А знаешь, всё ещё будет

Unprocessed — Portrait

Kevin Manthei — Renaissance (Nancy Drew: The Curse of Blackmoor Manor OST)

***

«Всё ещё 49996 дней с момента твоей смерти. Я и раньше был уверен, что прогресс незаметен, лишь пока ты его наблюдаешь своими глазами. Такаяма разрасталась с каждым годом, но оставалась узнаваемой — тот отвратительный книжный, который когда-то отказался взять в продажу твой сборник стихов, по-прежнему портит вид города. Несмотря на технологии, новые вехи архитектуры и машиностроения, я видел в Такаяме нас с тобой. Она такая же нелепая, но отчего-то очень правильная для меня. Нагоя стала другой. С момента, когда мы тут были, всё сильно изменилось. Здесь живут другие люди, стоят другие дома, всё яркое, пёстрое: прямо-таки центр лесного пожара, аж глаза режет. Я не знаю, есть ли тут по-прежнему театр, в который мы ходили. Надеюсь, что нет, ну или что его хотя бы отремонтировали внутри: ты помнишь, как сильно меня отвращали те резные колонны, похожие на слипшуюся прямую кишку. Время изменило и его. Я пытаюсь напоминать себе, что вы разные, но у меня плохо выходит. Он точно так же ведётся на мои провокации и, даже будучи детективом, позволяет себе опрометчиво соглашаться на уговор, который я волен не выполнять со своей стороны. Я думаю, что он и сам бы захотел разобраться в том, что происходит в Нагое, но я пообещал ему награду, к которой всерьёз можно стремиться. Правда я омерзителен? На самом деле, я просто хочу, чтобы хоть где-то время остановилось. Поразительное открытие, да? Столько лет, проведённых в одиночестве и жажде смерти, чтобы теперь продлевать отведённый мне срок таким гадким способом. О, я знаю, ты бы и сам этого хотел. Мой милый глупый Чуя, который после всего всё равно продолжает желать мне счастья. Я украл его у тебя, у людей, которых лишил жизни, у второго, у времени, а теперь краду счастье и у него тоже, потому что вы все мне это позволяете. Но знаешь… Может, однажды мир всё-таки даст мне знак, что я ошибся, приняв такой щедрый подарок. И, если это случится, Чуя, я постараюсь как можно скорее встретиться с тобой и обвинить в этом страшном грехе тебя, потому что ты первый попытался сделать меня счастливым. P.S. Люблю»

***

— Обойдёмся без приветствий… В кабинете Цукиширо Каору светло и прохладно, витает едва ощутимый аромат кофе и корицы. У неё на столе нет ни пустой чашки, ни тарелки с крошками от булочки — только идеально разложенные стопки документов, папки и ноутбук. Губы Каору покрыты нейтральной розовой помадой, почти сливающейся с естественным цветом кожи, белая рубашка идеально выглажена и чиста, заправлена в юбку-карандаш. «Только что закончила есть, но уже привела всё в порядок. Педантка». — Более того. Я настоятельно рекомендую Вам… На серовато-голубых стенах висят дипломы, сертификаты и наградные листы в одинаковых деревянных рамках. Их оттенок практически полностью совпадает с цветом дерева, из которого сделаны шкафы со стеклянными дверцами. У самого окна располагается узкая картотека с ящичками на замках, ни в одном из которых не оставлен ключ, чтобы быстрее открывать нужные. «Фоток нет, рисунков детей нет, цветов нет. Помешана на безопасности». — …пока я не поделилась со своими коллегами деталями о Вашем прошлом… Тон Каору — прохладный и ровный, без следа нервозности. За стёклами очков блестят тёмные глаза, наполненные строгой серьёзностью. Под ними — ни следа синяков или мешков от усталости. Густые каштановые волосы заплетены в низкий хвост простой чёрной резинкой. «Украшения не носит, но за внешностью следит. Работает дохрена, но хорошо скрывает недосыпы, чтобы коллеги не посчитали слабачкой. Пытается доказать, что справляется». — Я понятно выражаюсь? Чуя не закладывает руки в карманы, не скрещивает их на груди, как это сделала Каору, не делает никаких лишних движений, которые можно было бы посчитать защитной реакцией. Он сохраняет на лице идеальную вежливую маску. Хотя внутри, конечно, орёт и матерится так, как не снилось ни одному блядскому сапожнику в блядской Такаяме. Цукиширо Каору — стерва похуже любой другой, которую Чуя встречал в своей жизни. С первой же секунды она вызывает сильнейшее желание рявкнуть в ответ, что, если бы она так прекрасно занималась расследованием, Чуя бы здесь и не появился. Она изо всех сил пытается казаться сильной и способной — боже, да кто ж спорит вообще?! Разумеется, она талантлива: слабая женщина не добралась бы до такого поста, сохранив при этом красоту и здравый рассудок. Наверняка за её узкими плечами море раскрытых дел и посаженных преступников. Но сейчас этот апломб просто до истерики смешон, а особенно забавна попытка сыграть на каком-то там «прошлом». Если бы она знала хоть толику прошлого Чуи, его бы ещё на подъезде к Нагое загребли — вместе с Дазаем и их общей шизой. «Нихуя ты не знаешь, леди». — Совершенно понятно, — спокойно кивает Чуя и делает это ещё раз, но уже изображая короткий вежливый поклон. — Со всем уважением, госпожа Цукиширо, у нас с Вами явно произошло недопонимание. Не уверен, какие именно детали моей жизни могут… впечатлить Ваших коллег, но я уверен, что они не имеют никакого отношения к нашему делу. — «Нашему» делу? — Каору поджимает губы. Она расправляет плечи, как будто пытается стать больше, чем есть. — Нынешнее дело о серийных убийствах находится исключительно под юрисдикцией этого полицейского участка. «Вашего» здесь ничего нет — ну, может быть, кроме ресурсов. Если Вам так страстно хочется поискать какого-нибудь убийцу, милости прошу: у нас тут есть стопка нераскрытых дел. «Идиотка». Чуя терпеть не может принципиальных людей. Опять же, он может понять таких, как Каору, но это совершенно не значит, что он поддерживает баранью упёртость. Как же иронично получается: из них двоих у Каору гораздо более цивильные, благородные, высокие цели, однако она позволяет себе отказываться от помощи — и это будет стоить людям жизней. — Давайте начистоту, — Чуя, не дожидаясь приглашения, проходит вглубь кабинета и садится в гостевое кресло напротив стола Каору. Та своё место не занимает, продолжая сверлить Чую острым взглядом. — Я получил распоряжение отправиться в Нагою и заняться этим делом, моя работа — найти убийцу, с Вашей помощью или без неё. Есть претензии? Направляйте их своему руководству. — Накахара-сан, как старший следователь, я имею право отказаться от Ваших услуг. — А я разве похож на коммивояжёра, который пришёл продавать Вам чистку ковров или вроде того? — Чуя наклоняется вперёд, упираясь локтями в столешницу, и смотрит на Каору исподлобья. — Это не услуга, госпожа Цукиширо. Это приказ сверху, как бы Вы к этому ни относились. Несколько долгих мгновений Каору таранит его взглядом, а потом демонстративно разворачивается к окну. Её плечи становятся будто бы уже и опускаются, когда она вздыхает. — Мы уже достаточно далеко продвинулись. С чего бы им посылать сюда… Вас? — Есть какие-то претензии лично к моей персоне? — Предостаточно, — холодно отзывается Каору. Помедитировав на осеннюю Нагою за окном, она всё-таки поворачивается к столу и вытаскивает из стопки документов тонкую синюю папку. — Саппоро, ноябрь 2006. Дело маньяка-душителя. Убийцу Вы так и не нашли, уехали, но, по стечению обстоятельств, убийства прекратились. Сакаи, март 2007. Дело супругов-каннибалов. То же самое. Кумамото, январь этого года. Дело насильника по прозвищу «Искатель Фуруты», такая же история. Мне продолжать? Ах, так вот о каком «прошлом» шла речь. Каору не говорит о тех случаях, когда тела убийц всё-таки были найдены — ну, тех, кого ещё хоть как-то можно было опознать после «экспериментов» Чуи. Значит, к ним у неё вопросов нет, лишь к тем, которые остались условно незакрытыми? Это не то чтобы проблема. Исчезновения виновных ни о чём не говорит, а даже если кому-то они и кажутся слишком подозрительным, то это проблема исключительно излишне подозрительных людей. Номер «руководства», с которым Чуя предлагает пообщаться, — один из дополнительных номеров Мори. Будет забавно, если Каору решит позвонить и предъявить ему за то, что тот отправил к ней настолько спорного «нулевого» сотрудника. А вот то, что действительно не очень радует, — так это сама по себе Каору. Её чрезмерная увлечённость личностью Чуи. Такая ищейка, как она, будет следить за каждым его шагом, чтобы докопаться до первой же ошибки. «Дазай…» — Не стоит, о своих заслугах я знаю и без Вашей лекции, — наконец отвечает Чуя. Он позволяет себе покривить губы, пока Каору продолжает листать папку. — Вы собирались меня ими шантажировать? Хорошая попытка. Давайте я тоже попробую. Ваше «далеко продвинулись» — это про Такэши Мориту, которого убили в субботу? Отличный труп, не забудьте повесить его фото в рамочку, когда общественность додумается обратить внимание на Ваше заявление по ТВ. Каору опускает папку и настороженно хмурится. — О чём Вы? — О том, что статья о его убийстве была опубликована до Вашего выступления. Вам есть что скрывать? Или, может, поговорим о том, почему Вам нужно так много времени на вскрытие, если, по Вашему же убеждению, людей убивает какая-то оккультная организация? — Гистологический ана… — Я знаю, что это. Как и то, что в этом конкретном деле его проводить не нужно, если только Вы не соврали в обращении на телевидении. Или давайте поговорим о том, что в статье нет ни намёка на «показательную казнь», которые обожают культы, — Чуя наклоняет голову, выражая всем своим видом искреннее сочувствие. — Госпожа Цукиширо. Вы пытаетесь скрыть детали убийств, потому что Вы в тупике. Вам пришлось знатно порыться в