А знаешь, всё ещё будет

Milo Greene — What's the Matter

Bear's Den — Magdalene

Электрофорез — Зло

***

«49995 дней с момента твоей смерти. Когда я называл тебя сквернословящей собакой, то не подозревал, что однажды встречу кого-то гораздо хуже. Не могу сказать, с другой стороны, что мне это не нравится. Я помню, как ты сказал, что я извращенец, раз возбуждаюсь от твоей вечной ругани. Даже после этого ты не перестал обзываться в постели, так что можешь не притворяться: я знаю, что ты тоже получал от этого удовольствие. Он матерится даже сейчас. Это одновременно смешно и мило. Ему кажется, что так он выглядит внушительно и угрожающе? На меня это действует иначе. Его чрезмерная эмоциональность — как наркотик. После стольких лет наедине с тобой, таким молчаливым и безучастным, это кажется спасением. Я заново привыкаю слушать других, а не только себя. Всё в нём — в вас обоих — прекрасно. Есть только одна проблема: он задаёт слишком много вопросов. Они все крутятся вокруг того, о чём я хотел бы забыть. Люди, которых мне пришлось принести в жертву ради любви к тебе, не преследуют меня во снах, не мерещатся в прохожих и зеркалах. Я спокойно, ха, прожил бы и без мыслей о них, но он зачем-то говорит об этом. Он сказал, что охотится на тех, кто охотится на других. Кто-то назвал бы это первозданным злом, но ты ведь знаешь: миру нужны плохие люди, чтобы держать в страхе тех, кто ещё хуже. Считает ли он этим самым «хуже» меня? Если да, почему до сих пор не убил? Он думает, я не вижу и не понимаю взгляды и интонации, но он так очевиден, что это тоже смешно и мило. Умереть от его руки было бы так романтично. Я бы счёл это своим искуплением за то, что убил тебя. Я хочу, чтобы он мне верил. Потому что, если он не будет, я не знаю, насколько хватит моего желания жить снова. Пошли мне мудрости и спокойствия. Или хотя бы мозгов ему — чтобы у него достало разума не провоцировать. Люблю тебя, Чуя».

***

«49996. Он ушёл. Вещи здесь, а его нет. Записок тоже нет. У меня нет телефона. Я бы позвонил, но что спрашивать? Это намёк? Это решение? Что бы ты сделал? Голова болит. Чуя. Мне бы компресс. Или на воздух выйти. Боюсь открывать дверь. Вдруг за ней будешь ты. Я пытаюсь писать Встать тоже ноги не слушаются я знаю где

ножи плита газовая

будет го реть

?понимаешь

пРОстИ

не вижу

вижу

ненавижу

прости

п».

