А знаешь, всё ещё будет

Blue Stahli — Throw Away Stephen Dawes — Reputation

Joji — Past Won't Leave My Bed

***

«49997 дней с момента твоей смерти. Я никогда не понимал концепцию оскопления. Я помню все эти книжки по психологии, которые ты накупил, чтобы понять себя и меня, но в итоге так и не прочёл их. Когда у меня появилось достаточно времени, я решил их изучить. Один весьма своеобразный мужчина из Австрии, Зигмунд Фрейд, говорил, что страх лишиться пениса — это то, что преследует абсолютно всех мальчиков чуть ли не с самого рождения. Мудро, конечно, вот только играть на этом страхе так… банально, наверное? Мне нравится, что его это не смущает. Я не вижу в нём ни отвращения, ни праведного гнева. Он изучает фотографии с распотрошёнными людьми так, будто видит занятную головоломку. Я думаю, что, если бы сделал для него какую-нибудь шкатулку, она бы ему понравилось. Я бы мог вложить в неё, ну, допустим, чей-нибудь отрубленный палец? Как маленький приз за старания, который ему бы понравился. Теперь я вижу, что он имел в виду, когда говорил, что охотится на людей. В нём так много этой живой, яркой, почти животной хищности. Не внешней, нет: она скрыта где-то внутри, но я её вижу и знаю, что смогу вытащить это наружу. Это почти омерзительно — то, насколько он человечен в своём интересе к смертям, но, знаешь… Я сделаю всё, чтобы этот интерес горел в нём и дальше. Если понадобится продлить эффект, я сам организую для него несколько особенно отвратительных трупов, чтобы ему было с чем развлекаться. Я почти забываю, чем это всё может закончиться. Что он так и не поверил мне и продолжает искать подноготную во всех моих рассказах. Хочется одновременно потрепать его по голове за такую глупость и сжать его шею пальцами, чтобы он задыхался от моей правды. Несмертельно, конечно, ты не подумай — я не сошёл с ума. Всё-таки его тело — твоё. Как я могу навредить ему больше, чем уже умудрился. Но, если мне только представится шанс сделать всё правильно, я хочу, чтобы он почувствовал, насколько я его ненавижу и одновременно люблю. Ужасное чувство, но это первое, что я испытал в своей новой жизни. Я пронесу его с собой до самого конца. Как думаешь, Чуя: он оценит мой широкий жест, если я уничтожу и следовательницу по делу, и его работодателя, и, может, того парня из соседнего номера в довесок? Немного скучаю по возможности убивать ради тебя. Это было то немногое, что давало мне сил ждать нашей встречи. Ты ведь отпустишь мне мои грехи? Люблю тебя, Чуя».

***

— О боже! Что случилось с Вашим другом? Я могу чем-то помочь? Может, позвать врача или сразу скорую вызвать? — Не стоит, — улыбается Чуя, вздыхает и подтягивает на себе сползающее тело. — Он просто немного перепил и отключился. Извините нас за неудобства, я сейчас же отведу его в номер, и мы больше Вас не потревожим. — К-конечно, как скажете… Он не уверен, что работница отеля ему поверила. Чуя ощущает её пристальный взгляд, даже когда проходит мимо и идёт к лифтам, но не может сейчас позволить себе задумываться об этом. Нужно решать проблемы по мере их поступления, и главная сейчас висит всем весом на Чуе и едва ли перебирает ногами. Чужая туша — мёртвый тяжёлый груз, давящий на травмированное предплечье, а рост Чуи сейчас совершенно не играет в его пользу: приходится приподниматься на цыпочки и вытягивать наверх шею, чтобы забинтованная рука не сползала вниз. Чуе очень везёт, что в лифте никого нет. Ему очень везёт, что и в коридоре на этаже не наблюдается постояльцев. Ему везёт, когда он не спотыкается о порог, доползает до дивана и сваливает на него ношу. Ему сегодня в принципе везёт. Он успел выбить пистолет из рук Дазая в самое последнее мгновение. Выстрел был таким оглушительным, что на секунду дезориентировал, и, подхватывая падающее тело, Чуя на секунду подумал о том, как сейчас ему на руки хлынет кровь из разорванного в клочья подбородка. Дазай не играл — целился и давил дулом под своим лицом, уверенный, что сможет вышибить себе мозги, но в итоге пуля врезалась в потолок над ними и пробила дыру. Сумикава орала как резаная — может, пришла в себя и осознала произошедшее, а может, опять голосила что-то о «неполноценном человеке». Чуя её не слушал: ощупав похолодевшими пальцами бледное лицо, он забрал оброненный пистолет, подхватил под руки безжизненно вялого Дазая и обернулся. — Только попробуй распиздеть про это кому-нибудь. Клянусь, я тебе хребет сломаю. Его делом было предупредить, а услышала ли его спятившая бабка… Если нет, то это исключительно её проблемы. Проблемы самого Чуи начались в машине: едва он затолкал Дазая на пассажирское сидение, тот резко пришёл в себя. — Подожди. Отдай его. Мне. Я смогу. Теперь у меня. Получится. Я помогу. Тебе. Я остановлю это. Сейчас. Я больше не. Хочу. Отдай. Отдай. Отдай. Он говорил отрывисто и тихо, но всё равно как будто кричал. От ловкости рук не осталось и следа: Дазай хватался за Чую, его одежду, ноги, волосы — всего, до чего смог дотянуться. Его глаза стали совсем тёмными, как заброшенные колодцы, а взгляд — бессмысленным, словно затянутым паутиной. Дазай выглядел, как оживший труп, у которого мозг давным-давно мёртв, а рефлексы ещё сохранились. — Отдай. Пожалуйста. Мне нужно. Я не хочу. Не. Хочу. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста! Чуя перехватил потянувшуюся к револьверу руку, оттолкнул её и одним коротким замахом приложил Дазая в висок рукоятью. Карие глаза тут же закатились, и Дазай мгновенно обмяк, наконец-то замолкая. Некоторое время Чуя молча смотрел на него, пока не вспомнил, что вообще-то должен дышать. Тогда он громко глотнул воздух, закашлялся и согнулся пополам, утыкаясь лбом в руль. Господи блядский боже, Дазай только что попытался снести себе башку. Так легко и резко, без единого промедления — будь реакция Чуи хоть чуточку хуже, он бы не успел, и тогда чужие мозги красочно расписали бы стену в доме Сумикавы. Одна единственная миллисекунда — и всё было бы кончено. «Ты знаешь. Ты лжёшь ему. Ты виноват в том, что с ним случится снова. Ты должен был отпустить его. Тебя просили об этом на смертном одре. Тебя слышал бог из чужого мира, ты пообещал на его костях, что не станешь нести это в мир». «Он не должен был тебя возвращать. Ты сбежал и принёс беду в его мир». «Гнилая душа с гнилыми помыслами. Гнилое тело с гнилым сердцем. Мертвец, воскресший по завету того, кто не имел права вторгаться в течение времени». «Пережил гроб. Но в этот раз не сможешь. Закончи сейчас. Ты обещал ему, что закончишь. Судьба была написана не тобой. Проклятый путь, которым ты пренебрегаешь. Так был устроен мир. Так хотели задолго до тебя. Искусственный. Жалкий. Мёртвый. Неполноценный человек». На удивление, он слишком хорошо помнил её слова. Придавать много значения этому бреду — себе дороже, просто забавно, что шиза Сумикавы так странно совпала с бреднями Дазая о бессмертии. Гораздо интереснее было другое — Дазай что-то обещал… «ему»? Если сначала речь была явно о его предполагаемом любовнике, похожем на Чую, то второй «он» — это что-то новое. Ещё один незнакомый кто-то там, вокруг которого закручивается мания этого помешанного идиота. Пока Чуя перебирал в уме все возможные варианты интерпретации, мозг споткнулся о нелогичную, просто абсурдную вещь: а откуда Сумикаве вообще что-либо знать о Дазае? Это ведь не могло быть просто совпадением — в них Чуя не верил по долгу службы. Она просто одна из тех шарлатанок с их методами «горячего» и «холодного» чтений? Или бабка правда откуда-то была в курсе того, что произошло с Дазаем? Он не выказал ни единого признака, что когда-либо встречался с ней. Она копала под них? Под Дазая конкретно? Следила за ними? Читала что-то? Если читала, то что? Где-то была информация, которую Чуя не смог найти? Чем больше он спрашивал себя об этом, тем больше терял контроль. Первичное мнимое успокоение схлынуло, руки, которыми он держался за руль, начали трястись и покрываться потом. Каждая мысль, каждая мелкая деталь, каждое слово — они все наслаивались друг на друга, превращались в полную кашу, и самое кошмарное, что её можно было бы оправдать и объяснить одним простым фактом. «Дазай говорил правду». От этой мысли Чуи сбежал в прямом смысле слова — отвёз их обоих в отель, чтобы теперь смотреть на всё ещё не проснувшегося Дазая и пытаться принять решение. Он подышал в открытое окно, покурил в него же, походил взад-вперёд по комнате, цепляясь пальцами ног за углы мебели, и наконец решил набрать номер Каору. Поговорить с ней нужно было обязательно: выстрел мог услышать кто угодно, и ничего хорошего в этом нет. И это уже не говоря о том, что теперь у Чуи хотя бы есть зацепка касательно настоящей личности «доброго дяди-учителя», которую нужно проверить. Сперва Каору сбросила звонок, потом ещё раз, а после Чуя попал на автоответчик, вежливо попросивший его «оставить сообщение после сигнала». — Дерьмо… Надолго оставаться здесь нельзя — нужно срочно встретиться с Каору и сделать это раньше, чем Сумикава или кто-то ещё сообщит в полицию о случившемся. С другой стороны, Дазая нельзя брать с собой — вряд ли его приступ в этот раз закончится так же быстро, как прежние. Просто бросить его здесь? Тоже не выход — он либо себя пришьёт, либо кого-нибудь другого. — Чёрт побери… Делать что-то нужно именно сейчас, пока этот псих не очнулся. И Чуя, подумав, находит единственный приемлемый вариант — максимально паршивый, проблемный в самом корне, но по-своему разумный. Он достаёт пузырёк с Аддераллом и высыпает на ладонь сразу три таблетки. Одну глотает сам, запив водой из графина, две других несёт к дивану и садится на край. Это первый раз, когда Чуя касается Дазая вот так: он придерживает чужой подбородок, кладёт большой палец на мягкую нижнюю губу и оттягивает её, заставляя пересохший рот приоткрыться. Ладонь опаляет дыханием — кажется, у Дазая жар, но кожа его лица такая холодная. Не дав себе времени передумать, Чуя проталкивает вглубь обе таблетки, отклоняет голову Дазая и заливает следом воду, понемногу, чтобы успел сработать глотательный рефлекс. Горло в бинтах медленно двигается, пропуская внутрь лекарство. Теперь остаётся только ждать, пока Дазай проснётся, и надеяться, что его успеет вставить амфетамином. Чую вот пока не особенно вставляет: это вторая таблетка за день — за несколько часов, — и этого уже недостаточно, чтобы привести его в стабильное состояние. Но повышать дозу нельзя: Аддералл сработает как мышечный релаксант, и Чуя, только сев за руль, вмажется на полном ходу в ближайшее дерево. — Ёбаный свет… Он снова начинает бродить по номеру, пытаясь заставить себя подумать о чём угодно, кроме Дазая и бредней Сумикавы. Мать Такэши уехала, не дождавшись похорон сына. Его тело по-прежнему у полиции и будет там до послезавтра, когда всё-таки сделают гистологический анализ — если его, конечно, на самом деле проводят, а не просто скрывают труп. Хироки давно зарыли в землю, но результатов его «анализа» в документах нет — откуда такой избирательный подход? Кажется, Каору очень старается, чтобы оттянуть момент захоронения Такэши, потому что… Дети? Дети ходили к нему в дом, и его мать знала об этом и игнорировала «их крики». Даже если полиция не знает, что Такэши мог потрахивать малолеток в своём подвале, они не должны были отпускать его мать из города до конца расследования… — Чуя. Его имя звучит так резко и внезапно, что Чуя рефлекторно принимает боевую стойку. Он оборачивается со сжатыми кулаками и локтями, прижатыми к телу, но медленно их опускает. Дазай на диване совсем не шевелится — он остался лежать в той же позе, в какую Чуя его усадил после таблеток: прижавшись затылком и плечами к спинке. Дазай и не смотрит даже в его сторону: его приоткрытые глаза направлены в стену напротив, а лицо из просто смертельно белого стало чуть зеленоватым. — Очнулся? Больше не будешь пистолет у меня выдирать? — Выдирать? — слабо переспрашивает Дазай, так и не повернувшись к нему. В нём нет ни толики прошлых эмоций. Строго говоря, в Дазае сейчас вообще никаких эмоций нет. — Нет, не буду. Прости, я, кажется, задремал. — «Задремал» не то слово. Что ты там пытался сдела… — Мне снился странный сон, — ровно продолжает Дазай, проигнорировав чужие слова. — Бальная комната, в которой мы встретились. В ней шёл снег, пушистый такой. И сосульки росли прямо из пола. Я видел время, оно было как живое, висело прямо на колоннах. Я тогда подумал, что это хорошо, наверное? Я бы смог забрать время с собой, и тогда успел бы закончить шкатулку для тебя. Чуя собирается сделать шаг и останавливается, услышав последнюю фразу. Дазай не реагирует и на его