истории моих дел, чтобы найти их подробности. Разве это не показатель того, что я не собираюсь забирать у Вас все лавры? Он делает шумный вдох, опускает ресницы и сжимает кулаки на столешнице. Последний акт его нелюбимой, но качественно написанной пьесы. — Мне не нужна слава за раскрытие этого дела. Я не собираюсь оставаться в Вашем участке, писать в газеты, давать интервью журналистам. Всё, чего я хочу, — это найти убийцу. Как я и сказал, с Вашей помощью или без неё. Хотя, конечно, если мы объединим усилия, есть вероятность, что гораздо меньше людей будут оплакивать своих убитых близких… «Видел бы меня сейчас Дазай — уржался бы до сердечного приступа». «Почему ты думаешь о нём в такой момент?» «Завались». Каору его внутренний диалог, конечно, слышать не может. Она уже глубоко в своих собственных переживаниях и чувствах, между молотом и наковальней. Чуе кажется, он слышит, с каким грохотом опускается одно на другое, когда Каору всё-таки откладывает папку с его делами и берёт другую, чёрную. — Здесь ксерокопии того, что у нас есть на данный момент. Сойдёмся на том, что Вы просмотрите всё и выдвинете предположение, а после этого я решу, будем ли мы сотрудничать. «Идиотка, лучше бы ты решила, что будешь делать со своей низкой самооценкой», — думает Чуя, но с благодарным кивком принимает документы. — Это если по делу. Как насчёт копий дел о нераскрытых убийствах, которые случились в Нагое, скажем, за последний год? — Вы… — Каору на секунду задыхается от его наглости. — Возьмите их у секретарей на первом этаже. Да, и насчёт планёрок… — О, не переживайте, я не собираюсь ходить на Ваши собрания. Оставлю свой номер телефона — звоните, если появится что-то новое. Чуя записывает его на протянутом стикере, потом забирает папку. Слишком тонкая. Либо Каору всё-таки не дала ему всех документов, либо у них тут всё ещё хуже, чем он предполагал. В любом случае, это станет известно совсем скоро. Когда Чуя берётся за дверную ручку, Каору вдруг окликает его: — Не думайте, что я доверилась Вам, Накахара-сан. Я буду внимательно следить за Вами. «Мне твоё доверие в хуй не упёрлось». — Сочту за честь переубедить Вас, госпожа Цукиширо. Секретарь на первом этаже — сонная и усталая леди — тратит десять минут жизни Чуи на то, чтобы проверить, а точно ли госпожа Цукиширо Каору позволила ему получить документы. Потом она тратит ещё пять минут на распечатку кипки бумаг. По пути к выходу из участка Чуя ни с кем не говорит, да и в ответ никто не пытается этого сделать. Его провожают такими же скользящими взглядами, которые преследовали по дороге сюда. Он бы списал это на то, что Каору уже успела провести экстренную планёрку рано утром и оповестить всех, мол, «не доверяйте этому Накахаре». Но нет, скорее, тут все просто на нервах от происходящего вокруг. Врагом Чуи в истории будет не полицейский участок в целом, а именно Каору. Она не позволит себе уронить авторитет перед коллегами, не станет предъявлять обвинения, если нет конкретных и убедительных доказательств. Каору будет копать под него, несомненно, но это лишь значит, что нужно будет следить и за ней. Ах, думает Чуя, показавшись снаружи и бросив взгляд на свою машину по ту сторону дороги. Точно. Ему ведь ещё нужно следить за Дазаем. — Как всё прошло? — интересуется Дазай, когда Чуя забирается в машину и швыряет папку на заднее сидение. — Вижу, что не очень. — Я получил то, за чем приехал. Остальное — мелочи. — С мелочей всё начинается, Чуя, — Дазай царапает ногтями обложку блокнота, щурит карие глаза. — Давай сыграем. — Слушай, ты, сейчас это вообще ни к м… — Я выдвину предположение, — он поворачивается к Чуе и улыбается краем губ. — И, если оно окажется верным, ты меня поцелуешь. Следовательница по этому делу оказалась премерзкой личностью, которой ты бы с большим удовольствием свернул шею прямо на месте, но разбираться с последствиями слишком муторно. Она попыталась убедить тебя не встревать в их работу, однако потом сдалась и отдала материалы. Теперь тебе — то есть нам — придётся разбираться с убийствами, а вместе с этим следить, чтобы настырная мадам не узнала обо мне и не докопалась до истинной сути твоей работы. Ну как? «"Ну как?".. Пиздец удивительно, вот как». Дазай не перестаёт его удивлять. Он не только абсолютно верно определил источник проблемы, но и указал на то, с чем именно придётся работать. И всё, что ему для этого понадобилось, — это просто взглянуть на Чую с документами. На Чую, который только что играл спектакль перед главным следователем и делал это безупречно. На Чую, об истинной личности которого знает всего пара человек в этом мире — и то одной он рассказал сам, другой же является императором Японии. Дазай встретился с ним несколько дней назад, но уже зашёл так далеко. — Впечатляет, — признаёт Чуя. Ему снова начинает хотеться ударить Дазая в чёртово миловидное лицо — хотя бы чтобы выпустить пар. — Ну и, как ты это всё понял? — О, мой милый дорогой Чуя. Не недооценивай то, насколько хорошо я тебя знаю. — Это не объяснение. Ты догадался, что их теория о культе — хуйня. Теперь — что я разосрался с этой Каору. Откуда такие способности к дедукции? Дазай не отрывает от него взгляда и по-прежнему улыбается. Только улыбка у него из немного снисходительной и нежной становится совершенно другой. Лицо Дазая деревенеет, застывает, как вода при минусовой температуре. Он не моргает, даже блеск на дне глаз куда-то исчезает. — Всё оттуда же, — легко произносит Дазай и указывает пальцем на свой висок. Потом прокручивает подушечку и издаёт тихое «пуф!» — Сколько ни стреляй, а мозги всё никак не вытекут. Бессмертие даёт море времени на изучение людей. Чуя почти успевает злобно рассмеяться — то, как Дазай продолжает гнуть свою линию, почти восхитительно: настолько глубокое помешательство встречается далеко не часто. «Почти» здесь — ключевое слово, потому что Чуя вспоминает, когда в последний раз наблюдал такое выражение лица у Дазая. Тогда он видел вблизи и этот висок с завитками тёмных волос, под которыми скрывается шрам от пулевого отверстия. Это точно он, абсолютно наверняка — Чуя насмотрелся на них за всю жизнь. Точно так же он насмотрелся и на последствия неправильных выстрелов, более того — сам был их инициатором. Не все жертвы Чуи оказывались в могилах или где там он их ещё оставлял: некоторые преспокойно себе живут во всяких специальных больницах. Ну, как живут — существуют в овощном состоянии, при котором максимум способны пускать слюни и башку набок свешивать, не то что говорить о случившемся с ними. Попадание пули в висок заканчивается либо смертью, либо инвалидностью в худшем её проявлении. Дазай слишком живой и слишком — ха — в себе, чтобы быть жертвой огнестрела. Но шрам есть. «Как ты это сделал?» Чуя не спрашивает этого вслух — и потому, что не хочет, и потому, что слышит звук уведомления. Пришло сообщение с адресом и короткой инструкцией: Юан нашла для него торговца, с которым можно договориться. Судя по всему, это совсем рядом, буквально в паре домов от участка. Знала бы великая и ужасная Каору, какие тёмные делишки проворачивают прямо у неё под носом. — Я жду свой поцелуй, — подаёт голос Дазай. Он вновь стал самим собой, лишившись этой жуткой маски на лице. — Я ведь сделал правильный вывод, Чуя. Ты обещал. — Ничего я тебе не обещал, придурок, — Чуя заводит машину и выкручивает руль. — И вывод твой правильный только частично. Не равняй меня с собой: я не хотел убивать эту следовательницу. На нужную точку они прибывают буквально через две минуты. Проще было бы дойти пешком, а потом вернуться сюда, но окна Каору выходят как раз на эту сторону улицы, и она наверняка осталась бдеть в своём кабинете. Дазай даже не успевает взяться за блокнот, хотя, кажется, он и не собирался. То ли всерьёз обиделся, то ли впал в кататонический ступор, но на требование выходить из машины он не реагирует. — Послушай, Дазай, — не выдержав, вздыхает Чуя, когда несколько раз повторённая просьба остаётся без ответа. — Я скажу ещё раз и больше повторять не буду: даже если допустить, что я — твой… муж или вроде того, это не значит, что ты можешь домогаться, окей? Вот эти твои поцелуи, попытки пообжиматься, пока я сплю, прочая поебень — прекращай, пока я не решил, что тебя надо кастрировать, как собаку с гоном. Мы с тобой работаем вместе, потом ты рассказываешь мне, что было в той записке и про ночь в особняке. Всё остальное… по мере поступления. И мне твои психозы сейчас вообще некстати, так что не доводи до греха. Молчавший до этого Дазай поворачивает голову, слабо и неуверенно улыбаясь — теперь так, как будто его только отшила одноклассница, которую он пригласил на танец. — Ты совсем не изменился. Знаешь, что это значит? Он так и не продолжает, но наружу всё-таки выбирается. Чуе кажется, что он начинает привыкать или, может, просто принимать как факт такие моменты. Он продолжает напоминать себе: если всё зайдёт слишком далеко, от Дазая можно избавиться и даже сделать это аккуратно, чисто, без лишних проблем. Хотя тайны той ночи и утраченной записи в дневнике будут преследовать Чую ещё какое-то время, он предпочтёт пожить на свободе, разобраться в себе и других людях, нежели пасть жертвой неудачного стечения обстоятельств, когда из-за Дазая его посадят или вовсе убьют. Дазай этого не понимает, но пока что всё под контролем Чуи. Кроме, может быть, эмоций, которых стало так непривычно много. Но об этом стоит подумать позже, а не стоя на пороге у какого-то барыги, найденного Юан. Снаружи к нему не попасть — только через цветочную лавку, в которой Чуя подходит к стойке