***

— Я так понимаю, ты решил справиться о моём здоровье? Это так мило. — Придётся мне Вас разочаровать. — Ну что ж, не впервой. В какое бы время Чуя ни позвонил, Мори всегда снимает трубку. Ночь это или раннее утро, голос Мори звучит ровно, спокойно и вдумчиво, с лёгким налётом ебанцы, которая присуща только ему. Когда они только познакомились, Чуя решил, что Мори — подставная мишень. Разве человек такого уровня снизошёл бы до того, чтобы гонять чаи с осужденным на смертную казнь убийцей? Оказалось, что да, снизошёл бы. Пути императора неисповедимы, но Чуе приходится их исповедовать до сих пор. Особенно в такие моменты, когда ему нужно «официальное разрешение на работу». — Нагоя? — переспрашивает Мори, когда Чуя кратко вводит его в курс дела. — Не притворяйтесь, что Вы плохо слышите. — С тобой приходится, иначе тебя бы давно посадили за неуважение к императорской власти. Просто… скажем так, я немного удивлён. Всё-таки совпадения неслучайны. — О чём Вы? — настороженно спрашивает Чуя, хотя уже догадывается, что ответа не получит. — Не забивай себе голову, Чуя-кун. Так что конкретно тебе требуется? «Хорошая доза яда», — хочет ответить Чуя, но сдерживается, вместо этого потирая шею. Благо, что Мори не стал заострять внимание на том, как хрипит голос его подопечного. Чуя бы нашёл способ всё объяснить, но у него нет на это никаких сил, тем более — когда он и для себя не может найти достойное оправдание. Дазай фактически взял его на «слабо», и Чуя изо всех сил старается не думать об этом, сосредоточившись на новом деле. Нырнуть с головой в очередное расследование — именно то, чего он хотел все эти дни. Ему было необходимо ощущение, что он снова держит всё в своих руках. А теперь это чувство стало единственным спасением от ядовитой, смолистой, кипящей жижи, которая поднимается со дна желудка и до самого горла, грозясь вырваться наружу гневом. Когда Чуя смог шевелиться, он уполз в ванную и закрылся там, по-прежнему сжимая револьвер в пальцах. Почти час он провёл с головой, сунутой под холодную воду — снова. Дежавю накрыло в момент, когда заныла сломанная рука. Жалко, что нельзя вернуться в то утро первого дня, когда он не знал ни об украденной записи в дневнике, ни о Дазае в принципе. Тогда можно было бы избавиться от него и больше не разрываться на кусочки от боли и противоречий. В зеркале отражались лицо в чужой крови и горло с отчётливыми следами пальцев. Багровые пятна Чуя смыл, а вокруг шеи намотал бинты, чтобы не смотреть на красновато-фиолетовую пятерню на коже. «Ты раскрываешь это дело. И если я окажусь прав, я расскажу тебе абсолютно всё о той ночи. От начала и до конца». «А оно того стоит?» Не само дело, нет. Дазай, участвующий в нём вместе с Чуей. Теперь уже очевидно, что он может решиться убить их обоих, если его замкнёт. Теперь он знает, что Чуя ему ни черта не верит. Теперь Чуя у него на крючке банально за счёт якобы сакрального знания, ради которого тот пойдёт на многое. Это не сделка, это шантаж. И Чуя безмолвно согласился на него, когда не застрелил Дазая. Но тому необязательно знать, почему именно. Они с Дазаем поменялись: Чуя вернулся в гостиную, Дазай уплёлся в ванную. С момента своего «предложения» он не проронил ни слова, только продолжил осоловело улыбаться окровавленным ртом. Тогда Чуя и позвонил Мори, лишь бы не отключиться от перенапряжения. — С местным участком в Нагое мы договоримся. Но с остальным тебе придётся разбираться самому. — Не хотите привлекать внимание? Проблемы с Парламентом? — Читай поменьше новостей, Чуя-кун. Рискуешь сделать неправильные выводы, — отзывается Мори, и неясно, имеет он в виду вчерашнюю статью о выборах или что-то другое. — Когда ты собирае… — Есть другая одежда? Чуя резко оборачивается. В дверях гостиной стоит Дазай, обнажившийся до бинтов. На нём нет даже трусов, только свежие белые ленты, опоясывающие шрамированное тело. Цвет гладкой кожи едва ли темнее марли, лишь в нескольких местах она становится «живее»: на ареолах вокруг сосков и длинном расслабленном члене с розоватой головкой. — Чуя-кун. Чей это голос? Ты не один? Дазай склоняет набок голову. В таком виде и состоянии он похож на куклу — латаную-перелатанную, расколотую, совершенно безэмоциональную. Видимо, наступил откат после приступа. — Один. Это телевизор работает. — М-м-м. Хотелось бы, чтобы и мне хватало времени на сериалы... По голосу Мори несложно догадаться, что он не особо поверил. Более того — в нём различимо звучит предупреждение: «Никто не должен знать». Первое время после назначения Чуи на «должность» он замечал там и тут людей в чёрных костюмах. Похожие на рядовых клерков, они занимались обычными человеческими делами: оплачивали парковку через автомат, покупали кофе, разговаривали по телефону, курили. Никто не обращал на них внимания, кроме Чуи, который знал, куда смотреть. За ним следили, нарочно не прячась слишком сильно, чтобы он всегда помнил: он на мушке. Либо он со временем привык, либо Мори ослабил поводок, но «чёрных людей» стало гораздо меньше. Всё, что остаётся до сих пор, — эти самые непрозрачные намёки на обязанность быть осторожным. Не ради Мори, а ради самого себя: вряд ли хоть кто-то заметит, если Чуя «исчезнет». «Дазай заметит». Чуя снова переводит взгляд. Дазай, слабо покачивающийся от невидимого ветра, по-прежнему ждёт одежду, которую Чуя не собирается ему давать в этот раз. Это было бы логично, но это вызывает приступ удушья и укол боли в предплечье. — Я буду в Нагое уже ночью, сниму номер в отеле. А завтра навещу участок и главного следователя по делу. — Договорились, — Чуя, уже готовый сбросить звонок, осекается, когда Мори вдруг добавляет: — Будь осторожен, Чуя-кун. И удачи. После этого Мори отключается сам, оставляя после себя только гудки и странное чувство сосущей пустоты в желудке. Такое появляется, если не засыпаешь ночью, а к утру накрывает псевдободростью. — Надень то, что было, — наконец произносит Чуя и тянется к пачке сигарет на столе. Ему ещё придётся убрать тут всё, включая осколки пепельницы, а пока можно стряхивать пепел в пустую чашку из-под кофе. — Потом что-нибудь купим. — Ты не хочешь давать мне свои вещи. Но бинтуешь шею. Забавно. Дазай вдруг начинает тихо мычать себе под нос какую-то мелодию и уходит в ванную. Из его разбитого носа снова течёт кровь, а голые ступни вдавливают в ковёр битое стекло, оставляя за собой красные разводы. Чуя бессмысленно смотрит на этот бардак, так же бессмысленно наблюдает за удаляющимися бледными ягодицами. Ему кажется, он сам сходит с ума покруче Дазая. Всё-таки стоит реагировать более… резко после того, что случилось. Но почему-то не получается. В голове поселился густой туман, покрывший плёнкой мозг. Он мешает нервным импульсам проходить так, как надо. Мышцы расслабились, начало шуметь в ушах. По всем параметрам, похоже на эмоциональное перенапряжение, но его с Чуей не случается. Такого не бывает даже после самой напряжённой работы, такого не было после Кюсю. Может, оно и к лучшему. Может, это тоже вариант — не спорить с самим с собой о том, когда и как пришить Дазая, а дать времени самому расставить всё по местам. Наблюдать и слушать, распутывать потихоньку клубок чужой истории, чтобы дойти до конца своей. Или, если совсем всё опостылеет, вернуться к плану Б и разобраться с Дазаем… «Это не приведёт ни к чему хорошему». Расплавленное сознание вяло ворочается вместе с не имеющими смысла мыслями. Надо собрать вещи и завезти документы Миуре, в идеале — так, чтобы не наткнуться на Ай-чан с её талантом наматывать нервы Чуи на кулак. Надо позвонить Юан — всё-таки спросить про Рюноске Акутагаву и заодно как бы извиниться за то, что так на похуй отнёсся к её словам. Надо доехать до Нагои и первым делом поискать подпольных торговцев, которые занимаются поддельными документами: если всё так и продолжится, рано или поздно у Дазая спросят удостоверение личности. Надо пополнить запасы патронов и Аддералла, может, заиметь новый портфель с кодовым замком, который так просто не вскрыть. Надо позавтракать — будет хреново, если они оба свалятся в обморок от голода. Чуя зажимает сигарету в зубах и понемногу приводит в порядок гостиную — её он хотя бы действительно может убрать, в отличие от своего черепа, в который Дазай знатно нагадил. — Осторожнее. Не надо брать осколки голыми руками. На пол ложится чужая тень: Дазай присаживается на одно колено, тянется пальцами к крупному куску стекла и тут же отнимает руку, когда Чуя замирает. — Чуя, я хот… — Завались. Засунь свои извинения себе в задницу. — Хм, — Дазай вздыхает и аккуратно вытаскивает остатки разбитой пепельницы из испачканного ворса на ковре. — Я хотя бы пытаюсь спасти наши отношения, в отличие от некоторых. Чуя поднимает голову, раскрывает губы от изумления. Сигарета выпадает, тут же оставляя на и без того обезображенном ковре чёрный след перед тем, как окончательно потухнуть. — У меня слуховые галлюцинации? Ты что сейчас пизданул? — Нет, просто собачья глухота — распространённая проблема, — Дазай продолжает невозмутимо убираться