поворачивается с бока на спину, вяло и сонно смотрит на собственное отражение в лезвии и улыбается краем тонких губ. — Как банально и трусливо… Тоже нет. Скормить ему конскую дозу снотворного — тихо, безопасно, даже в чём-то гуманно, что не похоже на Чую, но и случай так-то исключительный. Псих и не заметит, как уснул мёртвым сном. Затем… Тёмные волосы спадают на лицо и подлокотник дивана. Шевелятся длинные тонкие пальцы, скребущие по обивке и рисующие на ней какие-то непонятные символы. Дазай опускает дрожащие ресницы. — Всё-таки отравил… Настолько нет идей, что ты решил… воспользоваться… моей? — Не ты придумал подсыпать всякое в еду и воду. — Не я… И не Чуя придумал… как бежать… от прав… Телефон на столе резко начинает вибрировать, и Чуя подрывается, осоловело моргая. Кажется, он всё-таки умудрился задремать, но дрожь ползущего по столе мобильника вырывает его из липкого сна. — Слушаю?.. — тихо прокашлявшись, бормочет он, даже не посмотрев, кто звонит. — Накахара, прости за ранний звонок, — весь морок мгновенно слетает с Чуи, когда шеф Миура на том конце связи скрипит и шуршит чем-то. — Если состояние позволяет, можешь приехать в участок прямо сейчас? Нужно обсудить… — Буду через полчаса. Вся свежая одежда лежит в шкафу в спальне, поэтому Чуя натягивает плащ прямо поверх футболки и домашних штанов. Плевать на дресс-код — по ощущениям, он сейчас может хоть по небу пролететь, лишь бы добраться до Миуры как можно скорее. С собой он берёт только револьвер и мобильник, оставляя кейс на полу в прихожей, — писать Дазаю записку не на чем и некогда, так что пусть хоть это станет своеобразным знаком ждать и никуда не дёргаться. Он почти слетает с лестницы от головокружения, зацепляется ногой у самой машины и больно врезается в неё бедром. Резкие, почти истеричные движения получаются такими сами по себе — единственное, на что Чуя готов потратить остатки нервов, так это на вождение по правилам ПДД, чтобы не нажить проблем. Улицы Такаямы пустые и тихие, только дворники и дорожные службы успели выйти на работу. Нужно торопиться, возможно, придётся действовать очень быстро, чтобы не хранить тело рядом с собой до следующей ночи. Чуя не замечает, как начинает негромко посмеиваться. Внутри всё бурлит от едких эмоций, в горле булькает непроглоченной кислой слюной, мелко трясутся ладони, сжатые на руле. Нехорошо, нельзя выходить из себя, нельзя терять самообладание, не сейчас, сперва разобраться со всем, а потом… потом… Что бы ни нашла полиция, это уже прогресс. Пускай это будут трупы из стен, пускай следы чокнутой семейки, пускай ебучее логово убийцы — что угодно лучше, чем бесконечные обрывающиеся нити. Он улыбается дежурному за стойкой, улыбается патрульным, вернувшимся из заезда по городу, улыбается сраному замиокулькасу и сканеру на тумбе в углу, пока идёт к кабинету Миуры. Похуй на то, как это выглядит. Похуй и на то, как шеф окидывает наряд Чуи долгим взглядом, полным сомнений. И совсем-совсем не похуй на то, что Миура говорит сразу после обмена любезностями. — Мы обыскали особняк сверху-донизу. Там ничего нет. — Как… В смысле «ничего»? — резко похолодев, шёпотом переспрашивает Чуя. — Вы что, всё это время в клумбе возле дома копались? — Не хами, Накахара, — Миура, выглядящий так, будто его держали в заложниках без куска хлеба, раздражённо трёт глаза. — Ну конечно, там есть дом, угодья эти вокруг, кладбище. Кстати, полностью пустое — мы так и не поняли, зачем тому психу нужно было ставить могилки над ямами без тел, но… «Кладбище пустое… Он вмуровывал трупы в стены под землёй. Раз Миура говорит, что они ничего нашли, значит, они не смогли добраться до подвала… Нужно…» — Накахара, ты слушаешь? — Мг, — медленно кивает Чуя. — Конечно. У меня только один вопрос: а зачем Вы сказали мне приехать сюда? Могли бы и по телефону объяснить, что в доме пусто. — Хотел увидеть, как ты. После всего этого. Ну и бумаги забрать. Как он? Господи, блять, боже, как он?! Он хреново! И дело вовсе не в руке и не в сотрясении, не в чём-либо ещё, просто этот сраный ублюдок Дазай снова каким-то образом испоганил