и дожидается, когда сотрудница закончит упаковывать букет для обычного покупателя. Тот уходит, и в магазине их остаётся трое, включая девушку, к которой Чуя склоняется. — Скажите, я могу приобрести три букета белых эустом? — Конечно. Не сочтите за грубость, но по какому случаю именно эти цветы? — спрашивает работница, глядя ему в глаза. — Моя любимая бабушка покинула нас в этот четверг. Хотел бы принести один букет ей и два других — остальным членам семьи. Девушка кивает ему и машет ладонью с просьбой следовать за ней. Значит, инструкции Юан оказались, как и всегда, точнее некуда. Работница лавки провожает их с Дазаем в подсобку. Там она переставляет несколько коробок в углу и открывает неприметную дверь, почти полностью сливающуюся со стеной. — Когда закончите, выходите этим же путём. Благодарю за сотрудничество, — коротко поклонившись, работница уходит обратно в зал. — Так, значит… — начинает Чуя, но Дазай его прерывает. — Успокойся, крошка Чу. Я знаю, как вести себя в… приличном обществе. «И что это должно значить?» «Откуда тебе знать, как вести себя с подпольными торговцами?» «Крошка Чу?! Это ещё что такое?» Эти и другие вопросы Чуя проглатывает, потому что Дазай не дожидается его и открывает дверь, начиная спускаться по узкой лестнице. Идиот даже не понимает, что нельзя вот так лезть в незнакомый подвал к незнакомым людям — мало ли что может произойти. Конечно, девушка со стойки наверняка передала своим подельникам, что идут покупатели, и вряд ли кто-то решит придушить их прямо сейчас, но нужно ведь иметь хоть минимальную осторожность?! Чуя успевает схватить чужое плечо на полпути и оттащить Дазая назад, себе за спину. — Я иду первым, а ты не суёшься, понял? Дазай? На лестнице едва хватает света, чтобы различить следующие ступени. Своей спиной Дазай загораживает одну из слабых лампочек, из-за чего его лица почти не видно, а вокруг волос собирается желтоватый ореол. — Скажи, Чуя. Если бы на меня сейчас напали, ты бы меня защитил? — Чт… Не мели чушь, никто на нас не будет нападать. — Но ты всё равно пытаешься меня спасти, — негромко замечает Дазай, а потом делает шаг вперёд. Теперь их с Чуей плечи плотно прижимаются друг к другу, в узком пространстве не хватает места для двоих, и Чуя чувствует, как его пальцев касается сухая прохладная ладонь. — Не надо. Пожалуйста. Стоит ли сказать ему, что Чуя вроде как и не собирался никого «спасать»? Что это — скорее рефлекторная попытка огородить условного «гражданского» от того, с чем он мало знаком? Что это не связано с Дазаем как таковым? Всё же нет, не стоит. Что-то странное, непохожее ни на один из приступов Дазая происходит прямо сейчас. Он не звучит угрожающе, как до этого, не впадает в нервную истерику, но Дазай и не в себе, не до конца, по крайне мере. Чуе кажется, он только что слегка прикоснулся к новой информации. Дазай говорил про то, как погиб его «прошлый Чуя», тот любовник-муж, который якобы стал причиной такого помешательства. Удивительно, насколько нестабильны взаимосвязи в его разуме: он едва не задушил Чую в Такаяме вчера утром, нарочно причинил боль, целясь в сломанную руку во время драки, но при этом совершенно точно в ужасе от одной мысли, что Чуя из-за него может подставить себя под удар. Что вообще творится в этой башке? Чуя решает не сопротивляться и даёт Дазаю возможность идти рядом. Немного неловко, спотыкаясь о ноги друг друга и цепляясь за ступеньки, они спускаются в небольшое помещение с невысокими потолками. Тут намного светлее, чем на лестнице, гудит какая-то аппаратура. Стен почти не видно за множеством железных стеллажей с ящиками, в дальнем углу висит плотная серая штора, отгородившая нечто от чужих глаз, а в центре комнаты стоят два больших стола, за которыми устроились местные «сотрудники». Два самых обычных на вид японца: один возится с заполненным патронташем, другой пересчитывает деньги, оба не обращают никакого внимания на посетителей. Вместо них к Чуе подходит третий мужчина лет тридцати пяти с небольшими залысинами и глубоким шрамом на левой щеке. — Добро пожаловать, — говорит он, пристально разглядывая почему-то не Чую, а замершего возле него Дазая. — Чем могу быть полезен? — Мне нужны две коробки Магнумов 38, пять упаковок «Аддералла» и… — Чуя кивает на Дазая. — Поддельное удостоверение личности для него. На имя… Сюдзи Цусимы. Торговец двигает челюстью, как будто что-то жуёт, и хмурится. — Патроны есть, документы сделаем прямо сейчас, только придётся подождать полчаса. А вот с «Аддераллом» проблема, могу дать только три, за остальными приедешь через неделю. — Идёт, — Чуя достаёт из внутреннего кармана толстую стопку налички, которую упаковал в бумагу утром, и протягивает мужчине. — С процентами за молчание. У барыг нет никакой интенции сдавать своих покупателей — не только из-за денег, а потому, что обычно преданные покупатели оказываются чрезвычайно мстительными. Никому не нужны лишние проблемы и чувство ползущих по спине грешков. Чуя не стал бы приплачивать за тишину, если бы дело касалось только патронов на револьвер и таблеток, но документы — это совершенно другое. Новая айди-карта Дазая будет у работников отеля, её данные могут попасть и в какую-нибудь более строгую систему, если что-то пойдёт не так. Торговец это и сам понимает, потому за излишек денег не благодарит. Вместо этого он дёргает обоих своих сотрудников, отправляя одного шарить по коробкам, а другого — к Дазаю. Оказалось, что никакого большого секрета в серой ткани в углу нет — это обычная ширма, которая скрывает за собой стул и камеру на штативе. Каким-то волшебным образом Юан нашла для него действительно подходящего человека. Надо будет отблагодарить как-нибудь, думает Чуя, пока усевшегося на стул Дазая мажут какими-то кремами. У него по-прежнему побитое лицо и подпухший нос, но, видимо, у людей, торгующих пушками, есть скрытый талант к мейк-апу. Через пару минут Дазай становится похож на приличного и более чем симпатичного молодого человека без следов драки. — Могу задать вопрос? — спрашивает мужчина со шрамом, принёсший коробки с патронами и «Аддералл». — На какой револьвер берёте? — Таурус 617. — Интересный выбор. Ничего интересного в этом вообще-то нет. Этот револьвер Чуя получил от Мори вместе с «нулевым» значком. Компактный, подходящий для скрытого ношения, чаще всего применяется для самообороны, нежели для атаки в лоб — Мори тогда сказал, что «это просто на всякий случай», зная, что для Чуи пистолет не будет приоритетным оружием. По этой же причине ему досталась модификация под совместимый Магнум 38, а не классический 357: эта версия патронов дешевле, мягче по отдаче и в целом слабее. Чуе не нужны были полноценные боевые комплекты и вооружение до зубов, чтобы справляться со своей «работой». — Действительно интересный, — вдруг говорит другой голос, и Чуя отмирает, глядя на подошедшего Дазая. — Закончил с фотосессией? — Да, и надеюсь, что камера запечатлела все мои рабочие стороны, — улыбается Дазай. Когда мужчина со шрамом отходит в сторону, он добавляет: — Таурус. «Телец». Тебе подходит. Он такой же миниатюрный, как и Чуя. — По этой логике ты бы пользовался гаубицей. — Нет, у меня… У меня был Галан М1868. Так вот почему огнестрельные раны на трупах в Такаяме казались Чуе такими необычными. Галан — безумно редкий и дорогой револьвер, тем более странно встретить его в Японии. Даже для коллекционеров из какой-нибудь условной Бельгии, родины этой модели, он — особенный экземпляр. Откуда у кого-то вроде Дазая такая пушка? Нет, конечно, особняк Кашимуры, пусть и видал лучшие годы, — нихрена не дешёвая постройка, да и старая одежда Дазая буквально кричала о том, что он не бедствовал. Но одно дело — строить себе шикарный дом и потом доводить его до запустения, и совершенно другое — приобретать каким-то немыслимым образом Галан, который давным-давно сняли с производства за то, насколько неудобным он был. — Откуда у тебя Галан? — Подарок, — мечтательно закатив глаза, отвечает Дазай. — Хороший был пистолет, с гравировкой. Жаль, что ты его не помнишь. Не помнишь… Значит, это снова что-то связанное с тем «умершим Чуей». И, судя по всему, револьвер остался в особняке. «Интересно, как там у Миуры всё продвигается…» — «Аддералл». Те таблетки, что ты пьёшь. Для чего они? — Это успокоительное. Нервы лечить. Дазай тихо хмыкает — вряд ли он поверил. Его подозрения, с другой стороны, Чуе до лампочки: уж кому-кому, но точно не Дазаю предъявлять ему за наркоманию. История с «Аддераллом» длится уже слишком долго, и, как и со многими другими вещами в жизни Чуи, о ней знают только Мори и Юан. Вторая как раз и была той, кто познакомил Чую с чудодейственными таблетками. «Аддералл» не решает проблемы — во всяком случае, не в том его количестве, которое употребляет Чуя в последние годы. «Им СДВГ вроде как лечат», — сказала Юан, впервые протягивая ему пузырёк. Чуя тогда с трудом удержался от злобного смешка: где он — и где СДВГ и прочее ему подобное? Но, разобравшись, принял неожиданный подарок. Соли амфетамина делали с его разумом нечто однозначно важное, так сильно ему необходимое после Кюсю. Мысли собирались в кучку и концентрировались вокруг целей, переставали скакать из угла в угол. Искусственная стимуляция стала неотъемлемой частью ежедневного рациона Чуи, вместе с кофе, сигаретами и перекусами. «Контролируемая зависимость», — так он называл это для себя самого. Из-за Дазая пришлось принять больше обычного. Непривычно полагаться на авось, но у Чуи не особенно-то есть выбор: остаётся верить, что основной кризис миновал, и дальше они будут