и звучит так, словно его сильно приложили по голове. — Я сказал, что пытаюсь наладить с тобой контакт, хотя это ты первый приставил пистолет к моей голове. «Охуеть…» Дазай как бы и не ошибается, но Чую искренне поражает наглость, с которой тот воспринимает произошедшее. Словно ничего на самом деле такого не произошло, словно это всё — бытовая ссора между супругами, которые не определились, кто должен выносить мусор. Словно Дазай — никакой не маньяк-сталкер с шизой, завёрнутой на идее любви и реинкарнациях. Словно сам Чуя — не тот, кто должен его устранить. Словно они оба живут в каком-то параллельном мире, где это нормально — драться до крови и сломанных конечностей, а потом буднично мириться без «прости» и «я исправлюсь». Эта последняя мысль дёргает Чуе висок каким-то подозрительно знакомым чувством, но оно быстро растворяется в море других. С него стекает весь фальшивый дзен, накативший ранее, и на первое место снова выползают противоречивые эмоции. Всплеск возмущения смешивается с абсолютной растерянностью. — С кем ты разговаривал? — спрашивает Дазай, будто бы не замечая чужого раздрая. — С моим… работодателем, — отвечает Чуя, почему-то даже не подумав о том, чтобы соврать. — Мне нужно, чтобы он организовал всё с полицией Нагои. — У людей, вроде тебя, есть работодатели? Или это ты так называешь своего «папика», который решает за тебя все важные вопросики? — Ты!.. Откуда это вообще сейчас вылезло? Что за приступ доёбчивой ревности? — Не злись, Чуя, — Дазай поднимает один из больших осколков и смотрит через него на Чую. Его лицо искажается в стекле, становясь размытым и пугающим. — Я просто хочу узнать нового тебя получше. Получше, значит… Никто никогда не пробовал «узнать Чую получше». Те, кому это было нужно, добывали сведения другим способом, нежели задушевными беседами, а остальным хватало первого впечатления. Он, пусть и опуская многие детали, осторожно рассказывает Дазаю о Мори. Не про его императорскую деятельность, не про его мерзкие подходы «ублажения» власть имущих, которые дают ему возможность быть этим самым императором. Больше — про их знакомство, которое было настолько же странным, насколько и их нынешнее общение. Чуе тогда едва исполнилось девятнадцать. Прошло четыре года с момента, как «Овцы» распались, и он отправился в вольное плавание. Хотя Чуя и заимел кое-какие навыки для будущей работы, он всё равно оставался подростком-максималистом с верой в то, что умнее и сильнее всех вокруг. Он сумел выследить и прикончить пару мелкосортных убийц и насильников в родной Йокогаме и даже начал охоту на шишку покрупнее — печально прославившегося террориста «Крысу». А потом всё резко дало сбой, когда среди ночи Чую вытащили из постели в мотеле, где он снимал комнату. Он знал — чувствовал, — что рано или поздно оступится, но не думал, что это случится так быстро. Это было первое большое откровение, а второе — что его повезли не в полицию и даже не в следственный изолятор, а прямиком в Токио. — Токио? — Мг, — кивает Чуя. К этому моменту они с Дазаем почти отмывают ковёр и, не сговариваясь, берутся за протирание всех остальных поверхностей. — Там, скажем так, базируется мой наниматель. Ещё в Йокогаме мне что-то вкололи, завязали глаза и руки, так что я не особо понял, куда и как они меня везли. Более-менее пришёл в себя в какой-то комнате метр на метр. В той комнате стояли только железный стол и два стула. Из отверстия в столешнице тянулась цепь, к которой и приковали запястья Чуи в наручниках. Было ли дело в наркотиках, которые ему дали, или в том, что он давно разучился удивляться, но он не чувствовал страх. Лёгкое беспокойство — возможно, но больше — интерес, который вырос в ту секунду, когда высокий мужчина в чёрном пальто занял второй стул. — Он сказал, что уже какое-то время следил за моими действиями. Что общество заметило, как один за другим начали возникать трупы тех, кто был в списке разыскиваемых. И что, м-м-м… Как там было… Что правосудие, совершё… — Совершённое с пристрастием, всегда в опасности не быть «право» «судием». Чуя отвлекается от пятна, которое усиленно пытался оттереть, и оборачивается. — Откуда ты знаешь? — Это самое банальное, что можно сказать о тебе, любовь моя, — тихо смеётся Дазай. — Твоё понятие о том, что правильно и нет, совсем не ново, знаешь ли. Да, так и было. Так Мори и сказал ему, добавив, что закон требует от него подписать прошение о смертной казни, которое ему принесли на стол. Из Йокогамы Чую забрала не полиция, а непосредственно «помощники» Мори, но, разумеется, он не смог действовать совсем уж скрытно, так что его ближайшие советники успели порекомендовать план действий. Показательная казнь — как доказательство того, что это самое правосудие в Японии по-прежнему работает. Но у Мори были и есть свои представления о том, как стоит вести политику. «Я хочу, чтобы моя страна была в безопасности, — сказал он тогда Чуе, собственноручно размыкая наручники маленьким ключом. — И лучше я буду держать твои способности на коротком поводке, чем гоняться за призраками по городам». — То есть ты заключил что-то вроде сделки? Жизнь в обмен на возможность заниматься любимым делом? — Вроде того, — уклончиво говорит Чуя. Разумеется, он не собирается раскрывать Дазаю все карты. Особенно те, что касаются изменений в их с Мори соглашении после истории с «Приютами» и Кюсю. — Чуя такой милый, но немножко глуповатый, — Дазай, качнувшись, поднимается и бредёт в сторону ванной: у него снова пошла кровь из носа. — Я придумаю, как тебе сбежать из-под надзора. И он уходит, прикрыв за собой дверь и оставив Чую в ещё большем непонимании. Что значит «придумаю»? Как? Может, это оттого, что Дазай не понимает, о ком на самом деле идёт речь, но отчего-то Чуе кажется, что этот псих и против армии мира восстанет, если захочет. Другой вопрос — зачем ему это? Тоже часть какого-то плана? Типа, «был должен Мори, а теперь будешь должен мне»? В это поверить легче, чем в то, что Дазай искренне не желает для Чуи этого условного рабства. Даже если он сам его таковым не считает. Остаток уборки проходит в почти полной тишине. Дазай иногда начинает мычать себе под нос какие-то мелодии, некоторые Чуя даже узнаёт — вроде «Вальса цветов» или «За холмом». «Удивительная хрень», — думает он, складывает последние вещи в сумку. Наверное, это нормально? Постепенное нарастание негативных эмоций, их резкий всплеск, полный штиль и, наконец, стабилизация. Такая, чтобы сейчас, пока собирает одежду, Чуя слушал эти классические напевы и не чувствовал почти никакого раздражения. Он, правда, осекается, когда мотив вдруг меняется. — Что это? — М?.. А, — Дазай рассеянно ведёт плечами и почёсывает скулу с фиолетовым синяком, — так, дурацкая песенка, услышал как-то раз, как дети напевали в городе. Вот и прицепилась. Ликом пригож, А слова его манят. Но в глазах царит ночь — Там и холод, и память. То, что песня Нагисы Ями о Дазае, — очевидно. Текст даже совпадает с теорией о мёртвом любовнике, но разве сам Дазай не понимает этого? Или просто врёт, что это — «дурацкая песенка», которую он случайно услышал? Нет. Сейчас не до этого. Нужно продолжать наблюдать и слушать, нужно попробовать прочесть дневник. Постепенно и аккуратно, одновременно с делом, которое сейчас гораздо важнее. В отличие от Дазая, прилипшего к ноге Чуи, как мелкий шпиц, загадочный убийца из Нагои ждать не будет. Проверив ещё раз квартиру, Чуя отправляет смс-ку хозяину жилья и оставляет ключ в почтовом ящике снаружи входной двери, как и было оговорено. Хорошо, что не придётся видеться с ним лично, — Чуя сомневается, что хоть сколько-то по-прежнему похож на того себя, который приехал в Такаяму полгода назад. На улице, когда они с Дазаем уже садятся в машину, Чуя наконец обращает внимание на чужой вид. Ладно, может, ему стоило быть чуть менее принципиальным в плане одежды. В сочетании с разбитым в мясо лицом, окровавленная домашняя одежда не делает Дазаю чести. Сколько же с ним проблем… В полицейский участок они заезжают всего на пять минут, чтобы Чуя передал документы дежурной за стойкой. — Спасибо Вам за всё, что Вы сделали для нас, Накахара-сан, — женщина улыбается ему так искренне и дружелюбно, что Чуе становится неловко: он-то её имени не помнит. — Вы точно не хотите задержаться? Скоро придёт Ай-чан, она постоянно спрашивала о Вашем здоровье. — Спасибо, но не могу. Мне правда пора ехать. — Может, хотя бы записку оставите? Ей будет очень приятно! Чуя кривит губы, но принимает поданные стикер и ручку, чтобы вывести скромное «Спасибо за поддержку, Ай-чан. Ч.» — Сделаете и для меня кое-что? — отдав записку, спрашивает Чуя. Через несколько минут он возвращается в машину и заводит двигатель. Дазай, уткнувшись в дневник, что-то быстро и нервно строчит. — Если ты будешь каждый раз впадать в истерику, когда я ухожу, мне придётся приковывать тебя наручниками. Хватит беситься. — С чего Чуя решил, что это истерика? Может, я сочиняю поэму о любви к тебе и переживаю, что не могу придумать рифму к слову «рост». Что-то между ними