попытку, и на громкий гудок машины с улицы. Это уже что-то новое, непохожее на все прошлые приступы. — Дазай, ты меня слышишь? — осторожно и вкрадчиво спрашивает Чуя. Сейчас нельзя делать резких движений и повышать голос, иначе весь номер может взлететь на воздух. — Посмотри на меня. — Я… — Дазай приоткрывает бледные губы, но вся остальная часть его лица остаётся неподвижной. — Я смотрю. Я всегда смотрю, Чуя. Я бы хотел, чтобы ты тоже смотрел на меня. Иногда мне кажется, что ты открываешь глаза, пока я этого не вижу. Это так странно, потому что я всегда стараюсь внимательно следить за тобой. Может, я зря это делаю. Я вижу, как изменилось твоё тело. Оно стало таким… неотзывчивым. Ты лежишь здесь так долго. Понимаю, за это время ноги и руки перестают слушаться. Даже если бы ты поднялся, то не смог бы ими нормально шевелить. Наверное, мне стоит подумать о компрессионных чулках? Они бы забавно смотрелись на тебе, если бы не… — Если бы не что? Дазай медленно моргает, словно зачарованный. — Если бы твоя кожа не сползала каждый раз, когда я прикасаюсь к тебе. Мышцы высохли. Я смог сохранить всё настолько хорошо, насколько это возможно. Но мне нельзя тебя трогать, Чуя. Я пробовал. Я снял кожу с твоей ладони, просто потрогав её. Мне пришлось использовать клей, чтобы вернуть её на место. Теперь пазл в голове Чуи наконец-то складывается, но, господи, он совершенно этому не рад. Дазай говорит вовсе не с ним — с тем своим мёртвым любовником, который был похож на Чую. Аддералл собрал его сознание воедино, вернул способность мыслить, но, кажется, совсем не так, как нужно, откатив до помешанного состояния. «Высохшие мышцы» означают, что прошли недели, если не месяцы, после смерти, и всё это время Дазай держал труп в очень хороших условиях. Сохранить кожу в нормальном состоянии не смог бы даже формальдегид, значит, это было что-то другое и… «О чём я думаю?» Эта мимолётная мысль заставляет Чую расслабить брови, которые он всё это время хмурил. Он сейчас всерьёз анализировал слова Дазая, которые так идеально совпадают с его бредовой историей? Это всё больше напоминает конфабуляцию: под таблетками и на фоне прошлого внезапного приступа Дазай просто вписывает в пропущенный этап жизни новые воспоминания, пока в его картине мира всё не станет логичным. По итогу, это неважно: что бы ни стало причиной его сумасшествия, есть гораздо более интересные вопросы. — Что было в записке, которую ты уничтожил? — Запис… ка. А-а, да, записка. Я понял, — Дазай снова вяло моргает и продолжает таким же невозмутимым тоном: — Я писал записки для детей и оставлял их в разных местах дома, чтобы им было интереснее. Знаешь, такая игра — чтобы добраться до сюрприза, им нужно было найти все подсказки. Одасаку говорил, что им это нравилось, но просил делать записки чуть проще. Дети не всегда понимали, что я имел в виду. Когда их… не стало, я случайно нашёл одну, которую они так и не обнаружили. Сжёг её. Там было что-то вроде «там, где солнце впадает в луну». Это замок над камином. Значит, нужно было искать в камине. Нет, это бесполезно. Дазай не понимает, о чём идёт речь, потому что для его сознания этого ещё не произошло. Дети и Одасаку… Он говорил о них, когда впервые рассказывал свою историю, но, по его же словам, «трагедия» с ними произошла в середине прошлого века. Смерть Акутагавы — и того раньше. Смерть его любовника… — Дазай, какой сейчас год? — спрашивает Чуя, не замечая, как подошёл ближе к дивану. — Тысяча девятьсот семьдесят пятый. Так много лет прошло… А у меня всё не выходит — ни тебя вернуть, ни самому всё закончить. Я много пытался — пробовал сжечь себя, резался, стрелялся. Даже смог синтезировать самую едкую кислоту, которую можно было представить. И она всё равно не помогла. Понимаешь, Чуя? Впервые за последние минуты Дазай шевелится: чуть отклоняет голову от изголовья и тянется вперёд, всё ещё бессмысленно таращась в пустую стену. — Я пытался, клянусь. Что бы я ни делал, сколько бы пуль ни пустил себе в голову — сначала теряю сознание от боли, а потом просыпаюсь... живым. В отличие от тебя. Каждый день, каждый год я сижу здесь, разговариваю с тобой, а больше ничего сделать и не могу. — А все те убийства? Люди, которых не стало за эти сто лет. — Почему тебя вообще интересуют какие-то люди? — Дазай не повышает голос, но опять — это звучит так, словно он пытается кричать. С его совершенно непроницаемым лицом это выглядит до омерзения неправильно. — Какая разница, что там с ними всеми? Да, я убил их, знаешь почему? Потому что они лезли сюда, как глупые мухи. «Драгоценности, оставшиеся в заброшенном доме», «легенда о проклятом особняке», «удобная развалина под снос и новую стройку» — у них было миллион причин прийти и всё испортить. Я сделал всё, чтобы никто, никогда, ни за что не смог тебя найти. Они бы забрали тебя, чтобы похоронить со всеми почестями. Похоронить… тебя? Выговорив всё на одном дыхании, Дазай наконец делает шумный долгий вдох, и в итоге маска на его лице трескается. Он прикрывает глаза, едва заметно улыбается краем губ. — Не-е-ет, Чуя. Я бы не дал им тебя похоронить. Твоё тело — живое или мёртвое — принадлежит только мне. Твои родители, твоя набожная сестричка-поджигательница — их больше нет. Никого больше нет, остался только я. Знал бы ты, Чуя, чего мне стоит напоминать себе, что прикасаться нельзя. Каждый чёртов раз. Знаешь, я как-то руку себе отрезал, потому что не сдержался и всё-таки снова потрогал твою ладонь. Чуе не стыдно, что он делает шаг назад, когда Дазай после этих слов сипло и тихо смеётся. — По-хорошему… Ах. По-хорошему, Чуя, мне стоило бы отрезать себе и язык. Забавно, что память меня до сих пор не подводит. Я помню, какими были твои губы через три дня после смерти. И знаю, чем они отличаются теперь. Иронично, правда? Если бы смог придумать, как сберечь всё твоё тело хотя бы таким… У меня был бы прекрасный повод расчленить себя. Его веки приподнимаются. В тусклом взгляде блестят крупинки слёз — Дазай плачет без единой эмоции на лице. — Ну что. Ты ещё хочешь поговорить со мной? Повисает абсолютная тишина. Посторонние звуки, долетающие в открытое окно, исчезают в шуме крови, которая стучит у Чуи в ушах. Он не может больше ни сдвинуться с места, ни открыть рот, чтобы задать вопрос. Да и что спрашивать? О чём действительно говорить с Дазаем, который… «Ты точно не хочешь убить его прямо сейчас?» Наверное. Это было бы логично. Некрофилия определённо входит в список того, что «изучает» Чуя в своих подопытных. Редко, но ему попадались экземпляры, которые по разным причинам тянулись к мёртвым, а не к живым. И Дазай снова утверждает, что убил всех сам, а у Чуи так и не нашлось пока никаких доказательств существования «семьи убийц». Может, это всё были разные люди, о которых Дазай каким-то образом узнал, и теперь его психике удобно привязывать чужие преступления к своей персоне? Да, самым разумным было бы всё-таки разобраться с Дазаем раз и навсегда — он опасен для себя, для общества и, как оказалось, для самого Чуи. Но «разумные действия» — это не то, что Чуя может сейчас себе позволить. Ему физически хреново, со дна желудка поднимается желчь и жжёт кислым пищевод. Дело не в том, что Дазай… делал всё это с трупом покойного возлюбленного. Дело не в собственных воспоминаниях о Кюсю и о предшествующих событиях. Нет, дело в том, как Дазай выглядит сейчас. «Искусственный. Жалкий. Мёртвый. Неполноценный человек». Чуя мог бы оправдать своё итоговое решение рациональным «мне нужно к Каору», но он и не пытается себя оправдывать. О нет, он ужасно честен с собой — настолько, насколько это возможно: Чуя пытается сбежать и не смотреть, не видеть этих чересчур искренних больных слёз, которые по-прежнему катятся по ровному лицу. Это выглядит неестественно, уродливо, тошнотворно, как если бы у тела с трупным окоченением снова заработали слёзные железы. — Почему ты больше не говоришь со мной? — спрашивает Дазай, пока Чуя вытаскивает из сумки с вещами наручники. — Я тебя обидел? Чуе не нравятся наручники как метод сдерживания, он всегда предпочтёт им хорошую крепкую верёвку. Но плести узлы — значит прикасаться слишком много к рукам Дазая, а касаться их не хочется совершенно. Зубчатый сектор хрустит, когда Чуя раскрывает кольца и осторожно приближается. Дазай по-прежнему не смотрит на него, медитируя на образы, которые видны и понятны только ему. Он только рефлекторно и едва заметно вздрагивает, когда Чуя застёгивает на нём одно кольцо и тянет слабую руку на себя. Край бинта немного сползает с предплечья Дазая, под марлей просматривается рубец — окольцовывающий запястье, идеально ровный, как будто нарисованный. «Знаешь, я как-то руку себе отрезал, потому что не сдержался и всё-таки снова потрогал твою ладонь…» «Оторванная конечность разложится и сгниёт, новая отрастёт на том же месте, останется только шрам…» Мотнув головой, Чуя стискивает зубы и продевает цепочку наручников через батарею за диваном, чтобы следом подтянуть вторую руку Дазая и щёлкнуть механизмом затвора. Состояние, в котором находится Дазай, не позволит ему шевелиться в ближайшее время, но… Аддералл так не действует. И Дазай слишком опасен, чтобы не попытаться хотя бы так обезопасить людей в отеле. Обезопасить Дазая от него самого. Закончив, Чуя отходит на шаг назад. Он зачем-то пытается поймать на себе отсутствующий взгляд, но карие глаза подёрнуты туманной дымкой, в которой плавает разбитый хрусталь. Нужно забрать, наверное, бритву из ванной и… Нет, если Дазай всё-таки сможет выкрутиться, он расколотит зеркало ради осколков, или воспользуется одеждой как удавкой, или… Чёрт. — Чуя, — голос нагоняет его у самой двери, за секунду до того, как Чуя возьмётся за ручку. — Прости меня. Пожалуйста. Ты можешь… поговорить со мной? Скажи хоть что-нибудь. Прошу тебя. Чуя прерывисто вздыхает и молча выходит из номера, не оборачиваясь. Ему достаточно этой хуйни, это не его сраная проблема, он не обязан сидеть здесь и держать Дазая за ручку, пока он в своей башке переваривает самого себя от чувства вины. Этому ублюдку совесть позволяет хохмить и веселиться, прекрасно при этом помня, что он делал с мёртвым телом. Его совершенно не беспокоит, скольких людей он пришил ради того, чтобы сейчас биться в стену со своей «любовью». Он абсолютно не волнуется о том, что его «новый возлюбленный» нуждается в ответе о содержимом записи дневника. Дазаю кардинально плевать на всё и всех, кроме самого себя. — Простите, Вы в порядке? Чуя понимает, что всё это время стоял, уткнувшись лбом в дверь. Он разжимает кулак, разминает пальцы и поворачивает голову. Рядом с ним стоит тот самый сосед, которого Дазай вчера напугал своими доёбами: привлекательный парень лет двадцати, с чёрными волосами и участливым взглядом светлых глаз. Его бледную шею опоясывает широкий ремешок чокера с подвеской в виде креста — современная молодёжь прямо-таки фанатеет по такому стилю. — Всё нормально, — скрипуче отзывается Чуя и спешно прочищает горло. Ещё не хватало привлекать к себе большее внимание, чем это сделал Дазай. — Слушайте, я… Извините ещё раз за вчерашнее. Мой друг был слегка не в себе — перенервничал. — Да ничего, — юноша кивает ему с понимающим сочувствием. — Кажется, ему всё ещё нездоровится? Я видел, как Вы вели его в номер. «Видел»? Чуя не показывает этого, но внутри дёргает раздражением. Не на этого симпатяжку — на себя самого: ему нужно быть внимательнее, особенно в такие моменты. — Он просто чуток перебрал на фоне стресса, не беспокойтесь, — с вежливой улыбкой произносит Чуя, а после коротко кланяется. — Спасибо ещё раз за понимание и прошу прощения. Я немного спешу, так что… — О, да, конечно, — сосед, неловко и мило рассмеявшись, чешет затылок и поспешно отходит вбок, когда Чуя делает шаг вперёд. Они почти сталкиваются нос к носу, и юноша снова смеётся, наконец-то пропуская Чую вперёд. — Кстати, меня зовут Айкава. Я здесь задержусь на какое-то время, пока подыскиваю работу и жильё, так что, если Вы вдруг захотите отвлечься немного от ситуации с Вашим другом, может, мы можем выпить вместе? — Чуя. И да, обязательно, как-нибудь. До встречи. Айкава провожает его с просто очаровательной улыбкой на лице. Чуе могло бы быть неловко за очевидную ложь, но ему совершенно похуй: у него есть проблемы посерьёзнее, чем этот парень, который, кажется, решил его склеить. Аддералл начинает понемногу действовать, и у Чуи перестают трястись руки — это хорошо, потому что ему очень нужно нормально и без происшествий доехать до участка. Прошло полтора часа, за это время Сумикава уже могла позвонить в полицию, но тогда по душу Чуи пришёл бы