просто… сосуществовать. Через двадцать минут им выносят карту Дазая. Если не знать, что она поддельная, догадаться нереально. Вплоть до самых мелких деталей она повторяет самый обычный биометрический паспорт самого обычного японца. — «19 июня 1985 года»? — спрашивает Чуя, обратив внимание на дату рождения. — Сами придумали или есть какой-то смысл? — Он сказал, — кивает на Дазая продавец со шрамом. — Правила вы, видимо, знаете, но на всякий случай напомню: постарайтесь не попадать с ней в полицию. Выпутаться будет сложно. — Разумеется, — Чуя прячет карту в карман и пожимает руку продавцу. — Зайду ещё раз через неделю. Спасибо за помощь. Когда они с Дазаем выходят в зал цветочной лавки, а потом и на улицу, Дазай вдруг заговаривает снова: — Это мой настоящий день рождения. Разве что с годом немного приврали — было бы странно писать 1848, не находишь? — Мягко сказано. Девятнадцатое июня, значит. Это уже хоть что-то — жаль, что Чуя не узнал этого раньше, можно было бы попросить Юан сузить круг поисков до конкретной даты рождения. Сейчас это делать уже опасно, она и так на грани того, чтобы обрубить все связи, пока Чуя всё не объяснит. А ему чудовищно как не хочется что-либо ей объяснять. — Близнецы и Телец. Звёзды говорят, мы вполне совместимы, — продолжает Дазай. — Как Чуя относится к астрологии? Он не дожидается ответа и пускается в рассказ о том, что «его Чуя» думал о судьбах, написанных на звёздах. Оказывается, ничего хорошего: Кашимура весьма скептично относился к гадалкам, тарологам и гороскопам. Он находил отчасти милым то, что Дазай каждое утро проверял в газетах, что уготовано их знакам, и находил совпадения, но сам ни во что подобное не верил. «Если вдруг сбудется хорошее, тогда и порадуешься, а если не совпадёт ничего, то и чего ты ожидал от этой чуши, дурень?» — говорил Кашимура. Забавно, насколько его видение совпадает с тем, во что верит сам Чуя, однако Дазаю он об этом не говорит. Нечего подпитывать его бредни. Дазай не затыкается ни по пути к отелю, ни даже возле стойки регистрации, пока Чуя передаёт его новую карту работнице. На них косо смотрят и оборачиваются, даже новый постоялец, который заселяется в соседнюю с их номером комнату, застывает в непонимании. — …а если Марс и Венера… — Дазай запинается и смотрит на темноволосого юношу, сузив глаза. — Мы можем Вам чем-то помочь? — А?.. — осоловело переспрашивает несчастный парень и спешно мотает головой. — Нет, извините, я просто заслушался. — Любопытство кошку сгубило, не хотите составить ей компанию? — с ядовитой улыбкой интересуется Дазай, и Чуя, наконец-то не выдержав, заталкивает его в номер. — Простите его, он редкостный долбоёб. Всего хорошего, — захлопнув за ними дверь, Чуя всё-таки не выдерживает, припирает Дазая к стенке и зло шепчет ему в лицо: — Какая сраная муха тебя укусила?! Что я говорил про не устраивать сцены в отеле, а? Хочешь, чтобы до нас доебались за нарушение порядка? Чтобы охрана вызвала полицию, и они проверили твою ебучую поддельную карту? Ты мне нахрен всё завалишь, приду… — Он смотрел. — Чт… Чего? — Он смотрел на тебя, — на лице Дазая больше нет и следа той гадкой ухмылки, которой он одарил соседа, а уголки губ лишь слегка приподняты. Он совершенно спокоен, кажется, даже вменяем. — Я знаю этот взгляд. Видел дома в зеркалах много раз, пока не разбил все до единого. — Тц… — Чуя сжимает губы, громко вдыхает, долго выдыхает и отходит в сторону. — Оставь свою чёртову ревность при себе. Если ты так и продолжишь, лучше я тебя прикую прямо здесь наручниками и оставлю гнить в номере. Дазай на эти его слова почему-то смеётся: снисходительно и даже ласково, словно Чуя — несмышлёный ребёнок, который не понял, о каких там «биржевых акциях» и «парламентах» говорили взрослые. Этот сучий Дазай смотрит на него свысока. Считает себя в принципе правым делать это, находясь в своём положении, где его великая цель — влюбить в себя, господи прости, Чую — так и останется голубой мечтой. Дело даже не в том, чтобы «не спать с преступниками», не в личном отвращении, не в моральных принципах, которых у Чуи и на чайную ложку не наберётся. Дело как раз в этих одержимости и фанатизме. Они ассоциируются с мерзостью, до сих пор плавающей на уровне живота, с липкими пальцами, лезущими в рот, со свечами, оставившими шрамы. Дазай — слишком. Дазая нужно держать на расстоянии вытянутой руки, чтобы было удобнее душить, и одновременно — очень близко, лишь бы он всё не испоганил. «Близко», чёрт побери. С этим у Дазая и самого всё прекрасно: он чуть ли не под руку лезет, пока Чуя раскладывает по кровати бумаги из полиции и берётся за первую — дело Такэши Мориты. — Ух ты, его кастрировали! — воодушевлённо замечает Дазай, тыкнув в фотографии с места преступления. — У тебя фикса какая-то? Ты тут что, больше ничего не замечаешь? Действительно — Такэши оскопили: на месте паха у него просто кровавая каша, в которой даже не разобрать с первого взгляда, есть ли там остатки члена и мошонки или их удалили полностью. Но, кроме этого, на снимках предостаточно других нюансов. С жертвы спустили только штаны, рубашка и куртка остались на месте, но по груди расползлось огромное бордовое пятно, в котором нетрудно различить колотую рану. Чуя вытаскивает следующий снимок: рана не одна, их три. Все удары пришлись в область сердца, Такэши бы умер и от одной, однако фанатичный ублюдок действовал прямо-таки от души. А вот и следующее фото, чудесно — тот самый пах во всех подробностях. Чуя вертит снимок, хмурясь: убийца, кажется, и не пытался сделать это как-то осторожно, целенаправленно отрезая пенис со всем причитающимся. Он буквально драл ножом область, зацепил лезвием бёдра и низ живота. Кусок члена всё-таки остался — скорее всего, потому что маньяк не заметил его в той грязи, которую учинил. — «Теперь с тобой поиграю я». — Что? — Чуя поднимает голову. Дазай разворачивает к нему один из снимков, который держит двумя пальцами. — Теперь… На стене подворотни, в которой нашли Такэши, красуется надпись, сделанная, видимо, кровью жертвы. Неаккуратно размазанные иероглифы, успевшие немного подсохнуть, черты, слившиеся друг с другом и частично провалившиеся в каменную кладку. Убийцы нередко оставляют послания, так что это не самое впечатляющее, но почему-то Чуя чувствует, как что-то странное ёкает в груди. — «Теперь», — повторяет Дазай, снова глядя на фото. — Посыл не этому евнуху, а кому-то, кто должен был найти тело. Или хотя бы узнать об обстоятельствах. Делаю ставку на месть, ах, как банально… — Положи на место и оставь своё мнение при себе. — Чуя — милый злобный гном и жадина, не хочет делиться трупами. Я помочь тебе пытаюсь, а ты не ценишь. Чуя только отмахивается: он наконец-то может снова влиться в дело, потроша его с самой верхушки. Будто впервые открывает книгу, которую так давно хотел прочесть. На первом листе «книги» ничего важного: номер дела, «умышленное убийство», тело обнаружено в субботу в 21:53, адрес, «расследование ведёт: Каору Цукиширо, главный следователь». На второй странице выясняется, что протокол заполнял какой-то редкостный уебан, который вместо нормального описания места преступления снова просто вписал адрес. Возможно, его вина и в том, что «улики не обнаружены». Судебно-медицинское заключение помечено печатью «Уточняется» — ждут результатов вскрытия, но даже так в нём есть пара примечательных деталей. — «Время наступления смерти: промежуток между 19:55 и 20:25». Тело нашли всего через полтора часа, быстро. Опрос свидетелей, опрос сви… Нет свидетелей? — Чуя листает документы, но не находит нужного. — Его же убили рядом с домом, сельская местность, тишь и благодать — неужели никто не слышал криков? Или его чем-то накачали и застали врасплох… — Тоже нет, — Дазай протягивает руку и ведёт пальцем по строчкам. — Следы борьбы. Под его ногтями нашли голубой латекс и кукурузный крахмал. Убивали в обычных медицинских перчатках из аптеки. А умер наш десексуализированный друг именно от ножевого. Смотри: «Колото-резаное проникающее ранение грудной клетки с повреждением сердца. Глубина раневого канала — 10 сантиметров. Причина смерти: тампонада сердца, вызванная проникающим ранением». — Десять сантиметров. Видать, простым кухонным ножом тыкал и ждал, пока Такэши ласты откинет, чтобы кастрировать его, — Чуя качает головой. — Всё равно хуйня получается. Не может быть, чтобы никто ничего не видел и не слышал, вечер же, все по домам сидят, сериалы смотрят. Так, ладно… Его обнаружила мать, бла-бла-бла… Хронологию не дала, сучка, издевается. Бесполезный кусок дерьма. — Каору Цукиширо? — Да документ её! — Чуя откладывает папку в сторону. — Про полезность этой дамочки мы ещё поговорим. Второй протокол посвящён Хироки Сайто, работнику «Мозо Уандер», которого прикончили в его же квартире. Снимки тела мало чем отличаются, как и большинство остальных данных: убили идентично, умер от удара в сердце, оскоплён посмертно. И надпись такая же, про «игры». В этот раз её написали на стене над столом, на котором остались следы ужина. — Вино, виноград, курица с ананасами… У него была свиданка. Не особенно удачная, мягко говоря, — произносит Чуя, перелистывая страницы: полиция пришла к такому же выводу. — И опять никаких свидетелей, это что, шутка какая-то? Ради проформы Чуя включает ноутбук и ищет в Интернете новости района Накасукэ. Обилие историй про мелкие кражи и пойманных с наркотой зашкаливает — не лучшее место для спокойной жизни. Чисто гипотетически, если Хироки боролся, никто из его соседей не мог этого заметить: мало ли кого там опять бьют за стенкой, привычное