всё-таки изменилось этим утром. Будто натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть и ударить по рукам до рассечённой кожи, немного ослабла. Не порвалась, не исчезла, но Чуе действительно становится чуточку спокойнее на душе. То ли он привыкает, то ли его больше не тяготит условным дедлайном на решение проблемы, то ли он просто наконец-то вновь начинает становится самим собой. За исключением пары моментов, конечно. Музыкальная станция на радио похрипывает очередным чартом, пока Чуя вывозит их из Такаямы. В Нагою, до которой ехать около двух часов, ведёт трасса 158, пролегающая через поля. По обе стороны дороги высятся зеленовато-серые холмы — осень постепенно съедает остатки листвы, скрывая верхушки в низких серых облаках. Чуя открывает окно со своей стороны и закуривает: давно у него не было возможности поехать куда-то вот так, пока запах скорого дождя смешивается с тяжёлым табачным дымом. Он, забывшись, начинает негромко подпевать очередному бессмысленному хиту. Молчавший до этого Дазай мычит невпопад вместе с ним. Они оба не знают ни слов, ни инструментальной партии, но получается даже неплохо. Всё похоже на дешёвый роуд-муви, который ты включаешь, ни на что не надеясь, чтобы в итоге разрыдаться под конец от банального драматично-романтичного поворота. Чуя невольно усмехается на эти мысли. — Камеры только не хватает, — вдруг говорит Дазай, и Чуя, удивлённый, оборачивается. — Зачем? — Ты сейчас ну очень кинематографично выглядишь — просто герой мелодрамы для домохозяек. Сам Дазай, побитый и бледный, мало похож на любимца публики, но… Ладно, да, это одна из тех истин, которую Чуя не может отрицать, как его причастность к убийствам или дурное чувство юмора. Дазай красивый в этом моменте, несмотря на распухший нос и синюшную скулу. Он стянул на пол свои туфли, так глупо смотрящиеся с трениками и свитером, и подобрал под себя ноги. На его коленях лежит дневник, раскрытый на новом развороте. Одного взгляда хватает, чтобы понять: Дазай рисует Чую — его нынешний профиль, с лицом, повёрнутым к холмам. Оно изображено детальнее всего, а ниже шеи — схематичные волны, отдалённо напоминающие ворот старомодной европейской рубашки. Пейзаж понемногу меняется — чуть чаще начинают попадаться мелкие городишки. После съезда на Е41 заканчивается хит-парад на радио и начинаются новости. «…В префектуре Айти — немного теплее. В Нагое днём до 15 градусов, вероятность осадков низкая, однако после 18:00 возможны короткие ливни в южных районах у залива Микава. Порывы ветра на открытых участках трасс — до 8-10 метров в секунду…» «…На развязке Гифу-Хасима ведутся краткие ремонтные работы на обочине, из-за чего правая полоса периодически перекрывается. Сотрудники предупреждают: держите дистанцию…» «…В уезде Гудзё вчера вечером замечены дикие кабаны у жилых кварталов. Муниципальные службы расставили предупреждающие знаки. Жителей просят не оставлять пакеты с едой снаружи и не пытаться отпугивать животных самостоятельно…» «…Администрация Айти объявила о расширении программы вечерних автобусов в пригородах Нагои. С середины октября добавят дополнительные рейсы на маршрутах, связывающих промышленные районы и жилые кварталы, — это должно разгрузить утренний трафик…» Ни слова о каких-то там трупах учителей и прочих гадостях — вечерние новости не предназначены для подобного. Обычно самую жесть рассказывают по утрам, чтобы клеркам было о чём поговорить в офисах во время кофе-брейков. К концу дня никому уже нет дела до серьёзных вещей, поэтому всё крутится вокруг кабанов и ремонтных работ. Пока ведущие вежливо спорят о том, какой город лучший в плане организации осенних фестивалей, Чуя доезжает до заправки. — Бензин? — Не, нам его хватит, чтобы смотаться до Токио и обратно. Я за сигаретами, тебе взять что-нибудь? — Как мило с твоей стороны потратить на меня деньги, я тронут. Дазай тихо посмеивается, пока ему вторит урчание желудка. «Идиот…» В магазине на заправке всего пара человек и вялый продавец, который, не глядя, пробивает покупки. Чуя лавирует между полок, берёт пару бобовых булочек, поки, чипсы, упаковку леденцов и воду, а после останавливается в отделе «Разное». На высокой стойке с крючками висят упакованные спортивные костюмы — дешёвые, некачественные, буквально на один раз: такие разваливаются от первого ливня. Но этого достаточно на сейчас: никто не пустит в отель грязного Дазая, который, по виду, вылез из мясорубки. Здесь же, рядом с костюмами, лежат медицинские маски по десять штук в упаковке. Если Дазай наденет такую и натянет повыше, может сойти за больного простудой и скроет разбитые скулу и нос. Кстати, о Дазае… Затесавшись в угол между одеждой и холодильником с мороженым, Чуя набирает нужный номер. — Чуя? Ты в порядке? — в голосе Юан слышно неподдельное беспокойство. — Да, да, я в норме. Ты извини за то, что бросил трубку. Нужно было срочно решить один вопрос. Юан шумно вздыхает. Слышно, как что-то гудит и скрипит в её комнате, потом раздаётся щелчок зажигалки и тихое «пфу», когда она выпускает дым изо рта. — Ты знаешь, что я тебя ненавижу? Ещё пара таких разговоров — и меня можно будет сдавать в дом престарелых. Я уже почти седая. — Я как раз только что проезжал пансионат, могу вернуться и оформить тебе койку. — М-м-м… Чуя извиняется, предлагает мне уютное местечко… Тебе опять что-то нужно? Подожди, а куда ты вообще едешь? Где ты? Чуя бездумно рассматривает мороженое. Может, взять себе тот фисташковый рожок? Выглядит неплохо. — Мне надо в Нагою. И да, я хочу тебя кое о чём попросить. — О-о, ну тогда у тебя есть возможность сделать это лично. Я тоже сейчас в Нагое. Хотя Юан не говорит это напрямую, по её тону понятно, что она хочет встречи. Они правда давно не виделись, в последний раз — почти три года назад, сразу после Кюсю. Юан не знает, что именно там произошло, но догадывается. Это несложно, учитывая, в каком полумёртвом — морально и физически — состоянии Чуя приехал к ней в Токио. Видимо, за несколько лет в её жизни что-то значимо поменялось, раз она решила перебраться в Нагою. С другой стороны, работа Юан вполне позволяет ей это сделать. Она — что-то вроде двойного агента, отсюда и доступы во все возможные защищённые места и знания о подпольном мире. Какое-то время спустя после распада «Овец» она приняла вполне себе разумное решение: пойти на сделку с полицией. Юан всегда была достаточно умной и талантливой, чтобы её сочли полезной, так что теперь она понемногу сливает данные то правоохранителям, то каким-то бандам и якудза, получая выгоду с обеих сторон. Не самая безопасная схема, но не Чуе об этом говорить. Юан помогает ему по старой дружбе — как продолжение того случая, когда она буквально спасла Чуе жизнь. Завидное благородство для девушки, которая столько пережила. — Я… Постараюсь найти время, — наконец уклончиво отвечает Чуя. — Ну да. Конечно. — Юан, слушай, всё правда немного сложно. Мне нужно кое с чем разобраться прежде, чем… — Это касается Дазая? Чуя задерживает дыхание и рефлекторно отнимает телефон от уха. Его личный смартфон с двумя неподписанными номерами — лучшее, что можно сейчас достать на рынке, если тебе нужна полная безопасность данных. Нет никаких шансов, что Юан могла бы его взломать и подслушать разговоры с Дазаем. Ноутбук тоже отпадает — после покупки Чуя первым делом позаботился о полной блокировке доступа к нему извне. Здесь, на заправке, точно есть камеры, но он специально поставил машину так, чтобы пассажирское сидение не просматривалось и… — Значит, это «да», — вдруг продолжает Юан. Теперь она звучит так, словно собирается отчитывать его, как нерадивого младшего брата. — Чуя, понятия не имею, во что ты вляпался теперь, зачем ты просил пробивать какого-то там «Дазая» и кто он вообще для тебя, но серьёзно, мне не нравится, куда это всё идёт. И, честно говоря, я бы не хотела, чтобы ты втягивал в это болото меня, понимаешь? Ах. Так она просто поймала его на запинке. — У тебя есть причины так беспокоиться? — Конечно, нет, с чего бы? Ты просто реагируешь на мои слова, как нажравшийся какой-то дряни наркоман, просишь искать для тебя чувака, которого не существует буквально ни в одной системе, а ещё бросаешь трубку в момент, когда я пытаюсь тебя поддержать. У меня совершенно никаких причин волноваться. — А если… — Чуя задумывается на секунду, стоит ли говорить об этом вслух, а потом всё же решается: — А если имени нет в базах, потому что носящий его человек жил очень-очень давно? Скажем, лет сто пятьдесят назад? — Чт… Чего?.. — Нет, ничего. Забей, это так, мысли вслух. — Не мысли, а бред полный. Я скорее сделаю ставку на то, что имя выдуманное, чем на… Блять, а зачем тебе вообще искать какого-то мужика, который уже давно умер? «Ага, если бы умер. Сидит у меня в тачке и малюет…» — Забудь пока про Дазая. А вот другого мертвеца мне нужно найти. Сможешь поискать Рюноске Акутагаву? Он точно жил в Такаяме, работал в книжном, навскидку, где-то в тысяча девятисотом. В ответ ему раздаётся лишь тяжёлый вздох. Чуя физически может слышать, как взвывает