наряд. Надо разобраться с этим как можно скорее и попытаться вернуться в отель, пока Дазай не… «Дазай-Дазай-Дазай, как же тебя заклинило…» Кажется, внутренний голос в лице Юан каким-то образом синхронизируется с ней реальной: Чуя не успевает выехать с парковки отеля и закончить мысленный спор с самим собой, когда его телефон начинает вибрировать. — Что? — Ты, как всегда, сама приветливость, одно удовольствие общаться с таким человеком, — Юан на той стороне связи делает шумный глоток — видимо, опять накачивается кофе. — Ты не думал сходить на курсы контроля гнева? — Блять, Юан, ради бога, сейчас вот вообще некстати. Если ты позвонила, чтобы похуесосить меня, я могу выслать тебе свою фотку — разговаривай с ней. — Нет уж, спасибо, ужасов мне и без твоего лица хватает. И я бы на твоём месте общалась со мной повежливей: у меня вообще-то новости по твоему запросу. Чуя как раз тормозит на светофоре и зависает на том, как миниатюрная старушка ведёт по пешеходному переходу просто гигантского самоеда на поводке. Пушистый пёс выглядит как чёртова гора по сравнению со своей хозяйкой. По ощущениям, именно такой монстр сожрал мозг Чуи, потому что ему нужно несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, о чём он просил Юан. — А, это… насчёт Рюноске Акутагавы? — Именно так. Точнее, не совсем, — Юан громко клацает клавишами, а потом продолжает: — Я нашла целую кучу людей с таким именем, и никто не подходит под описание. Но вот что интересно: «Тачихара Гин» тебе о чём-нибудь говорит? — Да не особо. Кто это? — Обычная жительница Комацу, двадцать девять лет, муж-дети, все дела. А вот её девичья фамилия — «Акутагава». И пять лет назад госпожа Тачихара пришла в полицию, чтобы написать заявление о пропаже её брата Рюноске. «Пять лет?.. Нет, не совпадает совсем, но имя… Потомки, наверное… Или…» — … не нашли, дело осталось «висяком». К нему ничего особенного не подшили, но Рюноске номинально числится мёртвым. Ну что, я молодец? Чуя? Эй, Чуя, ты слушаешь меня? Чуя вздрагивает: авто позади громко сигналит ему, чтобы он наконец-то двинулся с места. Каковы шансы того, что спустя век с лишним у родителей появятся на свет мальчик и девочка, которых они назовут в честь прабабушки-прадедушки? Ладно, про сестру Дазай ничего не говорил, может, «его» Рюноске был единственным ребёнком в семье, и тогда шанс только повышается. Но, по словам Дазая, он убил его во вполне юном возрасте — вряд ли у Акутагавы были дети. Его родные могли иметь наследников, и цепочка фамилии дошла до нынешних дней, прерываясь на Гин, вышедшей замуж… А есть вариант гораздо проще и осмысленней. Такой, в котором не придётся натягивать сову на глобус, чтобы подкрепить и без того бредовые истории Дазая ещё более сумасшедшими совпадениями. «Что, если Дазай просто где-то узнал историю Тачихара Гин и присвоил себе причину исчезновения Акутагавы?» Это могло бы подтвердиться, если бы особняк Кашимуры всё-таки разобрали на кирпичики и нашли останки: найди полиция кости Рюноске, не составило бы труда понять, насколько они старые — пятилетней давности или вековой. Но шеф Миура до сих пор так и не связался с Чуей, а звонить самому и уточнять было бы глупо: это бы привлекло ещё больше лишнего внимания к ситуации с домом Дазая. — …ли продолжишь меня игнорировать, клянусь, я!.. — Ты молодец, Юан, — бормочет Чуя задумчиво, наконец-то вновь концентрируясь на дороге. До участка ехать ещё буквально минуту, ему нужно поторопиться. — Правда, спасибо. — А уже поздно, мне твои благодарности не нужны, — Юан громко выдыхает в динамик. Чуя уверен, что она прямо сейчас курит и таким образом метафорически дует дымом в его лицо. — Так ты всё-таки скажешь мне, зачем тебе это? — Это просто остаточная хуйня после прошлого дела, интересуюсь чисто для себя. — Врёшь, — припечатывает она. — Врёшь, Чуя, я знаю тебя слишком долго, чтобы в это поверить. Юан не продолжает, потому что, кроме того, что всё это ложь, они также оба знают, что Чуя не скажет ей правду. Это и есть одна из причин, по которой их взаимоотношения длятся так долго даже после «Овец»: Юан не лезет в душу, когда понимает, что это плохая идея. Она почти святая — если бы Дева Мария курила и пила кофе, который способен выжечь её христианскую душу. Мысль о религии закономерно напоминает образ сгоревшего храма с обвалившейся крышей, а тот, в свою очередь, — Дазая, оставленного в отеле. — Если я попрошу тебя пробить кое-кого ещё, ты пошлёшь меня? — Разумеется. — Ода Сакуноске. Он должен числиться дезертиром после Второй Мировой. — Дезе… Чуя, чёрт тебя возьми, куда ты вообще ввязался? — Юан снова шумно вздыхает. С её стороны раздаётся слабый стук: видимо, она побила свою пепельницу о стол. — Я буду думать, что ты просто решил податься в писатели и ваяешь книгу об истории Японии. Типа, сборник биографических новелл. Очень мило с твоей стороны, я всегда знала, что ты будешь хорош в творчестве. И я всё ещё хочу с тобой встретиться, не забывай об этом. — Я помню. Подарю тебе свою книгу в честь воссоединения. — Ты редкостный мудак. Но за это я тебя и люблю. Несколько мгновений Юан ждёт какого-то ответа, но в итоге просто сбрасывает их звонок. Не то чтобы Чуя не был в курсе: Юан была весьма очевидна в том, что у неё есть какие-то странные чувства в его адрес. Не факт, что любовь или даже что-то романтическое: может, это нечто из разряда сестринского комплекса. Возможно, будь Чуя чуть более эмоционально стабильным, он бы даже этому умилился — и ответил хотя бы благодарностью. «Чуть более эмоциональным? Скажи это себе в следующий раз, когда будешь биться головой о дверь при мысли, что Дазаю плевать на всё». «Просто заткнись». Ему несложно заставить себя забыть и о Юан, и о Дазае, и обо всём остальном на некоторое время: соли амфетамина расставляют всё в голове по полочкам. Потом одна из полок, заваленная хламом, обязательно обрушится, и окажется, что на ней всё это время стояла банка со смертельным ядом. Но это будет потом, не сейчас, когда Чуя поправляет одежду и стучит в дверь кабинета. — Войдите… А. Это Вы, Накахара-сан. Каору выглядит как человек, который хотел бы послать его нахуй — но не как человек, которому сообщили, что из-за Чуи случилась стрельба при гражданских. Это уже хорошо. Лицо Каору — такое же неприветливое и строгое — чуть кривится, когда она кивает ему на гостевое кресло. В этот раз она хотя бы предлагает ему сесть. Невиданная щедрость. — У Вас всё в порядке? — участливо спрашивает Чуя, имея на самом деле в виду «не охуели ли Вы». — Я звонил, но… — Я была на совещании. — На Вас давят? Каору поджимает губы. Хотя она по-прежнему сохраняет свой лоск и образ с иголочки, Чуя не может не заметить, что кое-что успело измениться. На столе появилось немного больше документов, и они не собраны в ровные стопки. В мусорной урне оказалось несколько стаканчиков с логотипом ближайшей кофейни. И волосы Каору больше не заплетены аккуратно: на низком хвосте болтается растянутая чёрная резинка. Её взгляд сталкивается со взглядом Чуи. Когда нужно, он умеет быть располагающим, и «железная леди» Каору всё-таки сдаётся: — «Давят» — это не совсем верное слово. От нас требуют результатов, которые мы пока не можем дать. — Тогда давайте немного поговорим о том, что нашёл я, — Чуя садится в кресло, дожидается, пока Каору устроится напротив, и продолжает: — Сумикава и правда не в себе, у неё полный бардак в голове, уж простите за такой выбор слов. Но я вот что хотел спросить: почему Вы отпустили мать Такэши из города, если расследование ещё не закончилось? — Потому что она непричастна к его убийству, — настороженно отвечает Каору и хмурит аккуратные брови. — При чём здесь она? — Напрямую? Не при чём. Но я бы хотел поговорить с ней. Сумикава сказала, что мать Такэ… — Азуми. — Хорошо. Что Азуми Такэши была очень близка со своим сыном. Так что мне совершенно непонятно, что могло сподвигнуть её уехать ещё до похорон. Подозрительность исчезает из взгляда Каору, но отвечать она не спешит — снова берётся за свою раздражающую ручку с кнопкой и начинает щёлкать. Вот кому не помешали бы таблетки — да посильнее. Всего на секунду, но Чуя вспоминает слова Дазая, который предположил убийцу в лице Каору. Гипотетически: могла ли она свести в могилу уже двух мужчин, а может и больше, если привязать другие смерти? Да, вполне. У неё были отличные возможности убить и запутать дела настолько, чтобы расследование затянулось. Но, если смотреть здраво, это так же бредово, как и идея того, что Дазай может быть маньяком из прошлого столетия. — Вы не сможете с ней поговорить, — наконец отвечает Каору. — Госпожу Такэши увезли в психиатрическую лечебницу на следующий день после смерти её сына. — Почему Вы сразу мне не рассказали? — Потому что, Накахара-сан, Вы сказали, что Вы здесь для помощи нам, — сквозь зубы бормочет Каору. Через слой макияжа просматривается румянец, загоревшийся на её скулах. — И всё это — лишние детали, которые не имеют никакого отношения к убийствам Такэши и Хироки. Вы пытались копать под Сумикаву, теперь под Азуми, но я так и не услышала от Вас ничего касательно самих жертв. Вы вообще были на местах преступления? О, как же она беспросветно тупа. Или наоборот — слишком гениальна, раз так неосторожно попадает во всю суть того, как Чуя ведёт свои собственные «расследования». Ещё на одну секунду Чуя зависает, подумав, как было бы забавно стравить Каору с Дазаем. С его талантом доводить до точки кипения и лезть в самые потаённые уголки мозга он мог бы расколоть следовательницу за несколько минут. Закономерно, что и его, и Чую за это посадили бы (или убили бы на месте, что даже более вероятно). Но в моменте это было бы так уморительно. «Тебе уже мало двух таблеток, чтобы не сходить с ума, или что?» — Не был, но у меня другой вопрос, — говорит Чуя, чтобы заглушить назойливый внутренний голос. — В деле не указано, в какой именно школе работал Такэши. Я могу узнать это у Вас? — И Вы опять ничего этим не добьётесь: мы уже опросили его коллег. У всех либо алиби, либо никаких мотивов. — И всё же? Каору громко вздыхает и качает головой, а потом достаёт из новообретённого бардака на столе стикер. — Теперь я понимаю, почему во всех Ваших прошлых делах не числились имена убийц. Вы их просто не находили — с таким-то подходом к делам. Её паршивая попытка задеть мало колышет Чую. Он берёт стикер, коротко кивает в знак полностью отсутствующего уважения и уже направляется к двери, когда Каору вдруг произносит: — Такэши был обычным учителем, Накахара-сан. Ни у кого не было причин убивать его, тем более таким жестоким способом. Это дело рук психопата, а у таких людей нет разумных мотивов и поводов. — М-м, — мычит Чуя, с трудом удержавшись от того, чтобы не отметить: кое-кто здесь до недавнего времени утверждал, что всё это — дело рук культа. Он ненадолго заглядывает в медпункт участка, снова получает стопку очень настойчивых рекомендаций обратиться в больницу и угрозу, что кости плохо срастутся. Разумеется, они плохо срастутся — учитывая, как сильно Дазай любит хватать Чую за чёртову травмированную руку. Она постоянно ноет, как и ушибленный череп, и лёгкие, и, что хуже всего, сердце, которое до сих пор колотится после утренних событий, как бы сильно Чуя ни пытался заткнуть его Аддераллом. Мозг функционирует, но не может урезонить реакции тела — по ощущениям, мышцы стали твёрже, тяжелее. Знакомое ощущение. Чуя прикусывает губу, чтобы переключить внимание на боль в губе, и садится за руль. Судя по найденным в Интернете картам, ехать ему всего-то девять минут. Каким-то волшебным образом сейчас все нужные ему точки находятся близко друг к другу. Может, стоит воспользоваться бумажной картой Нагои, которую им оставили на комоде в отеле при заселении, и расставить на ней пометки: вдруг в пересечении линий найдётся что-то осмысленное, как было с особняком Кашимуры?.. Раздражает. Его эмоциональный фон стал на редкость активным, и даже это самое раздражение вообще не в привычке Чуи. Если бы не одна-единственная переменная, он бы просто сосредоточился, нашёл доморощенного маньяка и отправился дальше по своим делам: башку лечить там или руку. Но Дазай, сука, «переменная» в самом прямом смысле слова, и всего на секунду Чуя спрашивает себя: почему всё так… странно? То, что Дазай местами даже слишком хорошо читает детали этого дела, то, что он как будто случайно выбрал его как часть сделки с записью. Могло ли быть так, что и эти убийства совершил он? Просто потому что псих ебаный и всё продумал наперёд. По датам это бы даже совпало. «Ты уже совсем "того". Что дальше, убийца — дворецкий?» Чуя пытался вспомнить текст