дело. Судя по протоколу, который в этот раз доверили менее рукожопому сотруднику, убийца наносил удары не спереди, а будто бы сбоку. — Ужинали, выпивали. Он ушёл в ванную. Следы голубого латекса и крахмала… Надел перчатки. Вернулся, Хироки стоял спиной к двери. Немного повернулся левым боком. На полу бутылка, не разбилась, падала на ковёр. Удар пришёлся не в сердце: первый был в область подмышки, второй попал, третий… просто так. Потом отхуярил член и яйца, от чего такая конкретная мания… — Как ты думаешь, Чуя, на что способна обиженная женщина? — О чём ты? Какая женщина? — не глядя, спрашивает Чуя, кладя снимки тел Хироки и Такэши рядом, чтобы сравнить. — Женщина, — туманно отзывается Дазай и поднимает ладони, как будто пытается дотронуться до потолка. — Оскорблённая дама — самое талантливое создание на земле. Она выбирает, как ей действовать ради своей цели. Её методы могут быть коварными и подлыми или разящими в самое… сердце. — Что ты пытаешься сказать? — не выдержав, Чуя поднимает взгляд. — Это вот сейчас к че… — Она может методично уничтожать тебя изнутри. Или сжечь напалмом, как особняк. Часто так происходит, что их обижаем мы, мужчины. Мы никогда не знаем, кто из наших милых спутниц окажется той, кто готов убить за поруганную честь. Мы уверены, что они не пойдут на зверства, что они так любят нас и свои мнимые манеры-идеалы. Мы так глупы и наивны, Чуя. — Ты… Хорошо, допустим, прекрасная лекция, я в восторге, но… Подожди, — у Чуи округляются глаза. — Ты хочешь сказать, что их убивала женщина? С хера ли? — «Теперь я с тобой поиграю», — говорит Дазай, и Чуе кажется, он чувствует липкие мурашки, бегущие по спине. — Кастрация. Убийство после свидания. Никаких свидетелей. Кто станет подозревать хрупкую милую леди? Кто станет обвинять её, если она защитит свою честь именно таким образом? — Полиция не так работает, философ ты комнатный. Никто не смотрит на пол. — Ой-ли? — Дазай наконец-то опускает руки и мелодично хихикает. — Даже ты сам, мой очаровательный охотник-детектив, говоришь «он». Ты изначально предполагаешь, что это мужчина. И это не потому, что так проще. Потому что ты даже на секунду не предположил, что убивать могла женщина. Чуя поджимает губы и, правда не сумев себя сдержать, закатывает глаза. Бронебойная логика, и не поспоришь ведь: он действительно представлял именно мужчину. Каким-то удивительным образом так сложилось, что при практически равном количестве мужчин и женщин на планете именно первые зачастую оказываются преступниками. Потому что женщины физически слабее? Потому что мужчины более агрессивны и нестабильны? Потому что считают, что имеют право на самосуд за измены или «убийства чести»? Или потому, что на женщин действительно реже думают? Так или иначе, в словах Дазая есть своя доля истины. Печально признавать, но котелок у него правда неплохо варит. Это не то что не доказательство — даже близко не повод искать именно женщину, но, по крайней мере, рассуждения неплохие. — Каору Цукиширо не в восторге от тебя. Могу представить почему: не у всех же такой прекрасный вкус, как у меня. — А, так теперь ты и конкретного убийцу называешь? — Чуя суёт ему в руки одну из оставшихся папок. — На лучше, почитай, раз решил делать какие-то выводы. Каору — маньячка, убивающая и кастрирующая мужиков из-за того, что те не воспринимают её всерьёз? Какая глупость. Ненадолго в номере повисает благодатное безмолвие. Шуршат бумаги, Нагоя за окном шумит шинами и падающими листьями, за стенкой раздаётся едва различимое гудение труб. В документах Каору по остальным делам не так много интересного: бытовые убийства, пьяная поножовщина в баре, изнасилование начинающей певицы, сталкеринг. Чуя перекладывает свои листы к Дазаю и забирает у него другие без особой надежды: кажется, всё действительно сводится лишь к Такэши и Хироки, если только остальные тела пока не нашли. Что было бы глупо — маньяк не хочет скрываться, он оставляет послания, и кто-то должен их увидеть. К кому он — или она — обращается? — Почему ты не обратил внимание на это? — спрашивает Чуя, остановившись на одной из тонких папок. Дазай задумчиво мычит, кидает косой взгляд на фотографию в деле и пожимает плечами. — А должен был? Ты отвергаешь моё предположение о твоей злопыхательной следовательнице, но хочешь прикрепить к расследованию убийство бомжа? — Его тоже закололи ножом, только ударов было больше, — Чуя проводит пальцами по фотографии с растерзанной грудной клеткой. — И спустили штаны, правда, член оставили на месте. — А ещё здесь не было послания, и умер он оттого, что раскроил голову о мусорный бак, — Дазай машет ладонью. — У меня тут твоя папка про разборку возле бара, тоже мужчина без брюк и с надрезом возле причинного места, почему Чуя на это не обратил внимание? — Дай сюда. И не «не обратил», а посчитал мало похожим. С бомжом больше совпадений. Ты тоже убивал не одинаково. Дазай вдруг тихо смеётся на эти слова, а потом зачем-то вскидывает руки снова. Бумаги, которые он держал в руках, разлетаются по кровати. — А я и не маньяк, чтобы следовать надуманному стилю, мой дорогой Чуя! Единственным, кого я убил по «методичке», был Акутагава-кун. Там всё нужно было сделать правильно, но, как оказалось, «правильный» способ не значит «рабочий». Остальные пали жертвами того, что под руку попадётся. Одну милую девушку я утопил в том маленьком фонтане на площади, потому что в кармане ничего не нашлось: я изначально взял с собой молоток из мастерской, но представь себе! По дороге мне попался один старичок, который чинил забор и жаловался всем прохожим, как оставил где-то инструменты и забыл где. Вот я по доброте душевной и отдал ему свой. Пока Дазай хвалится тем, какой он, сука такая, находчивый, Чуя невольно задумывается. Если уж так посмотреть, Дазай и правда не совсем классический маньяк. У многих из них формируется жёсткая фиксация: определённые действия вызывают сильный эмоциональный отклик. Чувство контроля, разрядку напряжения. Мозг запоминает, что вот так становится легче — и человек снова и снова воспроизводит один и тот же паттерн. Психологическая подпись — то, зачем убийца делает это для себя самого — обычно остаётся неизменной, связанной с фантазиями, сценариями, самоощущениями. Так гораздо проще разложить по полочкам раздробленное сознание и упорядочить его. У Дазая нет никакой проблемы с ригидностью мышления, он, кажется, и не получал какой-то эмоциональной разрядки, чтобы она закрепилась его мозгом как награда. Он планомерно и целенаправленно уничтожал людей, абсолютно точно понимая, где лежит конец пути: в нахождении Чуи. По всем признакам — организованный преступник с его баснословным интеллектом, холодной расчётливостью и умением прятать следы. Но в то же время — нет. Дазая до сих пор швыряет из состояния в состояние, и, хотя он за эти пару дней стал чуточку стабильнее, даже сейчас: сидел себе спокойно — неожиданно начал ржать, увлечённо рассказывал про знаки зодиака — психанул и вызверился на незнакомого парня. И так тоже бывает: Чуя уже встречал убийц, которые чётко и по пунктам планировали каждый свой «выход в свет», а после совершённого впадали в панику и лажали, оставляя случайные, даже глупые улики. Но Дазай… Дазай не подходит даже под такое описание. Чуя, не задумываясь об этом, следит за чужими движениями: изящные, красивые, почти театральные жесты. Не напрягаясь и не играя — Дазай «чувствует» себя так и ведёт себя так, как «чувствует». У него не отсутствует самоконтроль, но он фриволен во всём, что делает рядом с Чуей. Такие привязанность и доверие выстраиваются годами, которых у них не было. Во всяком случае, так считает Чуя. — Собирай то, что ты тут накидал. Пора пожрать. Они заказывают еду в номер. Через полчаса горничная вталкивает тележку с двумя подносами и оставляет их на столе, вежливо поклонившись и попросив оставить посуду как есть — завтра утром она за ней вернётся. Вот минус жить в отеле — ничего важного здесь не оставишь, да и готовка с уборкой Чуе по-своему нравились. Юан когда-то сказала, что, если бы он не пошёл по пути «детектива с особенностями», из Чуи получился бы неплохой повар. Чуя с ней не соглашался, но вслух об этом не говорил — себе дороже. Чтобы быть шефом ресторана, нужно гореть этим, быть страстным и увлечённым ценителем-экспериментатором, а у Чуи как-то всё не очень с такими вещами. Может быть, когда-нибудь у него получится, и долгий путь подойдёт к концу, тогда… — Какая невнятная жижа, — Дазай снова вытаскивает его из мыслей своими беспардонными комментариями. Он поднимает повыше ложку с сырным супом-пюре и кривит губы, пока тот стекает в тарелку. — Похоже на то, что это скормили какому-то младенцу, который переварил и исторг это из себя через рот и анальное отверстие. — Не криви ебало, для твоего тщедушного травмированного тельца — самое то. — Я не буду этот суп, — качает головой Дазай. — Он отвратителен. Я бы с радостью умер вместо того, чтобы съесть ещё хоть ложку. Чуя вздыхает, откинув голову на спинку стула. О боги, как же Дазай порой невыносим. К его и без того бесконечным странностям теперь примешивается капризность ребёнка, за которым приходится следить, чтобы он подавал признаки жизни. Просто чтобы Дазай успокоился, Чуя отдаёт ему свой суп-лапшу с курицей, а себе забирает пюре. Даже так Дазай не то чтобы вдохновлённо ест. Видимо, опять его заскок про «я был бессмертным и забыл, как жрать». Плевать, что именно он думает о концепции еды — пока он медленно, но верно поглощает чужой суп, неважно, что там у него в башке на этот счёт. Едят в тишине. За