от обречённости мозг Юан. — Снова Такаяма. Снова книжный. Тебя заклинило, что ли? — она громко пыхает сигаретой, шуршит чем-то — видимо, злобно тушит окурок в пепельнице. — Ладно, чёрт с тобой. Я попробую. Но если я и в этот раз ничего не найду, ты будешь должен мне объяснения. Или больше даже не пытайся о чём-то у меня просить. Боже, ну куда тебя опя… — Спасибо, Юан. Отчасти он искренен, отчасти — просто хочет, чтобы Юан прекратила причитать. Поэтому, пока она осознаёт внезапную благодарность, Чуя добавляет ещё одну маленькую просьбу: сбросить ему смс-кой информацию о каком-нибудь надёжном подпольном торговце, который может достать патроны на револьвер и таблетки. Будет хорошо, если он занимается ещё и поддельными документами, но Юан об этом точно знать не стоит. На этом их разговор и заканчивается. Взяв сигареты и заплатив, Чуя возвращается к машине. К этому моменту тучи в небе сгущаются, воздух наполняется запахом озона. — Я всё думаю, а не соврал ли ты мне? Такой талантливый охотник за головами — и оставляешь меня в своей машине, зная, что я уже вскрывал твой кейс, — с этими словами его встречает Дазай, который бросил рисовать и снова начал писать. — Тут всё равно больше нет ничего личного, — спокойно отзывается Чуя и бросает ему на колени холодную упаковку. — А если бы ты хотел стащить мой пистолет, то всё равно бы не стал в меня стрелять. — Не стал бы, — запнувшись, тихо соглашается Дазай. Он подбирает хрустящую пачку, крутит её в пальцах. — Персиковый пломбир? Чуя пожимает плечами и разворачивает свой фисташковый рожок. Он взял персиковый пломбир только потому, что на пачке нарисована какая-то чудная мультяшная херабора, которая чем-то напомнила ему Дазая. Нитка между ними всё так же спокойно лежит и пока совсем не дёргается. Они в тишине съедают мороженое, после чего Чуя отдаёт Дазаю костюм и маски. — Переодевайся. Через сорок минут мы будем в Нагое, а там повсюду камеры. И к отелю тебя такого ущербного не подпустят. Наденешь маску и будешь притворяться больным. — Хм, — Дазай неожиданно смеётся. — Я тоже люблю тебя, маленький злобный гном. Пока он стаскивает с себя свитер и штаны, ударяясь коленями и локтями о все поверхности, Чуя закуривает. На заправке не было «Золотой летучей мыши», поэтому ему пришлось взять «Мёвиус» — дань уважения прошлому в «Овцах», где именно эти сигареты делили между собой беспризорники. «Мёвиус» и «Я люблю тебя» по-своему соседствуют в сознании Чуи. Он курил первое, когда услышал второе, обращённое вовсе не к себе. Чуя сидел на крыше гаража, который они с Ширасэ облюбовали под ещё одну «базу», на случай если первую раскроют. Они даже смогли притащить наверх пару старых табуреток и сломанный лежак, который нашли на помойке и отчистили, — так получилось отличное место для перекуров и любования звёздами. Внизу, у дверей гаража, шушукалась парочка: собственно, Ширасэ и Кана, одна из немногочисленных подружек Юан. «Я люблю тебя», — сказала Кана с придыханием, заставив Ширасэ нервно закашляться. Ей было шестнадцать, ему семнадцать — тот самый возраст, когда стоит с таким апломбом говорить о чувствах. Чуя затянулся, прислушался к тому, как Ширасэ заблеял что-то бессвязное. Кана всхлипнула, а после — разрыдалась, сбежав в темноту. Высокие чувства, чтоб их. У этого «я тоже люблю тебя» Дазая — привкус беспечного признания, которое свойственно подросткам, а не взрослому человеку с личным кладбищем за спиной. Либо он непроходимый тупица, либо инфантильный придурок, либо всё вместе взятое. Чуе хочется обидно рассмеяться, но он забывает это сделать, наблюдая, как Дазай переодевается в спортивный костюм. В нём он выглядит ещё глупее, чем в одежде Чуи. А без него Дазай похож на статую из белого мрамора — потрескавшуюся от времени и неудачной транспортировки между музеями. Дазай не пытается быть сексуальным — наоборот, он шипит и ворчит, пытаясь приподняться над сидением, чтобы стащить треники, и стукаясь макушкой о потолок. Но всё-таки есть в нём что-то… что-то. «Ебать я романтик. Дожил…» — Лучше бы ты лошадь купил… — бормочет Дазай, вертясь ужом и путаясь в штанах. — Назвал бы её Морковочкой или Карамелькой и скакал бы себе по дорогам… Уф, всё лучше, чем этот ящик на колёсиках… — Могу тебе подрезать конечности, если мешают. — Вставай в очередь, — громко выдохнув, Дазай устало запрокидывает голову. — Кое-какую часть меня уже обрезали. Да я и сам… Он не договаривает, вместо это вытягивая к Чуе правую руку. Чуть пониже локтя предплечье опоясывает плотный белый рубец. «Если оторвёт конечность, на её месте вырастет новая и появится шрам» — так ведь Дазай говорил? Бред. Точно такие же следы оставлял на своих жертвах Чуя, когда подвешивал их за руки на плетёных рыболовных лесках или струнах. Пока притихший Дазай продолжает одеваться, Чуя находит в Интернете подходящий отель в Нагое: достаточно близко к центральному отделению полиции, приличный на вид и принимающий гостей на регистрацию даже по вечерам. А главное, судя по информации на их сайте, у них есть свободные номера с раздельными кроватями. К моменту, когда они въезжают в Нагою, снаружи заметно темнеет. Сентябрьские туманы накрывают город, в них теряются огни центральных высоток и последние этажи жилых кварталов, делая улицы особенными, мистическими. Мистицизм Чуе, честно говоря, нравится в последнее время ещё меньше обычного, и он даже успевает неиронично помолиться про себя, но потом получает намёк от вселенной, что лучше не стоит. — Надо же, — негромко произносит он, когда они останавливаются на перекрёстке. По левую сторону от них кучкуются машины полиции, пожарные и медики, окружившие какой-то храм с обвалившейся крышей. Судя по всему, это случилось совсем недавно, потому что толпа зевак ещё не успела рассосаться, а над храмом до сих пор висит пыльное облако. — Тебе нравится убивать, Чуя? Чуя, зависший на до странного жуткой картине трагедии, поворачивается. Дазай смотрит на него со слабой улыбкой, по которой невозможно понять, о чём он думает. — С хера ли тебе это нужно знать? — Ты вчера спросил у меня про Арахабаки. Он ведь вроде бы бог, а я его терпеть не могу за то, что он сделал с нами. — Не вижу связи. — «Скорая», — поясняет Дазай. — Думаешь, она бы понадобилась, если бы не было жертв? Местный божок обрушил крышу храма прямо на головы прихожан, которые в этот момент ему молились. Ах да, и священникам тоже — они ведь явно были внутри. Видишь, Чуя? Богу нравится убивать. А мы — его образ и подобие. — Умеешь ты притянуть за уши… Хочешь сказать, что он тут кайфанул от возможности пришибить десяток людей? — Он почувствовал власть. Власть… Пожалуй, да, в руках Чуи — власть над своими подопытными. Он держал на ладони живое, бьющееся сердце, извлечённое из груди человека, который был в сознании. Он регулировал поток крови, делая надрезы в местах, которые не позволили бы жертве скончаться слишком быстро, но причинили бы ужасную боль. Как-то раз он даже раздобыл баллон жидкого азота. Один не особо одарённый ублюдок развлекался тем, что притапливал бродячих животных в лунках на заледеневшем озере. Нравилось ему, видите ли, смотреть, как мучаются несчастные зверушки, не имеющие возможности выбраться из воды. А Чуя развлёкся тем, что заморозил ему коленные чашечки азотом и проломил их кувалдой. Он тоже чувствует власть, вот только делает это всё не ради неё. Ему нужна власть не над людьми, а над самим собой. Чем дальше они от храма, тем больше Нагоя становится похожа на обычный современный город: магазины, рестораны, отделения банков и отели, маленькие скверы и клубы, стайки школьников и усталые бледные офисные работники. По сравнению с небольшой и более традиционной Такаямой, Нагоя впечатляет размахом и яркими огнями. Она напоминает Чуе родную Йокогаму, в которой он не был уже много лет. Интересно, как сильно она изменилась? — Потрясающе… — вновь нарушает тишину Дазай. Он буквально прилипает к окну, глядя на проносящиеся мимо дома, и добавляет с придыханием: — Тут теперь всё по-другому… — Ты бывал в Нагое раньше? — Да, но очень-очень давно. Она тогда была даже не городом, а поселением. Префектура Айти тоже называлась Нагоей. Мы поехали сюда просто так, чтобы попутешествовать. Посмотреть на замок княжества Овари, погулять в парках, сходить на спектакль. Думали, что вернёмся буквально через два дня, а в итоге задержались на полторы недели: то напивались так сильно, что не могли никуда ехать, то из постели не вылезали, то просто не хотелось никуда. Когда всё-таки приехали домой, Чуя заставил меня драить вместе с ним весь особняк сверху донизу — кто же знал, что за десять дней может появиться столько пыли? Ещё и этот его дурацкий комнатный цветок помер, такой траур был, господи… Замок Нагои принадлежал княжеству Овари ещё в конце девятнадцатого века. И, кажется, тогда же Нагоя действительно была поселением. Во всяком случае, это если Чуе не изменяют его знания об истории Японии. Даты снова совпадают с первым рассказом Дазая. — Ты имеешь в виду тво… ваш особняк Кашимуры? Тот самый? — Мг. Чуя