абсолютно всё! — Я… позже завезу документы. Завтра. Нужно кое-что уладить, — сцепив зубы, бормочет Чуя. У него дёргается веко и дрожат губы. — Ладно, — Миура, очевидно, не верит, но ему же лучше, что он не допытывается дальше. — Мы решили оставить возле особняка Кашимуры патрульных и привлечь нескольких следователей из Токио. Если ты решишь уехать, езжай, просто не выключай телефон — может, мы всё же сможем что-то обнаружить, тогда я тебе позвоню. «Следователи, патрульные… Они огораживают дом… Плохо…» — Х-хорошо, — сдавленно отзывается Чуя и криво улыбается через силу. — Извините, у меня голова вообще не работает. Из-за сотрясения. Я пойду? Он не запоминает, что там Миура говорит ему вслед: кажется, что-то про больницу, или про отдых, или про ещё какую-нибудь бесполезную хуйню. Он не слышит, как его окликают полицейские, которые помнят Чую ещё с момента, когда он впервые ступил в этот участок полгода назад. Он не слышит буквально ничего, кроме собственного разума, который орёт так громко, что можно оглохнуть. «Они не дадут тебе прийти туда». «Придётся ждать, пока не закончат». «Месяц, два, полгода?» «Если Дазай узнает, будут проблемы». «Он уже догадывается, он может напасть первым». «Почему ты так уверен, что он ничего тебе не сделает?» «Что теперь будешь делать?» «Убей его сейчас, пока не стало поздно!» «Позвони Юан!» Из всей какофонии Чуя выцепляет последнее, самое важное и нужное сейчас. Он добирается до машины, едва не попав под чужую, отмахивается от сигналящего вслед водителя и забирается в салон. Как только срывается с места, тут же набирает номер Юан и ставит её на громкую связь. От длинных гудков шум в голове усиливается, закладывает уши и кажется, что вот-вот пойдёт кровь из носа. — Чуя?.. Ну хоть не ночью, молодец, ты становишься похож на норма… — Ты что-нибудь нашла на Дазая? Хоть что-нибудь, Юан. Может, дело в его голосе и интонациях, но Юан тут же замолкает. Реши он так говорить с ней в обычное время, обязательно бы выслушал лекцию о том, почему он — мудак, хуебес и вообще отвратительный мужчина, которому ни одна женщина не даст. Но Юан неглупая, она знает его слишком хорошо, она видит разницу. — Вообще-то… ничего, — уже тише отвечает она с отчётливым разочарованием. — Откопала какого-то старикана, но мне кажется, это не тот, кто тебе нужен? Эм… Вот, да. Дазай Осаму, семьдесят восемь лет, живёт в Саппоро. Была жена, но она умерла четыре года назад, детей-внуков у них не было. «Быть такого не может… Имя ненастоящее?..» — Чуя, — услышав, как тяжело он дышит, Юан продолжает: — Я знаю, что ты меня не послушаешь, но… У меня дурное предчувствие. Ты же знаешь: в Японии столько людей живёт с одинаковыми именами и фамилиями, чёрт ногу сломит в базах данных. Но я никогда не видела такого, чтобы по запросу находился один человек, и тот — случайный. Серьёзно, я перекопала полицейские сводки, влезла в… — Это не он. — Я так и думала, — запнувшись, произносит она. — Ты не скажешь мне, кто это, да? — Не… скажу. Не могу. — Хорошо, ладно, я понимаю, но смотри, если у тебя есть ещё какая-то информация, ты только дай мне з… Чуя сбрасывает звонок, выруливая на другую улицу. Он роняет телефон на дно машины и не пытается его подобрать — от этого всё равно уже никакого проку. Он забывает, что собирался попросить Юан пробить Акутагаву Рюноске, но это не последнее, о чём Чуя в принципе забывает сегодня. Чудо, что он доезжает до дома целым и невредимым: перед глазами стоит красный туман. Чудо, что он может держать в руке револьвер: так сильно дрожат руки. Чудо, что он до сих пор может идти: мышцы воют от боли и усталости. Нет, это не чудо. Это решимость. Это цель. Покончить со всем здесь и сейчас. Чтобы больше не думать ни о чём. Чтобы больше не гоняться за призраком. Чтобы больше не слышать голоса в голове, которые напоминают ему, что он так и не вырос из своих восьми лет. Чуя медленно заходит в квартиру. Дверь спальни, находящейся прямо напротив по коридору, открыта. Из гостиной раздаются звуки. Взведя курок, Чуя идёт дальше и останавливается. — …не мог. Ничего. Не мог сделать. Ты