первым следует второе — овощи-гриль и рыба. С каждой секундой Дазай двигается всё медленнее и ленивее, пока наконец не бросает блюдо на полпути. — Не могу больше, это пытка, — сипит он, отодвигая поднос и укладывая голову на стол. — Чуя ненавидит меня, я знал это, а теперь у меня есть доказательства. — Первая здравая мысль за последний час. В следующий раз закажу два супа-лапши, чтобы ел и не выёбывался. — Не надо, — Дазай шумно вздыхает и слабо качает головой. Его густые волосы рассыпаются по поверхности, а завивающиеся прядки похожи на щупальца осьминога. — Он тоже ужасный. Бульон несолёный, лапша слишком мягкая, курица жёсткая. Безвкусное порождение кривых пальчиков повара, лучше бы он ими ублажал жену, а не готовил. У Чуи натурально отвисает челюсть. — Нормальный суп, ты, уёбище! Я его тоже ел, всё с ним в порядке! Что тебе вообще тогда нужно, если ты на сраный бульон так воняешь? Промычав что-то невнятное, Дазай медленно поднимает голову. Несмотря на его слова, в уголках тонких губ мелькает усмешка. — Мне нужно, чтобы готовил Чуя. Твоя душа — вот что делает еду вкусной. — Заебись. В следующий раз, когда буду стричь ногти, брошу тебе в чай частичку себя. Дазай смеётся ему вслед, когда Чуя уходит в туалет. Он продолжает смеяться, когда Чуя возвращается, кажется, в карих глазах даже выступают слезинки. Он так и не отвечает на издёвку, полулёжа на столе и захлёбываясь воздухом. «Псих…» С наступлением вечера они опять берутся за бумаги и пересматривают их. После своей странной истерики Дазай снова сдулся, как воздушный шарик, и притих. Он вбрасывает мелкие незначительные комментарии про то, что «тут есть заметка про понятых» или «длина лезвия ножа такая же, может, тот же самый», но не выходит за пределы почти рабочего диалога. Чуя хотел бы не сосредотачиваться на этом, однако не может ничего поделать: под ложечкой странно сосёт. На этот раз — не потому, что Дазая опять переключило, к этому быстро привыкаешь. Скорее оттого, что такой Дазай кажется… ещё более странным, что ли? Неправильным. Опасным — не для Чуи, а самого себя. Гораздо спокойнее и проще, когда он несёт чушь: тут хотя бы можно послушать, вычленить полезную информацию. «Или тебе просто интересно его слушать?» «Заткнись, Юан». Юан не пишет. Или снова не нашла ничего, или как раз наоборот, но не хочет говорить, потому что накопала на Акутагаву нечто аховое. Обстановка остаётся такой же дрожащей и непонятной, когда Чуя включает телевизор на случайном канале. Показывают американский фильм про старика в полосатой кофте, который убивает людей — в основном подростков — во снах. Обычно Дазай бы наверняка влез в повествование и рассказал, почему задумка дурацкая. Или, может, он бы поддержал старика, потому что шутки у них плюс-минус похожие. Чуя снова и снова раскладывает фотографии, но уже не присматривается к ним, вместо этого искоса следя за тем, как Дазай неподвижно сидит на своей кровати. Прислонившись спиной к изголовью и подобрав под себя ноги, он таращится в телевизор, но вряд ли вообще что-то видит. — Я хочу завтра утром съездить в участок, — говорит Чуя. — Чушь полная, что свидетелей не было, скорее всего, здесь что-то не так. — Хорошо, — мягко отзывается Дазай. — Я тоже поеду. Надо же кому-то присматривать за тобой, если следовательница и впрямь охотится на мужчин. Будет грустно, если Чуе отрежут гениталии. «Так ты не в приступе…» — Только не надо кидаться на людей, договорились? Вряд ли у тебя получится «следить» за мной и спасать от рабства на работе, если нас посадят. — Нас не посадят, Чуя. Только если я сам этого не захочу. — С ума сойти, откуда в тебе сто… — Задай вопрос, — вдруг перебивает его Дазай. Он поворачивает голову и укладывается виском на подтянутые к груди колени. Его тёмные глаза слабо блестят, ловя отсвет экрана телевизора и прикроватных ламп. — Ты хочешь спросить, так что не мучай себя. Я всегда говорю тебе правду, даже если ты в неё не веришь. Вот же… Ублюдок. Чуя поджимает губы. Это обезоруживает его уже не в первый и явно не в последний раз. Получается, что единственный настоящий способ узнать обо всём — задавать прямые вопросы. Дазай с радостью ответит на каждый, но любой из его ответов — очередная головоломка. Чуя знает, что у него сейчас жутко разболится голова, если эта петля снова закрутится, поэтому только фыркает и вновь смотрит на фотографии перед собой. — Слишком много мнишь о себе, психолог ты недоделанный. И, закономерно, ответа он так и не получает, потому что не спросил: отчего же Дазаю было настолько смешно? Ночь проходит на удивление спокойно. К четырём часам утра Чую будят красные ладони с обломанными ногтями, которые хватают его за одежду и тащат-тащат-тащат куда-то вперёд. Он пытается отбиться от них, но только спихивает на пол подушку и ударяется о прикроватную тумбу. Нужно несколько секунд передышки, чтобы понять: никаких красных ладоней нет. Вместо них на соседней кровати спит Дазай — правда спит, а не пялится через темноту. Его обнажённая грудная клетка ровно поднимается и опускается — Дазай оставил моток бинтов из маленькой аптечки номера на завтра, а старые додумался спрятать в сумке Чуи, чтобы горничная не нашла их утром. Шрамы, шрамы, так много шрамов. Под волосами на виске — самый непонятный. «Я всегда говорю тебе правду, даже если ты в неё не веришь». Что, если всё действительно так? Что, если всего на секунду допустить вероятность существования проклятия бессмертия? Что, если Чуя уже жил однажды, давным-давно, и умер, пытаясь спасти Дазая? Впервые за много лет он вспоминает родителей. Отец — не то чтобы разговорчивый человек, но и не сказать, что он многое скрывает. А вот мать не особенно делилась историями о своих предках, хотя, вроде как, была выходцем из самурайского рода. Рыжие волосы достались Чуе от неё, но он не помнит, чтобы спрашивал об этом. Может, он не спрашивал и о её семье. Может, он делал это до своих восьми лет, но воспоминания о периоде жизни «до» слишком расплывчатые и образные. Чуя бесшумно проходится по номеру, чтобы проветрить голову, и возвращается в постель — в этот раз проваливаясь в сон без сновидений. Завтра будет тяжёлый день, он в этом уверен, потому что Каору… Конечно, Каору снова в ярости. — Если в протоколе сказано, что свидетелей нет, значит, их нет. Или Вы пытаетесь обвинить меня в укрывательстве данных? Всё-таки от головной боли спастись не удалось — хорошо, что «Аддералл» хоть немного стабилизирует сознание и напоминает, как вести себя с припизднутыми людьми. Каору сейчас как раз похожа на такого человека: всё ещё в форме с иголочки и вся такая аккуратная-вылизанная, она маниакально щёлкает шариковой ручкой, чтобы унять стресс. Утро и так не задалось: придурок Дазай умудрился каким-то образом проспать. Даже когда Чуя трижды позвал его, а потом и пнул свешенную с кровати ногу, тот продолжил дрыхнуть. Потом он долго раскачивался, приходил в себя — читай, ныл, что «кофе горький», «вода холодная», «хуй невкусный». Последнее он, конечно, не сказал, и ему же лучше — у Чуи к тому моменту неиронично подёргивался глаз. Теперь это спятившее чудовище сидит спокойно в машине и снова портит блокнот своими писульками, а Чуе приходится терпеть откровенную ложь. — Я не обвиняю, я говорю, как есть, — говорит он, сохраняя спокойное и даже участливое выражение лица. — Отсутствие информации о свидетелях кажется мне сомнительным, госпожа Цукиширо. А вот если бы я хотел поговорить об укрывательстве, я бы спросил, почему Вы вытащили из папок с делами хронологию с мест преступлений. Но я же не спрашиваю об этом, верно? Обычно он бы не стал так очевидно грубить кому-то вроде следователя — им нужно сотрудничать, даже если обе стороны остро против этого. Но Дазай, о, чёртов Дазай каким-то волшебным образом умудряется довести Чую до такого состояния, что даже притупленные всегда эмоции ползут наружу взрывоопасной смесью. Каору раздражает. Дазай в этом не виноват, но он виноват в том, что Чуя действительно чувствует это в себе. — Сделаю вид, что не слышала этого, — отрезает Каору и, слава всевышнему, перестаёт щёлкать ручкой. — Сперва расскажите мне о своих выводах, а потом вернёмся к свидетелям. Чуя надеется, что дёргающееся веко не видно со стороны, пока он рассказывает урезанную версию вчерашнего диалога: послание кому-то, кто будет вести расследование; вероятность причастности всего двух трупов на данный момент; гипотетическая привязка бомжа как «тренировочного» материала. Он опускает все домыслы Дазая о женщинах, чтобы не провоцировать, — и потому, что пока сам не слишком в них уверен. Каору его не перебивает, но брови хмурит всё сильнее. — Допустим, что наши теории совпадают, — наконец говорит она с очевидным неудовольствием, а потом снимает очки и кладёт их на стол. — Свидетелей в нормальном понимании действительно нет. Мы опрашивали соседей Хироки Сато, но оба утверждают, что слышали только грохот и значения ему не придали. Они не видели и не знали, кто входил-выходил из квартиры жертвы, и кто мог бы это быть даже в теории. Хироки, по их словам, ни с кем не встречался на тот момент, чтобы устраивать романтический ужин, а одноразовые свидания в принципе не приветствовал. — Ладно, здесь я могу понять, почему Вы не стали их вписывать, — говорит Чуя, хотя внутренне разочарованно стонет — удивительная тупость со стороны полиции. — А Такэши, вторая жертва? — Тут… сложнее, — покривив губы, признаёт Каору. — Кое-кто есть, но это совершенно бесполезно. — И всё же? Видно, как Каору чудовищно не хочется рассказывать подробности. Она снова теряет напускное