записи в дневнике сам, правда пытался, но с каждым разом в голове всё больше помех, как на телеканале, который ушёл на ночную профилактику. Он чаще видит в голове не образ бумаги со словами, а чего-то чёрного и блестящего, как стекло или окна, а за ними — ночной город. Как будто что-то — или кто-то — просто не даёт ему вытащить из воспоминаний хоть крошку информации, а та, что вроде бы была кристально понятной, теряется в огнях. Он сам выбрался из особняка? Он видел кого-то по дороге? Он слышал чьи-то голоса? «Кажется, шизофрения заразна, да, Чуя-кун?» Этого ещё не хватало. Когда с ним начинает говорить Мори, кажется, что он стоит буквально за спиной или сидит рядом. Чуя переводит взгляд. На пассажирском сидении пусто — только пара пыльных следов на обивке от того, как по ней ёрзал Дазай, собравший на одежду всякую гадость в доме Сумикавы. Чуя раздражённо тычет в магнитолу, чтобы хотя бы оставшиеся три минуты прошли не под бормотание в черепе, а под музыку. К моменту, когда он доезжает до школы, разум немного стабилизируется. В это время уроки заканчиваются, начинаются внешкольные активности вроде литературных клубов и посиделок любителей фотографии. Оттого во дворе не так много детей, но они есть — и все они кучкуются вокруг странной композиции, которую выставили под деревом сразу за открытыми воротами. Чуя выходит из машины и закуривает, не подходя слишком близко, но всё же достаточно, чтобы рассмотреть… мемориальную выставку, наверное? В центре невысокого стола стоит фотография в рамке: немолодой мужчина с седыми короткими волосами и приятным улыбчивым лицом. Такэши идёт не быть изувеченным, надо признать. Вокруг снимка расставили вазы с цветами: хризантемы, эустомы, лилии — все, как на подбор, траурно белые. На самой низко висящей ветке сакуры болтается дощечка, на которую прикрепили разноцветные стикеры со словами благодарности за труд и соболезнованиями семье погибшего. Красиво, конечно, но что-то в этом всём Чуе не даёт покоя. Он затягивается покрепче, снова рассматривает благообразную картинку и хмурится. Слишком аккуратно, что ли? Слишком по-взрослому? Понятное дело, что для создания мемориалов обычно не привлекают детей, но никто и не запрещает им привносить что-то своё. Рисунки там всякие, плюшевых мишек-зайчиков или фотки, сделанные с учителем на старенький Полароид. Всё на столе расставлено строго определённым образом, чтобы быть эстетичным. Показательным. Чуя тушит окурок в урне возле ворот и приближается со спины к трём школьникам, которые застыли возле мемориала. — …же мне. Ты только посмотри на это: «Любимому учителю, который был нам как отец». — Угу. У меня с моим так себе отношения, но лучше он, чем этот урод. — Изаму, не надо… — Что не надо-то? Чинацу, ты хоть сейчас можешь порадоваться вместе с нами? Хотя бы ты… Изаму прерывается на полуслове, видимо, почувствовав чужое присутствие, и оборачивается, чтобы посмотреть на Чую снизу вверх. У него взъерошенные каштановые волосы, большие карие глаза и лицо ребёнка, которому палец в рот не клади. Его пока что не названный друг выглядит чуть поопрятнее и спокойнее, но взгляд у него такой же — настороженный. Девочка — Чинацу — прячется за их спинами и отводит глаза. — Вы кто? — спрашивает Изаму, который, видимо, является кем-то вроде главаря их маленькой банды. — А что, детей больше не учат здороваться со старшими? — Чуя как можно добродушнее улыбается им, надеясь, что это сработает. — Можете звать меня Чуя. Что это за мемориал? Дети быстро переглядываются, а потом снова таращатся на Чую с всё тем же подозрением. — Это для Такэши-сенсея. Он умер. — Он был вашим учителем? — Мг. Географию вёл. — Сложная штука. У меня с географией всегда всё плохо было, — тихо смеётся Чуя. Немного лжи никому не повредит. — Жаль вашего учителя. Потерять наставника — всегда большое горе. Вы скучаете по нему? — Очень, очень скучаем, — подаёт голос второй мальчик. Он говорит это с такой преувеличенной бодростью, что ему бы никто не поверил, а он, кажется, этого и не добивается. — Кеичи… — за его спиной раздаётся тихий голос. Чуя переводит взгляд на Чинацу, и мальчишки тут же группируются, пытаясь скрыть её за своими спинами. — Значит, ты Кеичи, а ты Изаму, верно? И малышка Чинацу. — Слушайте, чего Вы до нас докопались? — спрашивает недовольно Изаму. — Вы вообще не из нашей школы, Вам сюда нельзя заходить. Мы сейчас позовём охранника! Он пытается выглядеть внушительно и устрашающе, но Чуя видит в этом нечто другое. Дети часто вот так хорохорятся, считая, что могут запугать одних взрослых другими. Они пока ещё верят в защиту и справедливость, делят мир на чёрное и белое, в котором «белое» всегда будет на их стороне. Но ни Изаму, ни Кеичи, ни тем более Чинацу не выглядят так, будто действительно рассчитывают на спасение. Они напуганы. И боятся, кажется, не совсем Чую. Чуя поднимает ладони в знак капитуляции и делает шаг назад, чтобы дать детям больше пространства. Прятавшаяся Чинацу выглядывает из-за плеча Кеичи. — Я расследую смерть Вашего учителя. Вам не нужно меня бояться. — Вы из полиции? — хмурится Изаму. Более расслабленным он не выглядит. — Они уже здесь были и всё спросили у учителей и директора. — Нет, я… не из полиции, — качает головой Чуя. — Я частный детектив. — Как в кино? — Как в кино, — кивает он с едва заметной улыбкой. Если бы про жизнь Чуи снимали кино, это был бы самый отвратительный триллер на свете. — Между нами говоря, мне совершенно плевать, что там знает полиция и что им сказали ваши учителя. Я бы хотел послушать именно вас. Кеичи и Изаму тушуются. Они снова переглядываются, ведя какой-то безмолвный диалог одними глазами, но Чуя видит, как трескается их защита. Значит, всё-таки что-то не так с учителями в целом? Они не верили детям, которые пытались с ними поговорить? Или был лишь один прецедент, после которого с малышами провели «воспитательную беседу»? В любом случае, Чуя понимает, что его вывод, кажется, максимально близок к правде. Такэши Морита — сраный педофил. — В общем… Ну… Такэши-сенсей, он… — Нет! Начавший говорить Изаму тут же замолкает: Чинацу наконец выходит вперёд, и у Чуи получается её рассмотреть. Она совсем худенькая, просто крошечная, поверх школьной формы надела большой свитер на пуговицах, который практически делает из неё куклу. Серые глаза расширены — не от страха даже, а, скорее, от приступа паники. — Чинацу, давай расскажем е… — начинает Кеичи, но Чинацу мотает головой и хватает его за руку. — Нет, я не… я не хочу этого! — Слушай, вдруг он сможет нам помочь?.. — Я уже один раз рассказала! — Чинацу жмурится, и по её щекам начинают катиться крупные слёзы. — Я больше не хочу этого… этого всего! Я ухожу! Она бросается в сторону ворот, едва не задев Чую плечом. Кеичи мнётся несколько секунд, смотрит то на Чую, то на друга, а потом бежит следом, крикнув: «Чинацу, подожди меня!» Чуя поджимает губы и вздыхает. Тяжёлый случай. Если она рассказала кому-то про то, что с ней делали, и никто не поверил, разумно, что Чинацу всё это надоело. Кто захочет раз за разом пересказывать то, как его растлил учитель? Чуя вот тоже никому ничего не говорил. — Детектив, — чужой голос отвлекает Чую от мыслей, и он опускает взгляд на Изаму, который так и остался стоять рядом. — Вы правда хотите… разобраться во всём? — Я хочу помочь вам, — отзывается Чуя. Даже учитывая, что он слегка лукавит, такой ответ должен убедить этого ребёнка довериться ему. Изаму кивает и отворачивается к мемориалу. Ветер треплет волосы мальчишки, а вместе с ним и лепестки белых цветов в вазах. Один из них срывается, описывает в воздухе круг и падает на землю. Изаму дёргает плечами, а потом наступает ботинком на лепесток. — Не верьте никому. Никто не стал бы слушать Чинацу, поэтому всё получилось вот так. — Кому она говорила о том, что с ней делал ваш учитель? Директору? Родителям? — Нет, — бормочет Изаму. — Она сказала кому-то другому. Чинацу сидела на форуме, переписывалась там со всякими чуваками из Интернета. Он анонимный, а ей всегда нравились всякие девчачьи секреты, сплетни там, ну, Вы понимаете. Так что, когда этот… когда Такэши-сенсей снова сделал это с ней, Чинацу написала об этом на форуме. Боялась, что ей никто не поверит. Он топчется на месте, потом снова поворачивается к Чуе. Его боевой настрой полностью испарился. — Я не знаю всего остального, но… Если Вы хотите помочь, я попробую поговорить с ней. Завтра у нас уроки заканчиваются в четыре. Приходите сюда снова. До свидания. Изаму уходит следом за своими друзьями. Какое-то время Чуя смотрит ему вслед, но после бросает ещё один взгляд на мемориал. Почерк на записках взрослый, аккуратный, такой же, как и всё оформление стола. Дети ничего из этого не писали, хотя текст говорит об обратном: «Спасибо, Такэши-сенсей», «Вы были нашим любимым учителем», «Мы очень по Вам скучаем». Кто-то очень старался сделать это правдоподобным, но у него не вышло. Получается, дело вовсе не в том, что Чинацу не поверили. Она считает, что её откровенность на форуме и стала причиной смерти Такэши. И это вполне вероятно: самосуд — далеко не редкость, Чуя сам по себе лучшее тому доказательство. Может, какой-нибудь неравнодушный сумасшедший решил откликнуться на зов ребёнка, вытащил из Чинацу все подробности и избавил детей от надобности оглядываться по сторонам. Мило, конечно, если бы не одно «но»: Хироки, который работал в «Мозо Уандер», был убит тем же самым способом. А ещё был тот бомж, дело которого Чуя оставил за скобками, когда перебирал документы. Если гипотетически представить, что Хироки, развлекающий ребятню в торговом центре, тоже имел какие-то склонности к педофилии, вырисовывается очень занятная картина. Либо убийца следует чёткому паттерну и «вершит правосудие над теми, кто обижает детей», либо это просто удобное оправдание для того, чтобы потрошить людей. — Коллега, получается, — произносит Чуя, поражаясь откровенной иронии ситуации. Он возвращается в машину. Ни Чинацу, ни её приятелей за воротами уже нет. По пути в отель Чуя задумывается сильнее прежнего и понимает, что это всё, хоть и сдвигает дело с мёртвой точки, нихрена не радует. Анонимность форума означает лишь одно: просто взять и вытащить оттуда имя-фамилию не получится. И не факт, что только один человек расспрашивал Чинацу о подробностях. Кроме того, Каору — редкостная сука: её туповатые ищейки взяли показания у учителей, директора, работников школы, но не у учеников. Чинацу была не единственной жертвой — Сумикава говорила, что «дети звали» мать Такэши, Азуми. Он водил к себе домой не одного ребёнка, не двух, а разных школьников. Либо никто из них действительно не рассказал обо всём родителям, либо им всем просто не поверили, потому что «Такэши-сенсей такой хороший, ну что вы!» — Манда, блять… — Чуя закуривает прямо в машине, шипит, когда пальцы опаляет дёрнувшимся пламенем зажигалки. — Город она спасти хочет, ну конечно. Чем ближе он к отелю, тем сильнее поезд мыслей сходит с рельс. Вагончики отцепляются один за другим, пока не остаётся последний, головной, и вот он врезается на полном ходу в понимание, что сейчас придётся снова столкнуться с Дазаем. Вести с ним диалог. Обсуждать дело, потому что он уже в него влез вместе с Чуей, и условия их сделки всё ещё работают. И всё это на фоне его потрясающих историй о ночах любви с трупом и конченым бредом об убийстве Акутагавы, которого он мог на самом деле и не убивать. Девушка за стойкой провожает Чую взглядом — не настороженным или злым, но ощущение такое, что она всё больше сожалеет о том, что зарегистрировала их в отеле. Ещё один взгляд Чуя замечает на подходе к лестнице: «симпатяжка» Айкава, который сидит с блокнотом в руках на одном из кресел, чуть приподнимается. Наверное, хочет снова поговорить — какая, чёрт возьми, прелесть. «Ещё таблеточку, Чуя-кун?» У самой двери номера Чуя останавливается. Ему нужен какой-то план, чтобы не совершить ошибку. Если Дазай по-прежнему не в себе, можно просто посидеть, послушать его, попытаться поговорить. Достать ещё немного информации, какой бы странной она ни была. Будет чуть лучше, если Дазая отрубило от стресса и препаратов: пусть он отоспится и придёт в себя. А если он уже это сделал, то… ну, они побеседуют о деле, и Чуя сделает вид, что ничего не было. Потому что он точно не собирается спрашивать, какого чёрта случилось в доме Сумикавы и какие из её слов довели Дазая до попытки застрелиться. Каким бы ни был ответ, ничего разумного в нём точно не будет. Реальность оказывается… ну, где-то посередине. Дазай лежит там же, где Чуя его оставил: на диване, вывернув сцепленные руки наверх. Он не