сам. Виноват в этом. Виноват. Я думал, что. Получится. Я обещал тебе. Обещал. Себе. Я не хотел. Почему ты заставил. Меня снова пытаться. Я не хотел. Чуя, не хотел. Мне больше не надо. Я больше так. Не могу. Я пытаюсь. Он не слушает. Он не понимает. Я тоже не понимаю. Больше не. Понимаю… Гостиная уже мало напоминает нормальную комнату. Кресло перевёрнуто, рядом с ним лежит торшер с порванным абажуром. Работает телевизор, включённый на случайный канал. Рассыпаны окурки и осколки разбитой пепельницы, чёрные пятна от кофе, оставленном с ночи, покрывают небольшой коврик. А в центре всего этого, упёршись коленями в пол, сидит Дазай. Чуя может видеть только его трясущуюся спину, слышать его бессвязный шёпот, навязанный очередным приступом. Это идеальный момент, очень человечный — избавить от страданий себя и Дазая проще простого. Всего лишь нужно прицелиться в затылок. Чуя задерживает дыхание и прикрывает один глаз, чтобы сосредоточить зрение. Раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два… — Не понимаю. — Дазай. Он замолкает, но не оборачивается. Чуя сдвигается с места, постепенно опуская руку с револьвером. Палец до сих пор на курке, когда он приближается и присаживается рядом. — Дазай. Посмотри на меня. Когда залитое слезами, покрасневшее, напуганное неизвестно чем лицо поворачивается к нему, Чуя сжимает зубы и бьёт наотмашь. Утяжелённый револьвером удар отбрасывает Дазая на пол, но Чуя не даёт ему ни вдохнуть, ни отреагировать — наваливается сверху, сжимает между бёдер узкую талию и упирает дуло в мягкую мокрую щёку. — Слушай меня сюда, уёбок, — хрипло и прерывисто шепчет он. — Меня заебали твои игры разума, заебал твой пиздёж про проклятия, заебали твои приступы. Я, блять, не собираюсь больше это терпеть — и твою выходку ночью я запомнил, сукин сын. Либо ты прямо сейчас рассказываешь мне всё, от и до, без твоих ебучих историй про бессмертие, либо я под сраным прицелом везу тебя в чёртову психушку и оставляю там гнить. Потому что ты, сволочь, не заслужил лёгкой смерти. Ну? Ну?! Он захлёбывается дыханием. Биением собственного сердца. Красным туманом. Желчью, подбирающейся к горлу. Он не видит ничего, кроме чужих окровавленных губ, которые медленно, мгновение за мгновением, раздвигаются в улыбке. — Ты прав. Не заслужил. Остатки кислорода выбивает из груди Чуи, когда ему в солнечное сплетение врезается кулак. Он не успевает ни сгруппироваться, ни сориентироваться, из разжатых по инерции пальцев выпадает и откатывается в сторону револьвер. «Убей его!» Чуя на слепом адреналине выбрасывает вверх руку, пытаясь прицелиться в лицо, но только мажет костяшками по скуле. Изо рта вырывается хриплый изумлённый вздох: Дазай резко и слишком быстро сталкивает с себя тяжёлое тело и пальцами вцепляется Чуе в шею, вдавливает её в пол. Затылок простреливает острой болью, но перед глазами белеет не от неё и не от удушья, а от того, как второй ладонью Дазай сжимает руку Чуи в шине. — Я не заслужил. Я не заслужил, Чуя. Это не я убил тебя. Это не я взял твоё сердце. Это был не я. Ты сам виноват. Ты сам убил себя. Я хотел жить. Я хотел быть с тобой до конца. За что ты меня ненавидишь? За то. Что я люблю тебя? За то. Что не хотел умирать? Хорошо. Хорошо. Теперь я. Хочу. Я заберу тебя. С собой. Я не умру. Один. «Ты должен убить его, Чуя…» «Ты должен остановить…» «Ты должен выбраться…» «Ты должен…» Боль в губе и зубах, которыми Чуя пускает себе кровь, не перебивает абсолютно разрывающего ощущения в предплечье. Будто снова и снова ломаются тонкие кости, крошатся в труху, осколки проникают в вены и артерии, режут их наголо. — Всё будет хорошо. У нас всё будет. Хорошо. Я не отдам тебя. Не отдам никому. Ты уйдёшь со. Мной. Ты не имеешь. Права исчезнуть. Я заберу. Я ждал. Так долго. Чуя слышит его, но не понимает ни слова. Он не понимает ничего, кроме того, что сознание постепенно растворяется в дымке, что дышать больше нечем, что ему так чертовски больно и это просто невыносимо. Он не может больше сдерживаться. С его губ срывается сиплый стон, становящийся для Дазая триггером. — Чу… я… Крохотное