самообладание, хватаясь за ручку, но Чуя стойко терпит клацанье, потому что теперь может вытащить из этой дамочки хотя бы толику пользы. — Рядом с домом семьи Такэши живёт старуха, Сумикава Шинган. Мы опрашивали её, потому что она была дома в тот момент, когда был убит Такэши, и могла что-то видеть. Но дело в том, что остальные соседи, как и мать жертвы, говорят, что Сумикава — глубоко больная женщина. Она занимается чем-то вроде предсказаний, поэтому, когда мы пришли, она начала сначала гадать одному, потом другому, потом мне. Мы пытались добиться от неё информации, но Сумикава ответила только… — Каору делает паузу, задумавшись. — Она сказала, что слышала, как кричат дети. Для справки — в том районе нет семей с маленькими детьми, и никто, кроме Сумикавы, не говорил, что слышал что-то подобное. «Опять гадалки и мистика, да что ж такое…» — Напишите мне адрес госпожи Сумикавы. — Не тратьте на это время, Накахара-сан, — раздражённо цедит Каору. — Вы можете осмотреть места преступлений, я дам Вам хронологии, а Вы придёте сюда, когда появятся какие-то идеи. Мы займёмся своей частью. — Я с удовольствием почитаю ещё несколько плохо написанных рапортов и схожу на места, в которых Ваши коллеги оттоптали всё напрочь. Но сначала я бы хотел получить адрес Сумикавы. А вот это уже было нарочно. Если Чуя и понял что-то новое из второй встречи, так это то, что Каору с огромной радостью отправит его куда подальше прямо сейчас. Пока он, по её мнению, будет носиться со спятившей бабкой, полиция покопается в «реальных вещах». В целом, Чуя не ошибается: Каору раздувает ноздри, как змея — капюшон, шумно выдыхает и берёт из органайзера стикер. — Вы тратите и моё, и своё время, Накахара-сан. Пока Вы будете заниматься Сумикавой, может погибнуть кто-то ещё. «Кто бы говорил», — думает Чуя, но решает, что на этом хватит провокаций. Он берёт протянутый стикер и листы с хронологиями, коротко кланяется и выходит из кабинета. За его спиной яростно щёлкают ручкой. По дороге к выходу Чуя ловит взгляд одной из сотрудниц — гораздо более живой, чем у любого другого работника, которого он встречал до этого, — и решает рискнуть. Девушка, выслушав просьбу, проводит его до полицейского медпункта и даёт слово, что не станет никому рассказывать, как их «внештатному сотруднику» понадобилась помощь. Вряд ли, конечно, Каору не прознает, но, может, это будет даже к лучшему: чем меньше угрозы она видит в Чуе, тем спокойнее будут их взаимоотношения. — Шина треснула, — замечает медсестра, аккуратно снимая повязку, которую Чуя сооружал вчера после душа сам. — Вижу, что бинтовали не в больнице, но толку тут мало. Вам нужно обратиться к травматологу. Ему так-то много чего нужно. Нормально выспаться, нормально вылечиться, нормально поддерживать связи с полицией, нормально не думать про Дазая, который прекрасно всё понимает и знает, что Чую теперь долго будет преследовать отсутствие ответа на вопрос. Но увы, в жизни не всегда всё идёт так, как нужно. Он слабо улыбается и послушно кивает, пока ему накладывают новую шину и повязку. Если так пойдёт и дальше, кости срастутся неправильно, что при работе Чуи чревато. Не первый и не последний раз у него проблемы со здоровьем из-за работы, но, честно говоря, хочется от души и с чувством плюнуть Дазаю в наглое ебало за всё, что он сделал. Дазай об этих мыслях и не подозревает: он увлечён очередным портретом. Чуе хватает короткого взгляда, чтобы увидеть, как придурок рисует его спящим в какой-то дурацкой ночной рубашке. Даже влажный след от слюны на подушке изобразил, какая, блять, прелесть. — Я всё ещё считаю, что убивает следовательница Каору, — безапелляционно заявляет Дазай, когда Чуя садится и закрывает дверь машины. — Давай сейчас без твоих заскоков, окей? И так башка раскалывается. — Вот поэтому и считаю, — продолжает Дазай. — Мне она не нравится, она доводит тебя до невменяемого состояния. — Прямо-таки она? — Чуя едва не вырывает рычаг переключения передач, пока пытается вырулить с парковки. — А что, только ты имеешь право выносить мне мозг? — Да, — беспечно отвечает Дазай. Чуя вдавливает педаль в пол, машину дёргает вперёд, и непристёгнутый Дазай складывается почти пополам. — Уф! Такой ты крошечный и такой злой, Чуя! Я же пытаюсь держать тебя в тонусе, чтобы ты не закостенел со всеми этими трупами. «Лучше бы ты оставил мои кости в покое, придурок». Дазай почему-то даже не спрашивает, куда именно они едут. Отвлёкшись от блокнота, он снова выглядывает в окно, рассматривая улицы Нагои: почти полностью обнажившиеся деревья, сметающих листву дворников, зазывал в ростовых костюмах и рекламные билборды. При всей его потрясающей гениальности, Дазай, как ребёнок, увлечённо рассматривает бродячую собаку, когда они останавливаются на перекрёстке. — Терпеть не могу собак, — сообщает он, корча псу рожи. — А вот Чуя их обожает. Как-то раз он специально купил килограмм сырой говядины, чтобы нарезать её кусочками и покормить собак в городе, когда мы туда соберёмся. — И как, покормил? — Не-а. Я ночью всё съел — назло ему и собакам. — Ты сожрал килограмм сырой говядины? — Мг. Не недооценивай мою целеустремлённость, крошка-детектив. У него опять несостыковки во временах, но это — меньшее из зол. Проблема в том, что Чуя, не осознавая это, растягивает губы в слабой усмешке. Надо же, Дазай ещё более отсаженный, чем казалось до этого. Может, стоит доверить ему разговор с Сумикавой? Эти двое точно должны понять друг друга. Проезжая мимо дома матери Такэши, Чуя сбавляет скорость, чтобы выглянуть в окно. Небольшая деревянная постройка с невысоким заборчиком и буйной растительностью во дворе ещё пока не пришла в запустение, но стремится к этому. В почтовом ящике скопились промокшие от недавнего дождя газеты и письма, дорожка из камня усыпана пожухлыми листьями. Мать Такэши, очевидно, не захотела и дальше жить в месте, рядом с которым так жестоко убили её сына. Тот самый проулок между её домом и трёхэтажным серым офисом электростанции перекрыт лентой полиции. — И что там отгораживать? — скучающе тянет Дазай. — Труп давно увезли, прошло столько дней — там только ленивая кошка не справила нужду. — Скорее всего, полиция сказала коммунальным службам не трогать стену с надписью, пока не кончится расследование. Нужно будет проверить её, — Чуя паркуется чуть дальше по улице и заглушает мотор. — Но сначала — Сумикава. По сравнению с простеньким цивильным жилищем семьи Такэши, Сумикава Шинган со всей отдачей подошла к экстерьеру, чтобы каждый знал наверняка: здесь творится «магия». Когда-то её дом был таким же, как и остальные, из древесины и серого камня, но теперь к нему пристроили веранду и второй этаж. Первая получилась весёленького жёлтого цвета, который со временем приобрёл оттенок испорченной горчицы, а верхняя надстройка почему-то обклеилась бумажными обоями в давно истлевший цветочек. Вокруг входной двери вбито по меньшей мере двадцать гвоздей, и на каждом висит странная хрень вроде пучков травы, связок чеснока и бус. Венчает это творение флюгер, на который Сумикава повесила длинный красный платок со звёздами, из-за чего кажется, что на крыше развевается флаг Китая. — Какая увлечённая мадам! — вылезший первым Дазай тыкает в почтовый ящик с нарисованными лунами. — Ставлю сто йен на то, что она нас на порог не пустит, не окурив каким-нибудь волшебным дымом. — У тебя денег нихрена, чтобы их ставить, — Чуя отталкивает его плечом и проходит во двор, добавляя по пути: — Я тут думал пустить тебя к ней первым, но это явно хуёвая затея. За твой болтливый язык на нас точно нашлют чуму. Дазай, только что чуть ли не вприпрыжку рвущийся к дому, вдруг останавливается и затихает. Внезапный порыв ветра треплет ему волосы, и те спадают на хмурое лицо. Даже в дешёвом и уродливом спортивном костюме с заправки Дазай больше не кажется забавным. — Мы будем говорить с ней вдвоём. Если у неё правда есть какие-то силы, ты… — Да бога ради, — вздыхает Чуя и стучит в дверь. Ещё не хватало ему справляться с двумя психами, повёрнутыми на проклятиях и колдовстве. Сперва внутри дома ничего не происходит, а потом раздаются торопливые шаги и звон бьющегося стекла. Чуя только и успевает сделать шаг назад, чтобы резко распахнувшаяся дверь не ударила его по носу. — Я же сказала, Меркурий ретроградный, не мешайте мне! На пороге показывается маленькая сухонькая старушка, закутанная в три слоя шалей сразу — все разных цветов и явно из разных эпох. На её шее болтаются бусы, крест, какой-то амулет с рунами и буддийские чётки. В руке Сумикава Шинган держит колоду карт таро, а между губ — на манер длинных дамских сигарет — зажжённую палочку благовоний с резким запахом сандала. Морщинистое лицо с острым носом и блестящими глазами чуть вытягивается и разглаживается, когда Сумикава окидывает замершего Чую долгим взглядом. — О, — тянет она свистящим шёпотом. — Огненный знак. Очень тревожно. Да, двух сумасшедших Чуя правда долго не вытерпит. — Добрый день, госпожа Сумикава. Меня зовут Чуя, а это мой напарник… Сюдзи. Нам нужно задать Вам несколько вопросов касательно… — Вопросы? — перебивает его оживившаяся старушка. На Дазая она даже не смотрит, вперившись в Чую. — О, вопросы — это прекрасно! Вселенная тоже любит вопросы. Проходите, проходите, только осторожно, не наступите на круг призыва. — На что?.. — начинает было Чуя, но Дазай, оттеснивший его плечом, уже шагает вперёд. — Вы используете пентаграмму вверх ногами, — замечает он, заметно расслабившись не пойми отчего. — Это чтобы призывать демонов или просто для атмосферы? Сумикава закрывает за ними дверь и издаёт