спит, но и не поднимает голову, когда захлопывается дверь, только сонно-печальным голосом тянет: — Чуя вернулся. Как твоя прогулка? — Очухался? — ровно отзывается Чуя, снимая плащ. За этот безумно длинный день он успел забыть, как ощущает себя без него. — Башка болит? — Не особо, просто кружится немного. Если ты каждый раз испытываешь что-то подобное от своих таблеток, то мой тебе совет — попробуй покататься на американских горках. Тебе должно понравиться. О… Так он понял, что Чуя его накачал Аддераллом. — Я сниму с тебя наручники, если ты не планируешь больше кидаться на меня. — На тебя? — Дазай сипло хихикает и шмыгает носом, который забило соплями от его рыданий. — О Чуя, мой милый Чуя, ты всё очень сильно путаешь. Я не очень хорошо помню, что между нами случилось, но точно уверен, что не пытался нападать именно на тебя. Справедливости ради, он прав. Чуя трёт ноющие виски, разминает тяжёлые плечи. Всё, чего ему сейчас хочется, — это принять душ, перекусить и лечь в кровать, чтобы отсыпаться сразу до завтрашнего дня. Но пока что это — непозволительная роскошь, так что он достаёт из потайного кармана сумки маленький ключ и подходит к дивану. Дазай наконец-то приподнимается, чтобы посмотреть на него. Он уже далеко не такой бледный, как утром, но и здоровым его назвать язык не повернётся — с такими-то распухшими глазами и покусанными в кровь губами. Тем не менее, в его взгляде нет ни обиды, ни этого странного тумана — только усталость и всё та же задумчивая влюблённость. Отчего-то у Чуи дёргаются пальцы, но он списывает это на чрезмерное напряжение. На запястьях Дазая — бордовые следы с кровяными точками. Такие появляются, если сильно тянуть в сторону руки, которые закованы в наручники. Вряд ли Дазай пытался так отчаянно вырваться. Скорее, видел перед собой что-то, что… Чуя расковывает кольца. На секунду он случайно касается подушечками наливающихся синяков и чуть-чуть зависает, а потом отстраняется, позволяя Дазаю подняться и пошевелить затёкшими конечностями. — Воды подать? — Можно, — Дазай искренне, пусть и немного сковано, улыбается. — Твоя забота греет мне душу, не думал податься в монахи? Кажется, его мозг правда стабилизировался, и это хорошо. По крайней мере, теперь Чуя знает, что у него есть возможность урезонить Дазая в крайних случаях. Но при всём этом ему совершенно, от слова никак не спокойнее. Чем больше подобных моментов происходит, тем меньше он понимает, как себя вести. Одни вещи доводят Дазая до истерик и желания его придушить, другие заставляют его наложить на себя руки, а третьи вообще не колышут. Никакой логической цепочки, никакого понимания, куда ступать дальше, чтобы эта сраная мина с грустными глазами не взорвалась под ногами. Чуя отдаёт стакан с водой, стараясь лишний раз больше не прикасаться, и плетётся в душ. Теперь он не закрывает дверь, в отличие от их первого совместного дня: это становится опасным. Нужно держать ухо востро даже в таких ситуациях. И всё-таки это сложно, слишком сложно для того, кто столько лет провёл в полном отчуждении от собственных эмоций. Сложно настолько, чтобы даже с его внимательностью Чуя не обратил внимание на чуть влажный коврик в ванной и уменьшившееся количество туалетной бумаги. Когда он возвращается, Дазай уже валяется на кровати — и снова с дневником в руках. Не так активно, как раньше, но он строчит что-то, высунув кончик языка. Кажется, всё относительно в порядке. Говорить не особо хочется, и Чуя включает на фон передачу по телевизору: рассказывают о том, как работают промышленные теплицы и что там в них выращивают. Через полчаса приносят заказанную еду. Дазай кривит лицо, тыкая вилкой в брокколи в своей тарелке. — На экране овощи, здесь овощи — Чуя на что-то намекает? — На то, что ты тоже овощ? — Я тебя вообще-то не оскорблял, — Дазай вылавливает из рагу тушёный гриб, накалывает его и указывает им на Чую. — Ты думаешь, раз я тебя люблю, я не придумаю, чем ответить? И он, не дождавшись ответа, начинает накидывать: сравнивает Чую то с морковью за его волосы, то с небом в слишком жаркий день — за глаза. Потом он переключается на животных, находя совпадения с лисами, собаками, драконами, бабочками, даже с тем же слизняком, умудряясь при этом оборачивать всё это в комплименты. Фантазия у него дай боже, конечно: Чуя в какой-то момент не выдерживает и прыскает в тарелку, когда узнаёт, что «даже у паука не настолько нежные волоски на лапках, как у него». Это всё такой кромешный пиздец, и Чуя предпочитает не думать о том, что сковывающая тело усталость понемногу куда-то отступает. По крайней мере, с Дазаем он может не скрывать, насколько всё вокруг успело до страшного осточертеть. Дазай не спрашивает о деле, а Чуя и не хочет прямо сейчас о нём говорить. Он понемногу втягивается в совершенно бредовый разговор о том, насколько трупы людей могут быть эффективны в качестве удобрения. Потом он плавно перетекает в дискуссию о сложности растворения костей, потом — о проблематичности использования клофелина. Как-то незаметно подобные темы заканчиваются, но Дазай всё не прекращает болтать. — Просто представь, если бы техника обрела разум и восстала, — говорит он, когда Чуя перебирается на свою постель и закуривает. — Твой фен слопал бы твои волосы, потому что сушить каждый день такую шевелюру — очень выматывающая процедура. — Пиздец какая драма, а я думал, что бояться стоило бы машин или хотя бы компьютеров. — Это скучно, их и без этого можно бояться, — Дазай укладывается на соседней кровати и снова берётся за блокнот, чтобы начать рисовать. — Но кто может поверить, что кофеварка решит плюнуть ему в глаз за то, что ей каждый день приходится варить горькую жижу? — Туше. А утюг? По твоей логике, он бы переехал тебе руку за то, что ему нужно гладить старые портки. — Не угадал! Утюг прижёг бы тебе мошонку. За то, что ему нужно гладить старые портки. Чуя хмыкает и утыкается лицом в свою ладонь, давясь смешком. Если бы он не знал, что курит всё ту же «Золотую летучую мышь», решил бы, что в бумагу закручена травка. Или всё дело в утомлении и недосыпе, раз ему действительно начинает нравиться этот идиотский диалог. Он вспоминает ощущения, которые накрыли его в Такаяме. Это было совсем недавно, всего-то пару дней назад, но кажется, что прошла целая вечность с того момента, как Дазай пытался его задушить, а сам Чуя хотел в него выстрелить. Тогда он тоже курил, разговаривал по телефону с Мори. Тот просил его быть осторожнее, а Чуя бессмысленно смотрел на абсолютно голого Дазая, который просил у него чистую одежду. Несмотря ни на что, было до странного спокойно — только шумело в голове и тело плохо слушалось. Эмоциональный перегруз ввёл его во что-то вроде анабиоза, который наступает и сейчас. Дазай сам как эти сраные американские горки, про которые он шутил: вверх-вниз, по кругу на мёртвой петле, пока не перестанет хватать сил на то, чтобы орать. Через какое-то время в номере становится слышно только один голос и шуршание карандаша по бумаге. Дазаю, кажется, не особенно нужно, чтобы Чуя что-то говорил в ответ, — достаточно и того, что тот просто лежит поблизости и, ну, дышит? До полуночи ещё несколько часов, но Чую смаривает от этого дня и бормотания со второй кровати. Он думает, что оставил пистолет в машине, как и остальные вещи. Думает, что в отеле повсюду висят камеры, и Дазай не сможет выйти незамеченным, если захочет этого. Думает, что, если Дазай в итоге всё-таки застрелится или покончит с собой другим способом, это будет не так уж и плохо по итогу. Он думает про красные полосы на чужих запястьях, и эта последняя мысль отзывается во снах. Чуя снова чувствует, что его тащит куда-то вперёд маленькая окровавленная ладонь. Он вроде бы и бежит следом, а вроде и вязнет в густой болотистой земле. За его спиной что-то трескается, гремит и полыхает, но вспышка пламени отражается впереди, на копне ярких волос. «Не оборачивайся, не смотри, не надо, не надо, не надо…» Чуя знает, что если обернётся, то увидит что-то важное, но он слушается этого заполошно шепчущего голоса и даёт вести себя дальше, пока ладонь в его хватке вдруг не пропадает. Яркие волосы растворяются в бордовом ливне, текущем с чёрного неба, ноги по самое колено находятся в почве. И всё-таки это шанс посмотреть хоть одним глазком. Чуя пробует повернуться и чувствует, как чьи-то взрослые ладони в мелких шрамах тут же накрывают ему веки, не позволяя ничего увидеть. «Не оборачивайся, Чуя-кун… Там нет ничего интересного…» Он шумно вдыхает полной грудью и всё-таки открывает глаза, чтобы увидеть потолок номера в отеле. Ноги не вязнут ни в какой земле — их стреножило закрутившимся ниже колен одеялом, и никакого треска-грохота тоже нет: всё тихо, спокойно, только Дазай скребёт грифелем по бумаге и… Чуя моргает и приподнимается на локтях. Окна не зашторены, за ними видно понемногу светлеющее небо. — Который час? Сколько я спал? — Полных и прекрасных десять часов. А сейчас почти семь утра, — Дазай чешет карандашом щёку и указывает им на Чую. — Ты, кстати, похрапывал во сне, прямо как мой Чуя. Вы оба издаёте эти смешные звуки, как дремлющие собачки. Он звучит достаточно бодро и даже в чём-то весело — видимо, успел окончательно прийти в себя. Чуе бы стоило порадоваться этому, но тревожные послания и вчерашний день не дают ему этого сделать. Он присматривается к Дазаю, замечает вновь побледневшее лицо, шальной блеск в глазах и то, как подрагивают чужие пальцы. — Ты не ложился. — М-м-м, нет? Мне кажется, что нет, — задумчиво отвечает Дазай, не отвлекаясь от рисования. — Считай, что меня накрыло вдохновением после твоих чудных таблеток. Не обессудь — я вытащил себе ещё одну. Так успокаивает мозг, знаешь ли! Но правда, Чуя, всего одна таблетка: я хотел запомнить своё состояние, когда она подействует. Очень-очень интересный эффект, я тебя видел, но как бы и не только тебя. Мы с моим Чуей многое обсудили! Он, кстати, всё ещё не против, что теперь я с тобой, это так трогательно. Не очень правильно, но трогательно. Я потом обязательно перед ним извинюсь, но ты тоже прости, если что, за то, что снова влез в твои вещи без спроса… Чуе кажется, что ему насильно выдрали мозг, скрутили в спираль и запихнули обратно. Он даже не сразу понимает, что Дазай вообще несёт, а когда смысл сказанного доходит до сознания, хочется натурально побиться башкой об какую-нибудь поверхность. Этот чёртов сукин сын нажрался Аддералла — ладно, если это правда всего одна таблетка, ничего критичного, но сам факт! Это даже близко не витаминки, а для такого психа, как Дазай, оно может иметь самые разные последствия — как вот эта его бессонница или маниакальные попытки «поговорить». Как он умудрился сделать это так, чтобы не разбудить? Чуя настолько теряет концентрацию? «Срань какая…» — Как давно ты принял дозу? — спрашивает он, поднимаясь с постели и плетясь в туалет. — Где-то после того, как ты перестал слушать мою историю про эксперименты нацистов над детьми, но до того, как начал храпеть. Малоинформативно, но это хотя бы означает, что прошло уже несколько часов. Оно и к лучшему: скоро организм Дазая выведет остатки солей, и он придёт в относительную норму: либо получит нихреновый такой откат по сознанию и впадёт в меланхолию, либо сохранит этот боевой настрой, но уже без фанатизма. Пока вода из душа бьёт по голове, смывая остатки шампуня, Чуя всё больше и больше разочаровывается в себе и в мире в принципе. Он так привык жить со своими кривыми-косыми чувствами, которых на пол-ложки набиралось, что это стало неотъемлемой его частью, как рыжие волосы, сигареты или охота за головами. В подпитии он даже задавался вопросом, а человек ли он вообще, — с такими-то сломанными психическими процессами. А теперь вот… Дазай. Сперва вызвавший бурный интерес, потом внушивший неподдельную тревогу, после — удививший несколько раз и заставивший мозг работать на все сто процентов, лишь бы никакие планы не были нарушены. Он добрался до дневника Чуи, до его пистолета, до таблеток — и по итогу ни за что из этого не понёс какого-то наказания. Странное дело. Даже руку ему в ответ не хочется сломать ради профилактики. «Стареешь, Чуя. Ну или добреешь вот конкретно к этому ненормальному — выбирай, что больше нравится!» «Блять, ничего мне не нравится…» Идиотские эмоции, и Дазай идиотский, раз их вызывает с такой завидной регулярностью. Ничего хорошего из этого не выйдет. Чуя мотает головой, стряхивая лишние капли, оборачивается в два полотенца и возвращается в комнату. Дазай успел отложить блокнот и — внезапно — сдвинуть их кровати, чтобы разложить на них во весь размер ту самую бумажную карту