ожидает, что Дазай скажет что-нибудь ещё, — уж больно он сегодня пиздлявый, — но тот замолкает, погрузившись в свои мысли. Его лицо расслабляется, становится снова масочно-ровным. Блики города на его коже уродливо перетекают в синяки и ссадины. К собственному удивлению, Чуя испытывает лишь небольшое раздражение, и близко не стоящее с его прошлыми гневными всплесками. Наверное, сказываются усталость и мысли о происходящем прямо сейчас в Нагое. Сложно злиться на оба фронта одновременно. Если всё пойдёт как по маслу, завтра он попадёт в участок. Мори уже должен был передать через свои многочисленные каналы распоряжение, чтобы Чую приняли в полиции Нагои как внештатного сотрудника для конкретного дела. Эту схему они проворачивали уже много раз, реакции от служащих были разные: иногда, как в Такаяме, его принимали с распростёртыми объятиями, порой случались неприятные инциденты. В Киото, где Чуя разбирался с историей ритуальных убийств, над делом работали два мрачных следователя, один из которых тогда сильно напомнил Чуе его самого. Такой же прокуренный мужик нашёл миллион причин не поделиться важными деталями, из-за чего расследование сильно застопорилось. В общем-то Чуя его — и других похожих детективов — понимал: они вкладывали всю душу, чтобы докопаться до истины, а тут им из ниоткуда высылают какого-то незнакомого типа, который забирает себе все лавры. Впрочем, Чуе бы и не пришлось встревать в чужую работу, если бы люди делали её хорошо. Его нулевой жетон — особый символ таких вот внештатных сотрудников — сейчас лежит в кейсе, хоть Чуя им совсем не пользуется. Это скорее знак, который Мори ему вручил, назначая на «должность», чтобы показать: «Ты теперь часть системы». «Я придумаю, как тебе сбежать из-под надзора». Какая глупость. Припарковавшись на противоположной стороне улицы рядом с отелем, Чуя глушит мотор и выдыхает. — Так. Теперь слушай внимательно. Во-первых, постарайся прикинуться больным. В смысле, физически больным, простуженным. Покашляй, что ли, для убедительности. Нам нужно взять номер и спокойно заселиться, не привлекая много внимания. Во-вторых, у тебя могут спросить документы, я скажу, что мы приехали как раз чтобы их переоформить. В-третьих, когда будем в номере, хотя бы попытайся себя контролировать и не устраивать сцены. Это тебе не квартира без соседей на площадке, здесь постоянно будут шастать горничные, и не дай бог тебе пиздануть что-нибудь лишнее. Всё ясно? — Ясно-ясно, крошка-руководитель, — Дазай успевает улыбнуться ему краем губ перед тем, как натянуть на лицо маску. — Главное, чтобы ты в меня больше ничем не тыкал. В смысле, пистолетом. «Скотина…» Отель «Нагоя Ширакава» — небольшой, но достаточно современный — встречает их светлым стильным лобби. Прямо напротив входа располагается широкая стойка регистрации, по правую руку — несколько круглых столов с креслами, одно из которых занято скучающим мужчиной с газетой в руках. Путь налево ведёт к лифтам, лестницам и ресторану. Несколько указателей сообщают, что где-то там же имеются парикмахерская и СПА-зона. Чуя машинально поправляет волосы, сжимает пальцы на кейсе и подходит к приветливо склонившейся хостес. — Добро пожаловать в «Нагоя Ширакава», мы рады Вас видеть. Вы бронировали номер? — Добрый вечер, и нет. Просим прощения за срочность, но мы бы хотели занять номер для курящих с двумя односпальными кроватями. Это возможно? — Конечно, одну минутку. Хорошо. Пока всё идёт гладко. Разве что Дазай мог бы мурлыкнуть хоть слово вежливости, чтобы не казаться странным, но, зная его, пусть лучше правда молчит. Чуя пользуется мгновением, чтобы быстро оглядеть лобби ещё раз. Одна, две, четыре… Пять? Нет, минимум шесть камер видеонаблюдения. Всё хорошо просматривается. — Спасибо за ожидание, такой номер есть в наличии. Могу я увидеть Ваши документы? Дазай выбирает именно этот момент, чтобы начать кашлять. Видимо, он всё делает с размахом: и истерит, и впадает в безумство, и притворяется. Его надсадные хрипы умирающего мгновенно привлекают внимание хостес, которая растерянно принимает из рук Чуи его паспорт. — Вы в порядке? У нас в отеле есть медик, я могу позвать е… — Не стоит беспокойства, — перебивает его Чуя, а сам незаметно пинает ногу Дазая носком ботинка. — Он просто простыл, горло так болит, что сглатывать не может. Вот, даже слюной давится. — А… Да, конечно, хорошо. Могу я увидеть документы Вашего спутника? — смутившись, спрашивает девушка, явно решившая, что лучше вести диалог именно с Чуей. — О, да, насчёт этого… — Чуя драматично вздыхает и делает виноватое лицо. — Понимаете, мы приехали в Нагою как раз за этим. Мой друг потерял свои документы в пожаре вместе с остальными вещами. Мы уже подали заявку в администрацию и завтра заберём его новый паспорт, но оставаться до утра, спать в машине… Мы будем очень благодарны, если Вы можете сделать для нас небольшое исключение. — Примите моё искренне сочувствие Вашему горю, — хостес снова кланяется, а разогнувшись, сводит брови в грустной мине. — Конечно, если Вы завтра предоставите удостоверение личности, это будет прекрасно… Хорошо. Всё прошло по пла… — … а пока достаточно просто имени, я оформлю его пребывание на Ваш паспорт. Как зовут Вашего друга? Чуя не подаёт вида, но сердце у него уходит в пятки. Чёрт возьми, он даже не задумался о том, что у Дазая спросят имя. Называть настоящее однозначно нельзя, это может стоить им слишком многого, а какие данные будут в фейковом паспорте предугадать нельзя… Может, назвать что-нибудь банальное, типа Ямада Сато, более распространённого сочетания не найти… — Сюдзи Цусима, — вдруг хрипло и тихо говорит Дазай. Пока хостес, кивнув, записывает данные, Чуя настороженно косит взгляд. Дазай на него не смотрит, но он и не в приступе: скорее, просто задумался о чём-то. Рефлекторно хочется дать ему хотя бы подзатыльник за своевольность — теперь поддельные документы будут стоить дороже, потому что придётся заказывать их на конкретное имя. Одновременно с этим Чуя не может не признать, что Дазай отлично сориентировался, не дав тишине стать подозрительной. А ещё это — новая зацепка. Кто такой «Сюдзи Цусима»? Им выдают одну карточку, сообщив, что вторая будет только после предоставления документов. Хостес пишет на листке бумаги номер их комнаты и добавляет, что время ужина прошло и они могут заказать еду прямо до двери. Желудок Чуи утробно урчит на эти слова, но пока ему придётся довольствоваться купленными на заправке чипсами и поки. Когда Чуя запирает за ними входную дверь и ставит кейс возле вешалки, он впервые за день задаётся вопросом, как теперь спать с Дазаем в одной комнате. В квартире было хоть какое-то условное разделение, а между здешними кроватями — не больше полуметра. Менять комнату уже нет никакого смысла, да и подозрительно это будет выглядеть после того, как им и без того пошли навстречу, но… Ладно, пора взять себя в руки и принять как данность: раз Дазай до сих пор жив, им придётся сосуществовать какое-то время. Сегодняшний день показал, что это в целом возможно — просто нужно поменьше с ним разговаривать и побольше слушать. Это несложно, если придурок не будет провоцировать. Придурок всё-таки тот ещё гандон с поганым ртом, потому что в следующее мгновение Дазай говорит: — Чуя позорит меня перед дамами. «Сглатывать не может», как же. Ты даже не проверял. — Я лучше в муравейник свой член засуну, «Сюдзи Цусима». Кто это вообще? — Это я, — беспечно пожимает плечами Дазай. Он ставит сумку с вещами на постель, что ближе к стене, и спускает маску с губ. — Вернее, другой «я». Ты же не думаешь, что я настолько идиот, чтобы целое столетие жить под настоящим именем? Люди бы начали задавать вопросы. «У него снова кровь идёт из носа». Дазаю, кажется, совершенно плевать. Он танцующе обходит номер по кругу, заглядывает в комод и шкаф, суётся в ванную комнату, а потом распахивает шторы на окне. В стекле отражается их комната — небольшая, но весьма уютная, в бежево-коричневых тонах, с множеством источников света. В центре стоит Чуя, зависший на каком-то совершенно дурном образе, с которым он не должен был столкнуться в принципе. На фоне вечернего неба и крыш домов Дазай выглядит ненастоящим. Пусть даже в спортивном костюме, он похож на выходца из другого места и времени. Как наклейка, которую кто-то нацепил на старую картину в музее. Когда Дазай оборачивается, в его глазах мерцает незнакомая эмоция, которая заставляет Чую почти задохнуться. «Почему он…» — У меня кровь? — А… Да. — Схожу в душ. Дазай проходит мимо, обдав Чую запахом метала, бинтов и чего-то сладкого — вроде бы персикового пломбира. Дверь за ним закрывается, шумит включённая вода, и только после этого Чуя отмирает, устало потирая лицо. Он точно сходит с ума — соседство с душевнобольным нихрена не воодушевляет, честно говоря. Он отвлекает себя тем, что раскладывает вещи по полкам, открывает пачку с чипсами и достаёт ноутбук. Интернет в Нагое гораздо быстрее, даже изображения нормально грузятся. Не то чтобы они были хоть сколько-то полезны: рисунки полицейских