горлом клокочущий звук, похожий на крик разозлённой индюшки. — Это защитный символ! Его мне показал один тибетский шаман! Или был это кельтский друид… Кто-то из них так точно! Символы чувствуют намерение. — Великолепно, — кивает Дазай. — Тогда неудивительно, что Ваши символы выглядят обиженными. Чуя бросает на него предупреждающий взгляд и проходит дальше. Дом Сумикавы весьма насыщенный, если не сказать «дохуя захламлённый». В узком коридоре, насквозь пропахшем табаком и сандалом, повсюду висят ловцы снов, соседствующие с христианскими иконами и постерами с зодиакальным кругом. Чуть подальше стоит снятая с петель дверь, а вместо неё над проёмом болтаются прибитые занавески из бусин. Всё вокруг погружено в бордовый полумрак — на люстре и бра Сумикава развесила неровные обрезки красной газовой ткани. Под ногами что-то хрустит, и Чуя поспешно убирает ногу — мало ли, «круг призыва» испортил. На ковре под его ботинком остаётся мелкая фарфоровая крошка. — А это… — Перед каждым приходом гостей я разбиваю какую-нибудь из своих ваз, — поясняет Сумикава с гордостью. — На счастье. — И много у Вас обычно гостей? — интересуется Дазай, но старушка почему-то снова теряет к нему интерес и на вопрос не отвечает. Она удивительно резво для своего возраста бежит в гостиную и принимается чем-то громко шуршать. Чуя ловит этот момент, чтобы жестом показать Дазаю «завались!» и откашляться в кулак: от сочетания запахов невыносимо першит в горле. Потом оказывается, что этот коридор смерти — меньшее из зол, потому что в главной комнате дома всё ещё хуже. Гостиная насквозь пропитана ароматами, которые вызывают мгновенную головную боль: всё те же сандал и табак, что-то вроде спирта, мускус, душная чайная роза и горькие травы. Окна наглухо заперты и завешаны, а ручек даже не видно: Сумикава заставила подоконники коробками и пакетами. Чуя, покривившись, переступает через рассыпанную по полу соль, старается не задеть просто гигантскую статую Будды и добирается до стола, вокруг которого пританцовывает Сумикава. Пока она натирает маленькими ладонями мутный хрустальный шар и зажигает свечи — наверное, чтобы окончательно изгнать из своего дома дух кислорода, — Чуя присаживается в гостевое кресло. Дазай плюхается в соседнее и тут же хватает с подлокотника брошенную книгу — «Тысяча рецептов из картофеля». Чуя почти успевает шикнуть, чтобы придурок ничего здесь не лапал от греха подальше, но осекается. Под книгой оказывается стопка пожелтевших газет. Цвет у них такой точно не от старости — кажется, Сумикава постоянно проливала на страницы чай, пока маниакально перечитывала старые выпуски. Подтащив к себе одну, Чуя хмурится. «Джиро Яшитори, бывший министр обороны Японии, скончался от сердечного приступа». — Убийство молодого Такэши… — вдруг подаёт голос Сумикава, и Чуя отвлекается на её голос. Старушка берётся за свои карты и принимается бодро их тасовать. — Вы ведь за этим пришли, детектив? Убийства всегда связаны с водной стихией. Или с предательством. Или с луной в Скорпионе… О! Башня! Вас ждёт катастрофа. Или внезапное просветление. А ещё проблемы с гневом. Чуя дёргает бровью. Он не понимает: его подташнивает от запаха или от ситуации в целом. — Да Вы что. Дазай, поднявший взгляд над книгой о картофеле, вдруг хихикает. — Забавно, Чуя. Башня обычно символизирует разрушение иллюзий, а не вспышки агрессии, — он переводит взгляд на Сумикаву. — Вы, кажется, путаете её с Пятёркой Жезлов. Хотя и там не всё так просто. — О, молодой человек, — старушка таращится на свои карты вместо того, чтобы взглянуть на Дазая, — Вы очень умны. Жаль, что на Вас лежит тень смерти. — Спасибо. Это мой лучший аксессуар. Его тон из ехидного становится угрожающим, и Чуя, не выдержав, коротко хлопает ладонью по столу. Дым внутри хрустального шара идёт тревожной рябью. — Госпожа Сумикава, я Вас очень прошу, давайте уже поговорим о деле, а потом Вы можете нам погадать, договорились? Такэши был убит в субботу вечером возле их с матерью дома. Следователь по делу сказала, что Вы… — Как Вы нетерпеливы… А ведь Сатурн не любит спешки, — Сумикава наставительно качает пальцем в сторону Чуи. — Ваша судьба не имеет никакого отношения к молодому Такэши. Он покинул этот мир, преследуемый отголосками собственных решений, его безутешная мать… Ох, я забыла! — Что забыли? Сумикава отвечает не сразу. Она резко перестаёт теребить колоду в пальцах и замирает, будто увидела что-то страшное. Чуя на всякий случай оборачивается к проёму, ведущему в коридор, но там ничего нет. — Забыла… — растерянно повторяет Сумикава. Её глаза начинают блестеть сильнее, а потом и вовсе наполняются слезами. — Забыла попросить у неё рецепт слоёных пирожных. А она так быстро уехала, я даже не… О мой боже. — Госпожа Сумикава, послушайте… — из последних сил пытается Чуя, но внезапно чувствует хватку на своей ладони. Дазай медленно качает головой и кивает на Сумикаву, которая всхлипывает всё громче. Она медленно сползает в своём кресле, пока не укладывается грудью на стол. Оброненные карты рассыпаются вокруг, и Сумикава обнимает дрожащими руками хрустальный шар. — Она уехала и оставила меня, теперь… Теперь никто больше не приходит… Никто больше меня не слушает, они называют меня сумасшедшей… Я говорила им, что она уехала не от горя… Она бежала от позора, от взглядов, от вопросов… «Она в трансе? Нет, похоже на приступы Дазая…» — От какого позора бежала мать Такэши, госпожа Сумикава? — тихо, но настойчиво спрашивает Чуя. Сумикава, не поднимая головы, всхлипывает горче прежнего и кашляет, подавившись воздухом. А потом всё-таки хрипло шепчет: — Дети… Дети плакали… Они кричали, она знала об этом… Но ничего не делала… А теперь уже поздно… Они больше не будут звать… Звать её… «Дети кричали». Так сказала и Каору, значит, Сумикава и ей пыталась что-то этим объяснить. Но, если верить полиции, в округе не живёт никаких семей, по крайней мере, не настолько близко, чтобы старуха могла их услышать. «Дети больше не будут звать мать Такэши, потому что уже поздно. Они кричали и плакали, а она об этом знала. Какие дети, причём тут Такэши… Такэши работал учителем в школе. Сумикава имеет в виду, что он водил их к себе домой? Зачем?» — Госпожа Сумикава, а Такэши случайно не… — Ты. Почему ты ещё здесь? Чуя, так и не сумевший договорить, застывает. Сумикава наконец-то подняла взгляд, но теперь она смотрит не на него и не на коридор за их спинами. Впервые за всю встречу она глядит точно на Дазая, который отвечает ей поднятой в непонимании бровью. — Прошу прощения, мне уйти? Я дурно влияю на Плутон в Вашем доме? Вместо ответа старушка медленно встаёт из-за стола. Шали соскальзывают с её плеч и падают на пол к рассыпанным картам, а маленькие голые ступни растаскивают по ковру соль, пока Сумикава шаркает, приближаясь к Дазаю. Тот не двигается с места — лишь коротко сжимает ладонь Чуи, которую так и не выпустил из хватки. — Ты не должен быть здесь. Тебя давно нет, — шепчет гнусаво Сумикава. От сумасшедшинки в её взгляде не осталось ни следа — он пронзителен, наполнен чем-то, что сложно описать словами. Страхом, отвращением и сочувствием одновременно. — Он не должен был тебя возвращать. Ты сбежал и принёс беду в его мир. — Не понимаю, о чём Вы, — холодно произносит Дазай. Лишь потому, что Чуя внимательно следит за ним, он замечает, как поджимаются его побледневшие губы. — И спасибо за интервью, было очень познавательно. Чуя, мы ухо… Их пальцы размыкаются в одно мгновение — замершая возле кресла Сумикава резко протягивает руку и вцепляется в спортивную куртку Дазая. — Ты знаешь. Ты лжёшь ему. Ты виноват в том, что с ним случится снова. Ты должен был отпустить его. Тебя просили об этом на смертном одре. Тебя слышал бог из чужого мира, ты пообещал на его костях, что не станешь нести это в мир. Чуя не сразу осознаёт, что смотрит на Сумикаву, затаив дыхание. Мозг бешено прокручивает каждое сказанное слово на повторе, цепляясь за что-то очень важное, что-то, что больше не кажется ему бредом сумасшедшей. Он понимает, что совершил большую ошибку, когда переводит взгляд на Дазая. Тот больше не пытается возражать и, кажется, не видит ни старушку, ни окружение вокруг. В расширившихся глазах бегут тонкие кровавые линии лопнувших сосудов, бледное, как пергамент, лицо покрыто крупными каплями пота. Обескровленные губы слабо подрагивают, но изо рта не доносится ни звука. — Дазай? — Чуя сам хватает его ледяные пальцы, которые даже не пытаются сжаться в ответ. — Дазай, эй, посмотри на меня! — Гнилая душа с гнилыми помыслами. Гнилое тело с гнилым сердцем. Мертвец, воскресший по завету того, кто не имел права вторгаться в течение времени. — Да завали ты уже ебало! Не сдержавшись, Чуя подрывается и отталкивает бормочущую фанатично Сумикаву. Она оступается, зацепляется за край ковра, сбивает телом бесконечный хлам на своём пути и с грохотом врезается спиной в стол. Хрустальный шар скатывается с подставки и с глухим стуком падает на пол. — Пережил гроб. Но в этот раз не сможешь. Закончи сейчас. Ты обещал ему, что закончишь. Судьба была написана не тобой. Проклятый путь, которым ты пренебрегаешь. Так был устроен мир. Так хотели задолго до тебя. Искусственный. Жалкий. Мёртвый. Неполноценный человек. На секунды время будто останавливается. Сумикава наконец-то замолкает, не дышавший вовсе Дазай остаётся в кресле каменным изваянием. Чуе кажется, что, если сделать лишнее движение, произойдёт нечто непоправимое. Но оно происходит и без его участия, когда внезапно дёрнувшийся Дазай вытаскивает из-за пояса штанов заряженный револьвер Таурус 617.