Нагои. — Это ещё зачем? — Ты так искал меня, а я хочу поискать твоего маньяка. Мне же интересно! — Дазай начинает что-то черкать карандашом в углу карты. — Садись и рассказывай, что успел узнать вчера, пока я тут… отдыхал. «Что творится в твоей башке, господи боже…» «А в моей что творится?..» «У нас уже мысли сходятся. Либо мы оба гении, либо полные дураки…» Чуя заваривает себе кофе — не восторг, конечно, но лучше, чем ничего — и садится на угол кровати. Отсюда видно, что Дазай рисует рандомные символы: звёздочки, сердечки, полосочки — в общем, развлекает себя, как может. Чуя выхватывает из его рук карандаш и начинает расставлять точки: от отеля и участка до мест убийств. Он пересказывает всё, что обсудил с Каору, историю с мемориалом возле школы и то, что узнал от детей. Свои предположения не высказывает — просто чтобы услышать, как это всё видит Дазай. — Бедные детишки, — тянет тот, пока Чуя сводит точки пунктирными линиями. — Тебе же похуй на детей, да? — Абсолютно. Это я так, для приличия. — Замечательно, ты так охуенно полезен, — Чуя тыкает в его сторону кончиком грифеля. — Давай без «приличия». — Тут и так всё без него, — пожимает плечами Дазай. — Готов поспорить, что мы оба пришли к одному выводу: Мистер «Я-Больше-Никогда-Не-Смогу-Никого-Изнасиловать» Такэши домогался своих учеников. Его мать это всё покрывала, потому что ну очень любила своего сына, а после его смерти отправилась в комнату с мягкими стенами. Не думаю, что его коллеги прямо-таки знали обо всём, но никто не захочет публично обнародовать тот факт, что в их школе работает педофил. — Тогда твоя теория о том, что Каору — убийца, рушится на глазах. Если она прирезала эту сволочь Такэши… — Ничего не рушится, любовь моя, — Дазай забирает у него карандаш и указывает им на точку, подписанную Чуей как «участок». — Она работает над этим делом, узнаёт, что Такэши насиловал малолетних, совершает над ним акт справедливого суда. Как доблестная следовательница, она обязана найти преступника, а не казнить его самостоятельно. Поняв, что совершила глупость, госпожа Цукиширо начинает всеми правдами и неправдами скрывать этот факт. — Хочешь сказать, что она умудрилась «совершить глупость» два раза подряд? — Чуя обводит пальцем место на карте, где находится «Мозо Уандер». — До Такэши убили Хироки, который работал аниматором в торговом центре. Точно таким же образом. А ещё был бомж, про которого мы думали, что он может быть… тестовым экземпляром. — Не мне тебе рассказывать о том, насколько глупыми бывают маньяки, — Дазай сладко ему улыбается и разводит руками. — Я ни в коем случае не настаиваю, но говорю, что не стоит недооценивать эту женщину. — Она просто тебе не нравится. — Потому что ей не нравишься ты, Чуя. — То есть если бы я ей… — Тоже нет. Мне в целом не нравятся люди, которые находятся слишком близко к тебе. Чуя вздыхает и утыкается в карту. Этот разговор продолжать бесполезно — у Дазая сейчас настолько блаженное ебало, что ему только молитвы читать в храме. Но в чём-то он прав. Это всё, конечно, звучит дико, но были ли у Каору возможности совершить эти убийства? Да. Был ли мотив? Вполне — она достаточно помешана на своей работе, чтобы представить себя мессией. И самое важное… — Она постоянно пытается скрыть детали расследования, — бормочет Чуя, разглядывая линии, которые пока выглядят бессмысленно. — Пробовала меня отослать, не стала допрашивать детей, выдвинула идиотскую теорию о культе, не сделала заявлений после смертей Такэши и Хироки… — Не поговорила с матерью нашего второго евнуха до её отъезда в лечебницу, — добавляет Дазай с улыбкой. — И опять же, ты ей не нравишься. По-моему, достаточно поводов, чтобы посмотреть, насколько долго она продержится, если ей выдернуть ногти плоскогубцами. — Оставь свои больные фантазии при себе. Чуя сворачивает карту, а Дазай зачем-то начинает ему помогать. Так до тех пор, пока они не оказываются настолько близко друг к другу, что Чуя чувствует голым коленом ткань чужой одежды. Дазай тихо хихикает, когда Чуя отстраняется и быстро добавляет: — Мы ещё не были в «Мозо Уандер». Нужно попробовать расколоть кого-то из коллег Хироки. Если окажется, что и у него есть какой-то бзик на детей… Хотя эта его свиданка, во время которой его убили… Ладно. Надо начать с того, что съездим в школу. — Нет, Чуя. Начни с того, что позовёшь свою злопыхательницу на романтичный разговор в кафе. — Чего? Дазай сползает с кровати, но не стремится её отодвигать на положенное расстояние. Он меряет шагами номер, тычет ногтем в графин с водой, чтобы тот издал звонкое «дзынь». Чуя следит за этими перемещениями и невольно напрягается, когда Дазай возвращается к нему и подходит ближе, ещё ближе, пока его тёплое дыхание не оседает на рыжих волосах. — Она чувствует себя в безопасности, пока сидит в своём укромном месте. Не так важно, что именно она скрывает. У неё есть секрет, так что тебе нужно просто… немного надавить. Применить немного силы, чтобы эта защита треснула. Может, ты не узнаешь всего, но результат тебе очень понравится. Чуя сглатывает. — Хочешь сказать, если я вытащу Каору в людное место и намекну ей, что подозреваю её, она раскроется лучше, чем в участке? — М? — Дазай странно улыбается ему, прищурив глаза. Его взгляд дёргается с макушки Чуи на его губы, а потом к глазам. — А! Ну разумеется, так я и хотел сказать. Он обходит Чую по кругу и со смешком выпаливает ему почти в самое ухо: — В конце концов, я же буду рядом. А против меня у неё нет никаких шансов. Дверь в ванную хлопает, и Чуя отмирает. Как только он делает вдох, кажется, что следующий удар сердца громче положенного. — Псих. Больше ничего подобного между ними не происходит: вернувшийся через пятнадцать минут Дазай выглядит посвежевшим, спокойным, но по-прежнему чуток более весёлым, чем ему положено. Судя по всему, Аддералл всё-таки не откатил его до состояния овоща, что неплохо, — с таким ним хотя бы можно вести подобие диалога. Они заказывают завтрак в номер и снова возвращаются к разговору о детях и остальных жертвах. Дазай резонно напоминает, что вообще-то есть ещё то загадочное послание на стене про «игру». Если подобная формулировка использовалась анонимом, отправлявшим сообщения Чинацу, это полностью свяжет его с маньяком. Когда он повторяет ту самую формулировку — «Теперь я с тобой поиграю», — Чуя кривит губы. Как и раньше, она вызывает какое-то мерзкое подёргивание века. Наверное, от претенциозности выбранных слов — такими фразочками бросаются обычно те, кто решил выбрать для себя образ, стиль, чтобы больше походить на киношных преступников. Дазай снова переодевается в костюм с заправки, и Чуя, наблюдая за этим, понимает, что пора купить идиоту что-нибудь поприличнее. Эта мысль совпадает с тем, как Дазай вдруг предлагает: — Если следовательница приедет на машине, я могу её обыскать. Ну, пока вы двое будете ворковать в кафе. — Ты думаешь, я доверю это тебе? Чтобы потом тебя загребли в полицию за взлом её тачки? — Сказал тот, чей милый портфельчик я вскрыл в первую же нашу совместную ночь? — Дазай подмигивает ему, и Чуя раздражённо комкает салфетку. — Не злись, Чуя, я говорю как есть. Просто доверься мне. Я найду для тебя что-нибудь интересное. А ещё мне та-а-ак хочется, чтобы ты сам убедился, что эта Цукиширо — та ещё змея! Не лишай меня такой прекрасной возможности, ну же! Чуя на это ему ничего не отвечает: может, Каору придёт пешком, и ему не придётся думать о том, как сумасшедший Дазай лезет в её машину средь бела дня. Наступает час икс — время обеденного перерыва в участке. Чуя набирает нужный номер, надеясь, что в этот раз у него получится дозвониться. Удача улыбается ему хотя бы в этом. — Госпожа Цукиширо? Я бы хотел обсудить с Вами кое-какие из моих находок, но лучше, если мы это сделаем не в полиции, — Чуя морщится и от её голоса, и от того, как Дазай лезет ему в самое лицо, чтобы расслышать ответ Каору. — Как Вам ресторанчик «Кавабун»? Он открывается в половину шестого и находится буквально через… А, Вы знаете его, ну и отлично. Так Вы согласны? Прекрасно, благодарю за понимание. Буду ждать вас там в без пятнадцати шесть. До встречи. Когда он кладёт трубку и поворачивается к Дазаю, чтобы сказать ему отвалить, тот вываливает язык и изображает, что его тошнит. — Она даже звучит как змея — мерзкая и шипит. Какая гадость, жду не дождусь, когда Чуя её прирежет. Кстати, а как быть с членом? Ты говорил, что убиваешь теми же способами, какими маньяки расправлялись со своими жертвами. Как насчёт вырезать ей матку? — Блять, просто заткнись уже! В одном Чуя всё-таки согласен с ним — Каору и правда шипела. Кажется, она была не одна, поэтому не могла высказать ему всё, что думает по поводу этого приглашения, но хотя бы не отказалась. Да уж, это будет занимательная встреча. Прежде, чем она состоится, они с Дазаем собираются и выходят из номера. В лобби они сталкиваются с Айкавой, который, завидев Чую, приветливо машет ему с очаровательной улыбкой, но она тут же потухает, когда он замечает Дазая. Тот, правда, никак на Айкаву не реагирует — только бросает в его сторону долгий взгляд, а потом снова утягивает Чую в разговор о вырезании маток. Оказалось, у него и такой опыт был. Зачем-то. Мало похоже на его обычное «убил ради любви». — Ой, да там такая история дурацкая получилась, честно говоря… Как бы я и не совсем вырезал, это вышло случайно!.. Он во всех кровавых подробностях объясняет, что просто колол ножом женщину так долго, что распотрошил ей живот до состояния фарша, а там уже никакие внутренние органы не смогли бы держаться на положенном им месте. Чуя слушает его отстранённо — он вспоминает слова Юан и историю про Тачихару Гин. Интересно, если попытаться поискать не по именам, а по классификации нанесённых ран, можно ли найти совпадение этой истории с какой-то другой, случившейся не так давно? — Мне тут на ум один кейс пришёл, — между делом говорит Чуя, пока они выезжают с парковки. — Слышал когда-нибудь про историю Тачихару Гин? — Нет, а что за она? — с искренним интересом спрашивает Дазай, и Чуя качает головой. — Да так, просто похожая херня. Похожего там, конечно, ничего нет, но хотя бы ответ Дазая говорит об одном: ни новую фамилию, ни имя Гин он никогда не слышал. По дороге в школу они заезжают в небольшой магазин одежды, в котором Дазай снова и снова нелестно отзывается о современной моде. На него косятся сотрудники и покупатели, пока он лавирует между вешалок, хватается за разные вещи и комментирует, насколько нынешние портные совсем потеряли чувство прекрасного. — Я бы и тебя переодел, радость моя, — бросает Дазай, пока Чуя убеждается, что придётся выбирать всё самому, иначе это затянется на целый час. — Твой плащ очень сексуален, но тебе бы пошло что-нибудь более… элегантное. — Ага. Трусы с рюшками. На, тащи это в примерочную. — А по-моему, трусы с рюшками — отличная мысль! Дазай искренне и заливисто хохочет. То ли его накрыло по новой, то ли именно так выглядит его действительно хорошее настроение. Чуе в любом случае не очень нравится: на них ещё внимательнее смотрят продавцы, которым теперь только дай намёк — нажмут тревожную кнопку. К счастью, Дазай перестаёт препираться. Спустя несколько оттенков и размеров брюк, рубашек разного кроя и пальто, он выползает из примерочной в полном образе. Если не знать, откуда вылез этот больной ублюдок, можно решить, что он — какая-то модель. Или художник без гроша в кармане, что тоже подходит. Классические брюки песочного цвета, приталенный тёмный жилет и рубашка в тонкую полоску смотрятся на Дазае так же естественно, как его бинты. Словно именно этот образ, завершённый сверху бежевым тренчем, Чуя и искал. Может, он однажды уже видел нечто подобное — в каком-нибудь ток-шоу или журнале Юан, но новый облик Дазая оставляет весьма… правильное ощущение. — Ну как? — спрашивает Чуя, разглядывая его с ног до головы. Смурное лицо Дазая, крутящегося перед зеркалом, проясняется и становится гораздо приятнее. — Вполне сносно. Выгляжу так, будто собрался устраиваться на хорошую работу. — Рано или поздно придётся — мой бумажник не резиновый. — О-о-о, — Дазай оборачивается, глядя на него через плечо. Хитрый взгляд карих глаз становится каким-то ласковым, почти нежным. — Если это то, чего хочет Чуя, я не против. Только после этого Чуя понимает, что именно сказал, и даёт себе мысленно подзатыльник. Какое, к чёрту, «рано или поздно придётся»? Рано или поздно Дазай окажется в могиле за все свои грешки, и это будет самым правильным завершением всего этого дела. И никак иначе. На кассе Дазай вытаскивает с полки с украшениями галстук-боло — дешёвая подделка на