лент в статье об убийстве учителя малоинформативны. «Похороны спокойствия — новая жертва шокировала жителей Нагои! В тихом, почти сельском районе на окраине Нагои жители проснулись сегодня утром от жуткой весточки: вчера был обнаружен труп 53-летнего учителя! Мужчина, представленный полицией как Такэши Морита, жил вместе с пожилой матерью в небольшом деревянном доме в районе Мизухо. Уже много лет он преподавал в местной средней школе — его ученики и коллеги характеризуют его как «добросовестного человека, очень заботливого и тихого». Многие вспоминают, как он часто оставался в школе после уроков, чтобы помогать детям с домашними заданиями, особенно тем, кто отставал. По словам источников, мать погибшего провела вчера день в соседней деревне, вернувшись домой лишь поздно вечером и обнаружив ужасающую картину. По предварительным данным дела, убийство произошло именно в доме Мориты. Обстоятельства гибели, а также характер нанесённых увечий, сообщают в полиции, «почти идентичны» предыдущим случаям, расследуемым как серия убийств. В полиции воздерживаются от подробностей, заявляя, что «разглашение этой информации может помешать расследованию». Однако они уже выдвинули теорию, что за преступлениями может стоять не одиночка, а группа лиц — возможно, связанная с некой организацией. Коллеги погибшего до сих пор в шоке. «Он никогда не давал повода для беспокойства… Он был надёжным человеком, помогал матери, — говорит одна из учителей. — И представить, что такое могло произойти с нашим товарищем… просто невозможно». Между тем, полиция просит всех, у кого есть хоть малейшая информация — даже если она кажется незначительной — обращаться на горячую линию. Похороны Мориты назначены на ближайшую пятницу. Жители района готовятся выйти на акцию памяти — многие намерены прийти, чтобы почтить память учителя и потребовать от властей максимальной защиты для своего района». Чуя стряхивает пепел с зажжённой сигареты в пепельницу. Добрый дядя-учитель, помогающий детям после уроков и матери-пенсионерке. Ничего особенного, но никто бы и не стал писать всякие паршивые подробности, даже если бы убитый был конченым ублюдком. После Кюсю в сети была полная тишина. Статья о Морите датируется вчерашним днём, то есть её выпустили ещё до заявления Цукиширо Каору на телевидении. Полиция не хотела выступать с информацией, но им пришлось, раз кто-то уже написал всё в Интернете? Что-то скрывают? Сегодня понедельник, до похорон ещё четыре дня. Морита был убит в субботу, вскрытие не должно занимать так много времени, только если патологоанатомы не решили провести гистологический анализ. Но если верить статье и словам Каору, способ убийства связан с религиозным культом. В лучшем случае, такие ребята травят своих жертв чем-то весьма банальным, а зачастую вообще не прибегают к этому методу, предпочитая всякие ножи-кинжалы. Тогда зачем так долго держать труп Мориты? Чипсы убывают ровно наполовину, когда Чуя заканчивает шерстить новостные сайты и форумы. Единственное место, где хоть сколько-то обсуждают произошедшее, — сообщество каких-то доморощенных детективов, которые связывают смерть Мориты с другим похожим случаем, статью о котором Чуя тоже находит. «Таинственная смерть молодого работника торгового центра встревожила жителей Нагои! В минувший вечер в Нагое произошло трагическое событие, которое шокировало жителей города. 32-летний сотрудник торгового центра «Мозо Уандер» Хироки Сайто был найден мёртвым в своей квартире, в районе Накасукэ. Хироки работал аниматором в детской комнате центра и, по словам администрации комплекса, был «очень светлым и внимательным человеком», любимцем маленьких посетителей. Тело было обнаружено около 21:30, когда сменщик, не дождавшись его выхода, отправился домой к Хироки. Полиция лишь кратко подтвердила, что смерть носит насильственный характер и что повреждения «не похожи на результат несчастного случая». Однако представители следствия отказались раскрывать подробности, отметив, что расследование находится на раннем этапе. Друзья и соседи Хироки описывают его как человека творческого и мягкого. «Он очень любил свою работу, даже если она была тяжёлой. Говорил, что дети дают ему энергию», — вспоминает знакомый. В самом торговом центре произошедшее вызвало серьёзное напряжение: часть сотрудников взяла выходные, особенно те, кто работал рядом с игровой зоной. Полиция просит граждан обращаться с любой информацией, однако пока никаких зацепок, по официальным данным, не обнаружено. Следствию предстоит установить, что именно произошло в тот вечер и кто мог быть причастен к гибели молодого сотрудника. Торговый центр объявил, что зона для детей будет временно закрыта в целях безопасности и из уважения к памяти». — Работал с детьми… Учитель и аниматор… Анонимы с форума связали эти два дела лишь по этой причине, а ещё потому, что между смертями прошло всего два месяца. Никакой информации о характере травм у них нет, но это неплохая зацепка на первое время — достаточно будет взять оба дела в участке. Если методы совпадут, появится какая-никакая цепочка. Тем более что сейчас идёт речь о «серийных убийствах», значит, либо следователи тоже нашли закономерность между Моритой и Хироки, либо есть случаи, о которых в сети молчат. — Она есть. Закономерность. Чуя отрывается от ноутбука. Он не заметил, как вода в душе прекратила литься и Дазай вышел из ванной. Повязав полотенце на бёдра — и на том спасибо — и шлёпая мокрыми ступнями по полу, он добирается до своей кровати и сваливается на неё полумёртвой тушей. — Ты ещё и мысли читаешь? — Нет, просто Чуя любит говорить сам с собой, а я люблю слушать, — Дазай отмахивается от протянутых чипсов и вместо этого стаскивает с тумбочки Чуи сигареты. — Оба тела найдены дома, про обоих говорят, что они просто душки, и оба работали с детьми. Достаточно совпадений, чтобы сделать вывод. — Почему ты так уверен, что это не работа культа? — спрашивает Чуя, вспомнив услышанное утром. — А ты давно видел секты, которые не устраивают вокруг своих жертв целые представления? Казнь должна быть показательной, нести какой-то посыл, понятный только таким же сумасшедшим верующим. — Но до этого момента ты не знал, что их убили в их домах. — Но видишь, какой я умный? Заранее догадался, — Дазай закуривает и улыбается ему краем губ через дымное облако. — Похвалишь меня? Чуя фыркает и отворачивается, чтобы закрыть ноутбук и доесть чипсы. Нет уж, хвалить Дазая он точно не собирается, тем более, когда он так напрашивается на комплимент и тычок локтем под рёбра. Одного у него не отнять — на удивление, Дазай может быть полезным. Он прав: исходя из первых данных, на действия культа это похоже мало. Вопрос только в том, как именно убили Мориту и Хироки, но, если слова Дазая подтвердятся, стоит прислушиваться к нему и дальше. Они в почти нормальной тишине смотрят бессмысленное вечернее ток-шоу, в такой же тишине выключают свет. Принимая душ, Чуя лишь надеется, что Дазай отрубится до того, как он вернётся в комнату, но тихое «спокойной ночи» настигает его в темноте. Смерти в Нагое, сделка с Дазаем, Сюдзи Цусима, Юан… Так много всего случилось всего за один день и столько всего произойдёт в будущем. Усталость закручивает мысли в спираль, начинают действовать выпитый тайком в ванной Аддералл и обезболивающие. Чуя медленно моргает, глядя в незашторенное окно, чувствуя, как спину ему жжёт чужим взглядом. Поворачиваться затылком к Дазаю небезопасно, но невидимая нить по-прежнему лежит мёртвой змеёй, не шевелится. Кажется, пока всё под контролем. Разве что утром, когда Чуя с трудом вытаскивает себя из мутного сна, он обнаруживает, что Дазай каким-то образом умудрился придвинуть свою кровать ближе к постели Чуи. Тихо, не потревожив, хотя скрепя сердце Чуя признаёт, что хотел бы проснуться от лишних звуков. Ему снова снились красные стены и железные прутья, только теперь, прижатые к изголовью, там сидели трупы двух безликих мужчин. Жаль, что таблетки только усугубляют ситуацию, а не отключают мозг полностью. — Дазай, просыпайся. — Я не сплю. Доброе утро. Чуя зачёсывает спутавшиеся рыжие волосы. Ну конечно, он не спит. Наверняка опять полночи таращился, задремал на полчаса и продолжил пялиться до самых… Девяти утра? Уже так поздно? — Мне надо в участок. Ты… — Конечно. Несмотря на то, что чёртов Дазай снова читает его мысли, а ночь была испорчена всякой подсознательной гадостью, Чуя чувствует себя немного лучше. Уже не так сильно стучит в затылке, рука болит чуть меньше. Учитывая, как он «заботится» о своём переломе, в будущем сросшиеся неправильно кости будут ныть на погоду, как у дряхлого старика. Но пока что всё более чем терпимо, и это лучшее, на что можно было рассчитывать в сложившейся ситуации. — Чуе. Снятся сны. — Разумеется, блять, мне снятся сны, я же человек, — Чуя проверяет телефон на предмет новых сообщений и откладывает его на тумбу. — К чему сейчас была эта заметка? — Кошмары, — отрывисто добавляет Дазай, и только после этого Чуя понимает, что в его голосе что-то не так. — Тебе