мгновение, когда хватка на горле и предплечье ослабевает, — единственный шанс. Чуя почти пропускает нужную секунду. Почти. В моменте он вскидывает вторую, свободную и ослабевшую руку, и из последних сил бьёт, не глядя. Раздаётся мерзкий хруст, ему на лицо брызжет горячим. Дазай с задушенном хрипом сваливается в сторону, заливая пол кровью из разбитого носа. Этого хватает, чтобы почти ослепший, лишённый слуха, голоса и разума Чуя дотянулся до оброненного револьвера. Время вокруг них останавливается, скрадываются краски и очертания предметов. Их взгляды пересекаются — одинаково бессмысленные и растерянные. — Убей. Дазай произносит это беззвучно, одними губами. — Убей. Убей. Убей. «Убей… меня… Прошу… Я больше не… могу…» «Хватит! Пожалуйста!» «Покончи с этим!» — Убей. Чуя. Я заберу записку. На тот свет. — Что?.. — Чуя медленно моргает. Ему залило потом и невольно выступившими слезами глаза, слизистую невыносимо жжёт, но сквозь плывущее марево он различает окровавленное лицо Дазая. — Что ты… сказал?.. — Записка, — глухо бормочет Дазай. Он сплёвывает кровь и всё так же не отводит взгляд. — В твоём блокноте. Та, которую ты искал. Это я вырвал её позапрошлой ночью. Твой кодовый замок был бесполезен. Револьвер выскальзывает из мокрых пальцев, Чуя сжимает их плотнее, но понимает, что не может заставить себя нажать на курок. — Где она? — Её нет. Я её уничтожил. Но я помню всё, — Дазай склоняет голову набок и поворачивает её. За сдвинутыми, свалявшимися волосами видно висок с круглым шрамом. Шрамом от пулевого отверстия. — Она тут, в моей памяти. В его памяти. В памяти Дазая хранится единственная настоящая зацепка. Записка не привиделась Чуе. В ней есть что-то, что расскажет ему всю правду. Что-то, что нельзя подделать. Дазай может соврать. Неверно пересказать её. Он может забыть. Он может… — …пресс-конференция по делу о серийных убийствах в Нагое, префектура Айти. С заявлением выступила главный следователь Цукиширо Каору… Оплавленное болью и паникой сознание каким-то образом улавливает чужой голос. Он раздаётся из телевизора. Чуя не может сосредоточиться на нём, видя перед собой только Дазая, который медленно переводит взгляд на источник звука. — Сегодня утром, примерно в 6:40, в районе Мизухо города Нагоя был обнаружен труп мужчины. Личность установлена — это 53-летний учитель средней школы, господин Такэши Морита. Обстоятельства гибели и характер нанесённых повреждений полностью совпадают с предыдущими случаями, находящимися в производстве нашего управления. Мы можем с уверенностью утверждать, что речь идёт о том же преступнике — или, возможно, о группе лиц, действующих согласованно. На данный момент следствие рассматривает все версии, включая возможность причастности религиозного или псевдорелигиозного объединения. Данная теория связана с особенностями выбора методики убийств, а также посланиями, которые преступник оставляет на местах преступлений. Подробности расследования разглашению не подлежат. Мы просим граждан сохранять спокойствие и обращаться в полицию при наличии любой информации, которая может помочь следствию… Выступающую на канале женщину прерывает низкий истеричный смешок. — Чего ты ржёшь, урод? Дазай щурится и снова хихикает. В неясном утреннем свете блестят его зубы, окрашенные в алый. — Какая глупость. Группа лиц? Чушь, — он вновь смотрит на Чую тусклыми мутными глазами. — Ты ведь не веришь в это? «Не верю?..» Что происходит. Почему он задаёт этот вопрос, когда в него до сих пор целятся из револьвера. Почему он может думать о чём-то подобном после своего приступа? Почему его настолько не беспокоят ни кровь, ни боль, ни собственная мольба о смерти? Почему он решил, что сказанное следователем — чушь? — Потому что я так чувствую, — произносит Дазай, отвечая на не заданный вслух вопрос. Спустя несколько долгих секунд тишины он прикрывает веки, а потом открывает их. Каряя радужка сияет ярче дождевых капель под солнцем. — Как насчёт уговора, детектив Накахара Чуя? Ты раскрываешь это дело. И если я окажусь прав, я расскажу тебе абсолютно всё о той ночи. От начала и до конца.