камень бирюзы вставлен в якобы состаренное серебряное ложе, и всё это в ниточках-узелках, чтобы держаться на шее. Ладно, если это то, что заставит его заткнуться, пусть будет галстук. За него и душить удобнее, чем просто за отворот рубашки. Дазаю разрешают переодеться прямо в магазине, так что на выходе Чуя выбрасывает пакет со спортивным костюмом в урну. Обычно он не верит ни в какие знаки, но вдруг это станет его своеобразным благословением. Они направляются в сторону школы, и чем ближе к ней подъезжают, тем сильнее Чуя сжимает руль. Стоит ли вести Дазая за собой? Чинацу и её приятели не особо доверяют ему самому, а тут ещё и какой-то слишком радостный мужик со следами побоев на лице будет ошиваться рядом. Но, с другой стороны, пока его мозги в относительном порядке, он может быть полезен во время разговора, так что… Дазай в итоге решает всё сам, когда они оказываются на месте. Он выбирается из машины, разминает затёкшие конечности, жалуется на то, что автомобиль «создан для таких милых малюток-убийц, как Чуя». Приходится его одёрнуть, потому что Чуя замечает через вновь открытые ворота, что Изаму не соврал: сейчас 16:15, и он со своей маленькой командой снова стоит около мемориала. — Не забывай, что девчонка пережила ад, — негромко напоминает Чуя, когда они вдвоём приближаются ко входу. — Я знаю, что тебе поебать, но… Просто держи это в уме. Изаму замечает его первым и успевает поднять ладошку, но осекается, когда видит Дазая. — Здравствуйте. А это кто? Кеичи тут же прикрывает Чинацу рукой, но та в этот раз не прячется: выглядывает из-за плеча товарища, пусть и с таким же настороженным видом. — Это мой… — Я его друг и коллега, — произносит Дазай и присаживается на одно колено, протягивая руку Изаму. — Меня зовут Сюдзи. Не бойся, Изаму, Чуя мне всё рассказал. — Вы ему верите? — Нет. Я верю вам и Чинацу, — Дазай переводит взгляд на девочку и мягко улыбается ей. — Привет. У тебя очень милые хвостики. Хвостики и правда милые, но Чуя думает не о них, а о том, как резко поменялся Дазай, как только заговорил с детьми. Его увещевательный тон не звучит наиграно или слишком сладко — Дазай говорит и выглядит как человек, который от всей души хочет, чтобы эта малышня ему доверилась и открылась. Он не давит своим присутствием, не пытается шутить, звучит тихо и спокойно, не позволяя своим интонациям стать резкими. «Впечатляет…» — С-спасибо… — сдавленно отвечает на комплимент Чинацу. Она держится за руку Кеичи, но не так отчаянно, как вчера. — Я… Изаму мне всё объяснил, но… Я правда не… — Всё в порядке, — Дазай качает головой. — Я понимаю. Тебе сейчас очень непросто, Чинацу, это абсолютно нормально. Ты не обязана говорить, если не хочешь. Если ты считаешь, что твой рассказ может кому-то навредить, хочешь, я сделаю так, чтобы этого не произошло? — Как это? — хмурится в непонимании девочка. Она выходит ближе к Дазаю, и Кеичи с Изаму отступают в стороны. Чуя слабо представляет, что именно собирается делать Дазай, когда снимает со своей шеи новый галстук и показывает его Чинацу. — Смотри, что у меня есть. Это очень волшебный камень. — Что, прямо очень-очень волшебный? — на щеках Чинацу проявляются маленькие ямочки, когда она неловко улыбается. — Волшебства не бывает. — Правда? — брови Дазая приподнимаются, и он с недовольством смотрит на искусственную бирюзу. — Вот ведь, а я был уверен, что он… Пуф! Видимо, Чуя моргнул, а вместе с ним и все дети разом, потому что в одно мгновение галстук всё ещё у Дазая, а в следующую секунду он исчезает. Дазай раскрывает пустую ладонь перед Чинацу, которая с изумлением таращится в неё и даже протягивает руку, чтобы потрогать пальцы Дазая. — Смотри-ка, всё-таки волшебный, — Дазай нежно смеётся. — Куда же он мог подеваться, хм-м-м… О, я, кажется, понял! Он берёт руку Чинацу, и та даже не дёргается: только с внимательным удивлением следит, как Дазай делает какие-то странные пасы над её сжатым кулачком, чтобы потом раскрыть его и указать на снова появившийся галстук. — Ого! Я тоже так хочу! — Изаму подаётся вперёд и трогает бирюзу, проверяя, настоящая ли она. — А меня научите? — Я здесь не при чём, это всё камень! — Дазай выглядит таким же искренне изумлённым, как и дети. Настолько, что Чуя невольно чувствует слабую веру в этот банальный фокус. — Но это ещё не всё, что он умеет. Дазай берёт галстук за ниточки, и бирюза повисает между ним и Чинацу, гипнотически болтается туда-сюда. — Если рассказать что-то этому камню, а потом дать ему исчезнуть, твой секрет больше никто и никогда не узнает. Даже ты сама начнёшь со временем всё потихоньку забывать, пока однажды не поймёшь, что совсем не помнишь, что именно с тобой произошло. Хочешь попробовать? Чинацу следит взглядом за камнем. Её взгляд из по-детски восторженного становится чуть более тусклым, полным смятения. Только потому, что Чуя внимательно следит, он замечает едва заметный жест Дазая — тот свободной рукой показывает ему «отойти». — Так, Кеичи, Изаму, пойдёмте-ка со мной. У меня нет волшебного камня, но есть чудесный магический пистолет, хотите посмотреть? Мальчишки вприпрыжку несутся за ним. Чуя достаёт из машины пушку, ставит на предохранитель и позволяет детям её пощупать, а сам в это время смотрит поверх их голов на Дазая. Чинацу низко склонилась над его рукой с камнем и быстро-быстро шепчет. Даже отсюда видно, что в её глазах выступили слёзы, но девочка утирает их и продолжает бормотать что-то в галстук-боло. Через минуту она заканчивает, однако от Дазая не отходит: снимает свой рюкзак с плеч, ставит его на землю и достаёт оттуда тетрадку, чтобы что-то в ней написать. — Чуя-сан, а можно пострелять? — А?.. Нет, нет, нельзя! Ты что, меня же могут посадить за это. — Почему вас, а не Изаму? — спрашивает Кеичи. — Это же он будет стрелять! — Действительно… Ну, потому что некоторые законы странные, давайте сойдёмся на этом, договорились? Взяв с них обещание, что дети не станут никому рассказывать про пистолет, Чуя отпускает Кеичи и Изаму. Те бегут в сторону Чинацу, которая напоследок, снова утерев слёзы, порывисто обнимает Дазая за талию. Тот замирает на несколько долгих секунд, а потом всё же осторожно кладёт ладони ей на спину, чтобы погладить. — Ладно, это было круто, признаю, — говорит ему Чуя, когда Дазай возвращается к машине со странно отрешённым видом. — Кто бы мог подумать, что ты не только её разговоришь, но и обнимашки за это получишь. Что она тебе рассказала? И что написала в тетради? Дазай отвечает не сразу. Какое-то время он смотрит мимо Чуи, туда, где за дорогой расстилается парк с облысевшими от осени деревьями. Ветер покачивает их и треплет волосы Дазая, занавешивая ему глаза. Чуя думает, что, может, откат от таблеток всё-таки начался, но почему так поздно? Однако, когда Дазай заговаривает, оказывается, что дело не в них. — Круто? Наверное, да. Эти фокусы… Они и с детьми Одасаку всегда работали. Их было легко отвлечь, чтобы они не боялись грозы или людей, которые могут прийти за ними. Он раскрывает ладонь, на котором остался лежать «волшебный» галстук, хмурится, потирая бирюзу. Что бы Дазай ни увидел в ней, ему это явно не нравится, но в итоге он только прячет галстук в карман и громко вздыхает. — Поехали на встречу с твоей следовательницей. Расскажу всё по дороге. От былой весёлости в нём не осталось ни следа, но Дазай и не выглядит так, будто у него снова какой-то из разнообразных приступов. Он скорее глубоко задумался о своём, пусть это и не мешает ему говорить. Чинацу действительно сидела на анонимном форуме — обсуждала там всякие «взрослые темы», которые обычно начинают интересовать детей в её возрасте, искала всякие способы, как показаться старше и привлечь внимание мальчика, который ей понравился. Люди в Интернете попадались разные: кто-то правда давал советы, кто-то писал разные гадости — ничего криминального. Такэши не насиловал её в прямом смысле слова — с проникновением. Он был достаточно умён, чтобы не оставлять подобные следы, но он раздевал Чинацу, трогал её за ещё не оформившуюся грудь и ноги, залезал пальцами в трусы и пытался пропихнуть их внутрь. Это происходило не один и не два раза — на протяжение всего этого учебного года: полтора месяца регулярных домогательств, после которых Чинацу закрылась от своих друзей и родителей. — Она не знает про остальных, никогда не видела и не слышала, чтобы этот географ что-то говорил о них, — продолжает Дазай, достав из кармана тренча свёрнутый тетрадный лист. — Родители у неё очень строгие: учёба-дом-учёба-дом. Им даже не показалось странным то, что учитель забирает их дочь на дополнительные занятия после школы к себе: репутация у нашего кастрата была просто сказочная. Поэтому Чинацу не придумала ничего лучше, чем рассказать обо всём на форуме. Это логин и пароль. Она ими уже не пользуется и сказала, что будет рада, если мы с тобой удалим её профиль. Чуя забирает у него бумажку, но не смотрит на неё. Они как раз остановились недалеко от ресторана «Кавабун» — до прихода Каору ещё двадцать минут, достаточно, чтобы осмыслить услышанное. Всё именно так, как они предполагали, и всё, что нужно сейчас сделать, — это открыть форум, зайти в профиль Чинацу и посмотреть последние открытые ей треды. Однако Чуя медлит, понимая, что где-то на уровне горла образовался неприятный тошнотворный ком. Не от истории девочки — это, к сожалению или к счастью, уже давным-давно его не тревожит. Дело в Дазае, который всё это время не глядел в его сторону и будто бы разговаривал сам с собой. Чётко, спокойно, по делу, не соскакивая на гласных в истеричные смешки и не разделяя предложения бессмысленными паузами. Чуе не нужно повторять эту историю дважды, чтобы вспомнить, что там не так с детьми Оды Сакуноске: по словам Дазая, их погубил как раз один из многочисленных «проклятых» камушков, которые хранились в мастерской. Дазай собирал их, чтобы ставить эксперименты над собой, но в итоге не уследил за малышами, и всё закончилось плачевно. Большего бреда и придумать нельзя — в эту часть истории Чуя верит меньше всего, потому что даже «перерождение» его как возлюбленного Дазая можно каким-то образом притянуть за уши. Но что именно тогда случилось с детьми? Почему-то верится — или хочется верить, — что Дазай не убивал их сам. Что это правда был какой-то странный несчастный случай. Пока Дазай размеренно дышит и задумчиво таращится в окно, Чуя открывает браузер на телефоне и находит «Ви-чан» — тот самый анонимный форум, ставший для них камнем преткновения. Сайт оформлен как любая другая похожая площадка: минимум лишних элементов дизайна, максимум информативности. Логин «АнгелНаваждения1999» и пароль к нему подходят: система пропускает Чую вглубь, и он листает вкладку «Ваши публикации», пока не находит нужную. Чинацу не соврала: она не вдавалась ни в какие детали, но написала, что «учитель трогал её, но она этого не хотела, и теперь она не знает, как ей быть». Несколько первых ответов крутятся вокруг сочувствия, советов рассказать родителям или обратиться в полицию, некоторые написаны очевидно больными извращенцами: они просят рассказать, как именно и где учитель трогал девочку. Обсуждения на форумах никогда не длятся слишком долго: Чинацу никому не отвечает, и комментаторы, забив, уходят восвояси. Пока не появляется «Аноним#1891324». «Аноним#1891324: Сочувствую тому, что тебе пришлось пройти через это. Мне очень жаль, что такие люди, как он, до сих пор ходят по этой земле и — тем более — преподают в школе. Я даже не буду спрашивать, почему ты не стала никому рассказывать об этом: это самый идиотский вопрос. Мир очень несправедлив к таким, как ты. Не удивлюсь, если все остальные учителя знали об этом и ничего не сделали». Чинацу, чья ветка шифруется как «Аноним#2128375», впервые отвечает именно ему: «Аноним#2128375: спасибо. не знаю кто ты но мне кажеться, что ты один меня панимаешь». «Аноним#1891324: Не могу сказать, что понимаю, — всё-таки я не на твоём месте. Но да, я представляю, насколько тебе сейчас тяжело. Ты очень сильная, раз смогла поделиться своей историей хотя бы здесь. Что это за учитель? Он был твоим классным руководителем?» «Аноним#2128375: нет он учитель географии. у нас начались с ним уроки в этом году, он сначала мне нравелся. он очень хорошо всё расказывает хотя он старый. но я теперь я хочу чтобы он больше некогда ничего у нас не вёл. у нас есть ещё одна учительница географии. я хочу учится у неё». «Аноним#1891324: Всего одна? У вас совсем маленькая школа?» «Аноним#2128375: нет она большая, целых 2 этажа. и у нас есть красивый парк и басейн. просто у нас всего два учителя, мой и вторая учительница. я