плохо. Ты говоришь. Во сне. Чуя сжимает губы, хмурясь. До этого лежавшая под одеялом лохматая голова показывается на поверхности: у Дазая ужасно бледное лицо, на котором ссадина на скуле кажется намного ярче. Мутные карие глаза смотрят куда-то сквозь Чую. — Говоришь. Что не надо. Говоришь, что. Не хочешь. С кем ты. Говоришь? Чуя. Чёрт… Они прожили целый день без этой чертовщиной с приступами, чтобы в итоге Дазая сорвало на том, что Чуя даже не мог контролировать. Ему не всегда снятся именно кошмары, но, когда это случается, они о «Приюте». Как кассета, которую оставили в магнитофоне, и она бессмысленно наматывает плёнку, зажёвывает её и пускает помехи на телевизор. Сначала это что-то более оформленное и конкретное — комнаты, коридоры, люди. Лица родителей, искажённые виной и печалью. Глаза Мори, который всё знает, но не может повернуть время вспять, чтобы избежать последствий. Потом всё постепенно скатывается в случайные кривые образы: то Чуя бежит через густой лес, держась за чью-то маленькую вспотевшую ладонь, то он ищет в распотрошённом животе ключи от дверей без ручек. Далёкое прошлое и события трёхлетней давности смешиваются друг с другом, порождая не что-то пугающее, а просто тягучее, мерзкое, ползущее по коже, как щупальца неизвестного монстра. Чуя привык. Обычно он глотал пару таблеток по утру, приводил себя в порядок и продолжал жить. Может, ему бы пригодилась помощь психиатра, но было бы очень непросто объяснять специалистам, откуда у него в башке вся эта гадость. Поэтому Чуя просто носит с собой воспоминания, которыми не может и, честно сказать, не хочет с кем-либо делиться. Он вздыхает, спускает ноги с постели и встречается с бездумным взглядом Дазая. — Это просто сны, Дазай. Иногда мне мерещится всякая дичь, вот и всё. — Кто-то сделал. Это с тобой. Кто-то. Проклял болезнью. Арахабаки. Длинные бледные пальцы вцепляются в одеяло, натягивают его до хруста. Зрачки Дазая расширяются, затапливая радужку, как у наркомана. — Никакой это не Арахабаки, — терпеливо объясняет Чуя. Его начинает тошнить от того, что он видит. — Это… Плохие люди. — Плохие. Люди. — Я их убил. Их больше нет, Дазай. Это просто воспоминания. — Убил, — снова повторяет за ним Дазай. Моргает и вдруг растягивает губы в улыбке. — Убил. Молодец, Чуя. Я тобой. Горжусь. Но почему ты. Не дал это сделать. Мне? Я бы помог. Я бы. Защитил. «Ёбаный же ты свет…» Как объяснить Дазаю, что они тогда даже не были знакомы? В его порушенной психике всё видится так, словно они всегда были вместе, он видит перед собой не Чую, а своего помершего мужа, о котором не смог позаботиться. Кашимура… Почему Чуя до сих пор не попросил Юан проверить именно эту фамилию? — Если со мной что-то случится, я дам тебе с этим разобраться, идёт? — подумав, говорит Чуя и с облегчением замечает, как взгляд у Дазая наполняется осознанием. — Разобраться… Да-а-а. Точно. Я всё сделаю, Чуя. Я обещаю, что в этот раз. Смогу уберечь тебя. Я больше не допущу, чтобы с тобой. Что-то случилось. Он медленно разжимает хватку на одеяле, делает глубокий вдох, прикрывает веки. А открыв — смотрит наконец-то прямо Чуе в глаза. — Детектив Накахара Чуя. — Ага, я. Очухался? Тогда давай, поднимайся. Если хочешь ехать со мной, нужно поторопиться. Наверное, не стоило предлагать Дазаю «разобраться». Если они правда окажутся в какой-то жопе — что в такой компании сделать проще простого, — у придурка потечёт крыша и он точно натворит дел. В интересах Чуи не допустить подобного, поэтому чем быстрее они разберутся со всем и Дазай расскажет о записи в дневнике, тем лучше. Пока тот полощется в душе, Чуя отсылает Юан сообщение с просьбой проверить ещё и «Сюдзи Цусиму», а в ответ получает «??????!!!!» — очень даже адекватная реакция. Он почти успевает написать ей, что нужно найти кое-кого ещё, но передумывает и убирает телефон. Нет, это плохая идея — говорить ей о Кашимуре. Пока что все его запросы не касались особняка напрямую — лишь самый первый, о Дазае, мог дать намёк, но того не оказалось в базе данных. Не то чтобы Чуя боялся, что Юан может копнуть слишком глубоко — наоборот, это бы ему очень помогло. Однако… Что ж, лучше держать эту историю подальше от её цепкого взгляда — до поры до времени. Оказавшись во влажной, наполненной паром и запахом геля для душа ванной, Чуя аккуратно разматывает бинты на шее. От них остались красные следы раздражения, которые покрывают постепенно бледнеющие полосы от чужих пальцев. Так себе образ для первой встречи, но лучше снова закрыться марлей и показаться таинственным долбоёбом, чем отвечать на вопросы, кто это так страстно душил Чую. Двадцатью минутами позже они с Дазаем садятся в машину. Ночью в Нагое прошёл небольшой дождь, освеживший дороги и сбивший осеннюю листву на землю. Город уже давно проснулся и наполнился людьми, на которых Дазай почему-то смотрит с долей любопытства и отвращения. — Все такие одинаковые и скучные. — Это ты просто в торговых центрах не был. Там тебе фанатки «готической Лолиты» быстро объяснят, почему каждый человек уникален. — Готиче… Что за чушь. Готика никогда не была стилем самовыражения, она совсем про другое. Когда-то я был на одном костюмированном вечере. У денежных мешков пошла повальная мода на всё западное, так что они решили обрядиться во всё чёрное и кружевное и назвали это «готикой». А как по мне, это было больше похоже на сборище фетишистов. Чуя невольно хрюкает от смеха. — Тогда тебе лучше не заглядывать в, э-э-э, «клубы по интересам». А то рискуешь свалиться с сердечным приступом. Сейчас этих фетишей… Короче, некоторых и осьминоги возбуждают. — Что возбуждает Чую? — Блять… Когда ты молчишь. Так что сделай мне одолжение, будь так, сука, добр. Ещё чего не хватало — обсуждать с Дазаем подобную тему. Справедливости ради, обсуждать тут и нечего особо, потому что, если у Чуи и есть какие-то фетиши, они давным-давно погребены под работой и «поиском себя». Похожий разговор у него однажды состоялся с Юан. Та, подвыпив и покурив травки, любила рассуждать о сексе и отношениях. Она видела в вещах больше фаллических символов, чем психоаналитики, и пыталась навязать такое же восприятие мира Чуе, которому хотелось только свалить куда-нибудь подальше. — Сенсорная депривация? — Нет уж, слишком опасно. — Плётки? Каблуки на яйцах? Страпон? — Господи, блять, боже… Нет, нет и снова нет. — М-м-м… Шибари? Глядя на выражение его лица, Юан расхохоталась. Она подавилась водкой, которая тут же пошла у неё носом, а потом и изо рта. Пока её скрючивало над унитазом от рвоты, Чуя курил и душил в себе желание открыто сказать, что не хочет и не может обсуждать всё это. Каждое её слово прочно ассоциировалось только с одним, жалко-отвратительным и неубиваемым, не оставляя никакого желания заниматься с кем-либо сексом в ближайшие лет сто. Дазай, уловивший смену настроения, действительно замолкает, и до участка они добираются в полной тишине. — Постараюсь скоро вернуться. Не натвори тут чего-нибудь. — Удачи, Чуя. Его улыбка и интонация, с которой Дазай сказал это, почему-то внушают толику доверия. В двери центрального отделения полиции Нагои Чуя входит почти спокойным и уравновешенным. Дежурный — мужчина лет сорока с самыми глубокими залысинами, которые позволено иметь человеку — выслушивает его просьбу встретиться с Цукиширо Каору. «Меня прислали по делу об убийстве Такэши Мориты» и нулевой значок, который в кои-то веки пригодился, делают свою работу: оживившийся дежурный набирает кому-то и быстро тараторит: — … Накахара Чуя… Из головного… Распоряжение… Вчера утром… Да… Хорошо, — опустив трубку, лысеющий тип кивает на коридор справа. — До упора, по лестнице на второй этаж, двести четырнадцатый кабинет. Вас ожидают. Если в Такаяме царила атмосфера слегка шебутной, но хорошей семьи, то полиция Нагои больше похожа на тюрьму. Все попадающиеся Чуе на глаза люди преувеличенно серьёзные, одетые с иголочки и по форме, без следа улыбки на лицах. Они провожают его спокойными взглядами — ни угрозы, ни интереса: так смотрят на птицу в летнем парке. Оно же и к лучшему: не придётся встречаться со второй Ай-чан. «Интересно, та женщина передала мою просьбу Миуре?..» Чуя останавливается напротив нужной двери с табличкой «Цукиширо Каору, старший следователь», собирается с мыслями и стучит. Он ожидает чего угодно. Что дама в кабинете окажется милой и приветливой и с ней получится выстроить диалог с первой секунды. Что она будет уставшей и заёбанной, как Миура, и Чуе придётся тащить на себе ещё и её эмоциональный фон. Что Каору — редкостная стерва, которая не позволит какому-то там мужику отбирать у неё работу, хоть Чуя и не планировал это делать. Но он точно не думает, что услышит холодное и строгое: — Обойдёмся без приветствий. В Вашем участии в этом деле нет никакой необходимости, Накахара-сан, — Каору приподнимает пальцами очки на носу и складывает руки на пышной груди. — Более того. Я настоятельно рекомендую Вам прямо сейчас покинуть Нагою, пока я не поделилась со своими коллегами деталями о Вашем прошлом. Я понятно выражаюсь?