думаю что у нас самая большая и класная школа во всей Нагое!» «Аноним#1891324: Понятно. Звучит и правда здорово. Это очень грустно, что тебе в ней стало плохо находиться. Я верю, что твоего учителя поймает полиция, и тебе больше не придётся бояться». «Аноним#2128375: спасибо тебе, ты очень хароший. а ты тоже учишся в школе?» Больше «Аноним#1891324» ей не отвечает, и ветка спустя ещё несколько дней простоя помечается как «закрытая автоматически». Сразу после этого случается суббота прошлой недели, когда Такэши находят мёртвым. Теперь понятно, почему Чинацу считала себя виноватой в его смерти: совпадением здесь и не пахнет. Её загадочный собеседник никак не обозначил ни свой пол, ни возраст, все его ответы очень туманные и общие. «Я представляю, насколько тебе тяжело» — даже это сообщение: он его написал для вежливости или оттого, что сам сталкивался в детстве с насилием? Чинацу не сказала ничего такого, что могло бы выдать Такэши как такового, но она дала достаточно много информации: Нагоя, двухэтажная школа с парком и бассейном, всего два учителя географии. Последнее легко ищется в Интернете — сейчас у каждой школы есть свой сайт, на котором они выставляют фотографии и имена всех педагогов. Провести небольшой поиск и сопоставить данные — и ответ будет как на ладони. Но это стал бы делать лишь тот, кому правда нужно узнать имя конкретного учителя. По итогу «Аноним#1891324» не стал делать анонимный донос в полицию, а решил вопрос самостоятельно. — Он даже не удалил свои сообщения, — произносит Чуя, листая ветку вверх-вниз. — Думаешь, сможешь вычислить, кто это? Он поворачивает голову. Дазай успел немного оттаять и вернуться с небес на землю. Хотя ни о какой шутливости речи не идёт, он хотя бы снова выглядит заинтересованным и готовым к разговору. «Ну и слава богу…» — Не «кто это», — поправляет Чуя. — А «откуда это». Весь смысл таких форумов в том, чтобы ты никогда не узнал, с кем общаешься. Но вот найти IP-адрес, с которого были отправлены сообщения, вполне себе реально. Скорее всего, их шифруют, но с возможностями Каору это не то чтобы проблема. — Ну и? Тебе ещё нужны доказательства, что я снова прав? — Дазай, пусть и не с прежним озорством, горделиво вскидывает голову, а потом добавляет: — Кстати, о ней. Тебе уже пора. Если твоя следовательница такая принципиальная, вряд ли она опоздает на встречу. Чуя кивает, засовывает в кейс вещи и уже кладёт ладонь на ручку, но останавливается. — Слушай, Дазай… Ты точно уверен, что хочешь пойти? Рядом раздаётся тихий смешок, а потом щелчок пассажирской двери. — Ты слишком сильно задумываешься о таких глупостях, как моё ментальное состояние, Чуя. Всё гораздо проще, чем тебе кажется. Больше они ничего друг другу не говорят. Чуя знает, что Дазай ушёл в противоположную сторону, чтобы ненадолго затеряться между соседними домами, — это хорошая обзорная точка. Если Каору приедет на личном авто, Дазай не пропустит этого. До выбранного ресторана всего несколько шагов, за которые Чуя успевает спросить себя: правда ли всё проще, чем он думает? Он выкидывает всё лишнее из головы как можно скорее, садится за один из столиков, огороженных ширмой. Поблизости только пара клерков, которые негромко спорят о результатах последнего хоккейного матча и поглощают остатки итальянской пасты. Чуя, не глядя в меню, просит кофе и салат и принимается ждать. Ровно в 17:45 дверь ресторана открывается, раздаётся стук каблуков, а после на диванчик напротив присаживается Каору. Этот день не сделал её хоть сколько-то краше — кажется, что с каждыми прошедшими сутками она всё больше стареет и теряет способность маскировать усталость. — Накахара-сан. — Госпожа Цукиширо. Спасибо, что пришли. — Я бы не пришла, если бы Вы не сказали, что у Вас есть какая-то информация. Но мне точно непонятно, почему Вы не захотели поделиться ею в участке. Вас смущает мой кабинет? — Считайте, что я забочусь о Вашем же благополучии. Каору поджимает губы и отвлекается на официантку, которая подошла взять её заказ, — крепкий сладкий чай и пирожное. Кому-то не хватает сахара в крови для поддержания энергии. Вместе с официанткой уходят и клерки, и больше возле них не остаётся ни единой души, так что Чуя склоняется над столом и негромко начинает: — Насчёт Такэши Мориты. Я всё ещё не могу взять в толк, зачем Вам понадобилось проводить гистологический анализ. Это затягивает процесс. — Опять Вы об этом? — Каору, за неимением любимой щёлкающей ручки, берёт салфетку и начинает мять её в пальцах. — Мне нужно было убедиться в… — В чём? Анализ ничего не покажет, Вы сами это знаете. Но так и быть, давайте не о нём. Что насчёт того, что Вы позволили Азуми уехать из города? — Она не подозреваемая и даже не свидетель, — шипит сквозь зубы Каору. Она слишком быстро теряет самоконтроль, и это Чуе только на руку. — У неё большое горе, Накахара-сан, имейте совесть не втягивать в это бедную пожилую женщину. — О, я как раз её ни во что не втягиваю, — Чуя пожимает плечами. Краем сознания он понимает, что это не самые привычные для него интонации и жесты. Он их позаимствовал кое у кого другого. — Я не понимаю, к чему Вы… — Что насчёт Вашего заявления, что во всём замешан культ? Вчера Вы уже согласились со мной, что это дело рук маньяка. — Нам… свойственно менять теории после получения новой информации, — сдавленно произносит Каору. Она пытается выпрямить спину, но это не помогает — её внутреннее состояние выдаёт очередная испорченная салфетка. — Допустим. Почему Вы не выдали мне все документы с самого начала? — А Вы сами раскрыли бы подробности дела человеку, которого видите впервые в жизни и имеете свои подозрения на его счёт? — Если бы знал, что это поможет расследованию? Да, — отвечает Чуя и даже не лукавит: именно это он и сделал. — Знаете, госпожа Цукиширо, всё это по отдельности уже выглядит для меня отчасти странным, но я не стану и дальше мучить Вас вопросами. Давайте поговорим о моей информации. Он достаёт из кармана мобильник, не включает его, но указывает пальцем на экран. — Вам знаком анонимный форум «Ви-чан»? Лицо Каору застывает и медленно бледнеет. Её накрашенные губы приоткрываются на вдохе, а глаза за стёклами очков расширяются, наполняясь слишком очевидным пониманием. Чуе больше не нужны доказательства её причастности — в чём бы ни была причина такой реакции, она говорит ему больше, чем необходимо. — Я не… Я… Кхм. Я слышала о нём, да, но… — О нет, Вы явно не просто «слышали», — Чуя стучит пальцем по экрану, и взгляд Каору опускается на это движение. — Скажите: почему Вы не поговорили с учениками Такэши Мориты? Не посчитали их показания важными? Или подумали, что дети не имеют к этому делу никакого отношения? Разумеется, Вы ведь сказали, что Такэши практически святой, никто не мог желать ему зла. Абсолютно никто. Кроме учеников, которых он насиловал в своём доме, пока мамочка его покрывала. Каору вздрагивает и снова смотрит в лицо Чуи. Если бы он был хоть чуть менее опытным, он бы пропустил минимальное изменение в её реакции. Но он — да, а Каору, услышав последнее, выглядит шокированной уже по совершенно другой причине. Она испугалась, когда Чуя упомянул «Ви-чан», но сейчас она в искреннем ужасе. — Что Вы… Что Вы такое говори… — Я говорю как есть, — Чуя убирает телефон и продолжает, сцепив пальцы и глядя поверх них на Каору: — Такэши растлил нескольких детей, включая свою ученицу Чинацу, которая не сказала об этом никому, кроме анонимов на «Ви-чан». Всё, что Вам нужно было сделать, — это запросить у неё логин и пароль от профиля и пробить IP-адреса тех, с кем она общалась. Первый же человек, который задавал слишком много вопросов, автоматически становится Вашим подозреваемым. Всё банально и просто, госпожа Цукиширо. Мне стоит спросить у Вас, почему Вы не сделали этого сами? Или, может, закрыть на это глаза и попросить Вас найти IP, с которого были отправлены соо… — Хватит! Каору, которую уже начала пробивать крупная дрожь, резко ударяет ладонью по столу и поднимается. Её голова опущена, плечи трясутся, а голос, которым она вновь заговаривает, звенит от ярости: — Вы. Не посмеете. Меня обвинять. Хоть в чём-то. — Разве я обвинял? По-моему, я предложил Вам помощь. — Мне она не нужна! — вновь рявкает Каору и поднимает взгляд на Чую. Её щёки вспыхивают румянцем, пока она цедит сквозь зубы уже тише: — Я не собираюсь участвовать в этом и никакие адреса искать не буду. А если узнаю, что Вы сделали это сами, я повяжу Вас за незаконный сбор данных. Шумно и долго вздохнув, она добавляет с очевидной угрозой: — Только посмей обмолвиться об этом хоть где-то. И клянусь, Накахара: я превращу твою жизнь в ад. Врезавшись бедром в угол, Каору вылетает из-за стола, проносится мимо изумлённой официантки и громко хлопает входной дверью. Чуя смотрит ей вслед какое-то время, задумчиво мычит себе под нос навязчивую мелодию песенки, которую услышал от Нагисы Ями в букинистическом магазине, а потом встаёт сам. — Это наш заказ? — спрашивает он у официантки. — Спасибо большое, заверните всё с собой. Я оплачу. По крайней мере, произошедшее стоит заесть вкусными салатом и десертом. Принимая пакет за стойкой, Чуя не может не улыбаться краем губ. Каору сдала себя с потрохами, сорвалась и рискнула ему угрожать. Всё, что будет происходить дальше, станет очень-очень интересным. Гораздо более интересным, чем он предполагал изначально, и за это, пожалуй, стоит поблагодарить Дазая. Вот ему и достанется пирожное с заварным кремом — пусть лопает и радуется, что оказался настолько полезным, чтобы… — Чу-у-уя! Сколько лет, сколько зим! Чуя застывает как вкопанный. Вся мимолётная эйфория мигом растворяется на дне желудка, в который ухнуло упавшее сердце. Его плечи крепко обнимают сильные руки, от прижавшегося к нему тела пахнет отельными шампунем и гелем для душа. В лицо упирается галстук-боло с поддельной бирюзой. — Что ты… — Мы так давно не виделись! — голосит радостно Дазай, потираясь щекой о рыжие кудри. — Как хорошо, что встретились наконец-то, а то всё никак поговорить не получается! То дела какие-то, то слишком много посторонних. Вот правду говорят: даже у стен есть уши! Слова, которые Чуя собирался произнести, застревают у него в горле. Ему нужна всего секунда, чтобы понять: Дазай не сошёл снова с ума. Всё гораздо хуже. — Д-да, и правда, — взяв себя в руки, Чуя смеётся как можно искреннее и хлопает Дазая по спине, чтобы тот отстранился. — Я уже и не помню, когда мы виделись в последний раз! Ты поесть сюда зашёл? У меня тут есть кое-что с собой, так что можем прогуляться. — Прекрасная идея! Расскажи-ка мне, как твои дела? Ты надолго в Нагое? Дазай выводит его за плечи из ресторанчика, но не ведёт к машине. Они бредут вдоль здания, и всё это время Дазай продолжает засыпать его вопросами о «здоровье» и «работе», пока они наконец-то не заворачивают в неприметный переулок. Чуя захлёбывается вдохом, когда его с силой прижимают спиной к стене. Дазай нависает над ним и продолжает натянуто улыбаться, а его взгляд дёргается и бегает по лицу Чуи. — Вот ведь, Чуя, кто бы знал, что так получится… — Какого чёрта это было?! — шепчет Чуя, не пытаясь даже вырваться, потому что Дазай задушено хихикает. — Что произошло? — О, ну-у-у… Я не смог забраться в машину этой дамочки, очень обидно, да-а-а… — Ну и что? К чему весь этот цирк?! — Да к тому, что кое-кто забрался в твою. Я даже не успел подойти — пришлось смотреть издалека, как они вскрывают твой мини-мобиль. У Чуи всё холодеет внутри и мгновенно застывают пальцы. Пакет из ресторанчика и кейс падают на грязную землю, когда он слабо подаётся вперёд, почти соприкасаясь с Дазаем носом. — Кто это? Ты видел, как они выглядели? — Двое, не очень высокие, но весьма крепкие, оба в чёрных костюмах и белых рубашках. У одного такая причёска, знаешь, смешная. «Горшок» называется. Клерки, обсуждавшие хоккей. Это были не офисные работники. Это полицейские Каору в штатском, которых она посадила в ресторан ещё до прибытия Чуи. И она же их отправила обыскать машину Чуи, чтобы… — Они тебя видели? — хрипло спрашивает Чуя и с трудом выдыхает, когда Дазай поспешно мотает головой. — Хорошо, так, ладно… В машине ничего такого не было, я всё забрал с собой и… Что? Что случилось? Дазай захлёбывается смехом. В этом звуке отчётливо слышны усиливающиеся всхлипы, наполненные горечью и обречённой истерикой. Дазай медленно сползает ниже, утыкается лбом в плечо Чуи, который рефлекторно кладёт ладонь ему на спину. — М-м-м… Ну да… Ничего такого… Ничего… — шепчет с придыханием Дазай, а потом, вновь всхлипнув, на грани слышимости заканчивает: — Кроме моего дневника. Они забрали мой дневник.