в зеркале

—и если она придёт, то... что будет?—опасливо спрашивает кунигами, косясь на изрисованное зеркало. —море крови!—бачира шире открывает глаза и заливисто смеётся.—она нас всех убьёт. кунигами напряжённо сглатывает, и как-то автоматически прижимается ближе к зеркалу. сердце бешенно стучит, пока исаги и бачира наперегонки пугают друг друга испетыми страшилками. лифты, свечи, ножи в участниках ритуала, кровь на шкафчиках, неудачи и смерти на мостах—рëнске крепче сжимает крестик в кармане: бачира потребовал снять, чтобы не мешать ритуалу, но убрать его дальше он просто не может. если выйдет отсюда, пойдёт прямиком в церковь и больше не будет потакать желаниям любимых безрассудных атеистов. уходить с ночёвки просто невежливо, но переспорить сразу двоих кунигами не под силу. ему не хватает настойчивости, природная доброта вынуждает идти на поводу у них, непринуждённо смеющихся и, кажется, совершенно не напуганных. смельчаки каких поискать. надо и их в церковь сводить. исаги сосредоточенно выводит лесенку помадой матери бачиры под подначивающее "давай-давай, не ссыкуй", кунигами выключает свет по кивку, и они замирают—бачира неритмично стучит кулаками по своим коленкам и ëрзает от предвкушения, как будто делает это в первый раз—как будто он не провёл десятки лагерных ночей перед зеркалом с нарисованной дверцей. свеча мерно потрескивает, и на минуту в доме воцаряется полная тишина—пока откуда-то спереди не раздаётся протяжный скрип двери. бачира подрывается с места, подпрыгивает и льнëт к ожившему зеркалу; исаги инстинктивно прячется за кунигами, сидящего рядом с ним—нарисованная дверца открывается с препротивным звуком, кто-то стучит каблуками по стеклянной поверхности—мегуру взвизгивает от восторга и тянет йоичи за запястье, призывая встать. тот нехотя отрывается от земли, всё ещё цепляясь за застывшего на месте рëнске, подбегает к зеркалу с салфеткой, но бачира останавливает—сперва нужно задать вопрос. шаги почему-то переносятся то на пустую лестничную клетку, то прямо в соседнюю комнату—ю даже нет дома. кто-то свистит и смеётся приятным нежным голосом, раскатывает мягкие звуки по квартире, предупреждает об опасности—йоичи, вздрагивая, чуть толкает бачиру плечом, торопя с вопросом. —пиковая дама,—бачира припадает губами к зеркалу, —м, а ты бум-бум с чарли-чарли или ты лесби? мегуру гнётся пополам со смеху и ждёт ответа, хлопает исаги по спине и оглядывается на испуганного кунигами. в стекле появляются очертания девушки с высоким пучком на голове и с совершенно размытым лицом—исаги почти взвизгивает и пытается остановить всё ещё смеющегося мегуру. он лишён чувства самосохранения, он родился вообще без условных рефлексов—по крайней мере, это единственное объяснение происходящего. ему правда совсем не страшно. —бредни, —выдыхает фигура в зеркале. —я не отвечаю на мерзкие и максимально дурацкие вопросы людей, которые тревожат мою персону. она в широкий шаг выходит из зеркала, и даже бачира пятится назад, не в силах отвести взгляд. у неё точеная фигура, длинные ноги, почему-то обтянутые брюками, а не скрытые под длинной юбкой. яркие красные волосы мелькают в воздухе, когда она разворачивается, хватает нож со стола и сходу вонзает его прямо в мегуру—в сердце. быстро, без сожалений, игр или догонялок по дому. впрочем, всё это было бы бесполезным—она безумно быстрая. никто из них не смог бы убежать. последних слов бачиры рëнске не разобрал. если бы он мог встать или хотя бы пошевелиться, он бы закрыл их собой, схватил бы наглую девицу за плечи и удержал бы, чтобы они остались целы—но сейчас это уже бесполезно. изо рта исаги вылетают капли крови, он белеет и падает на пол—как бачира. под его телом растекается тëмное пятно, но он ещё силится подняться и дать отпор. колотая рана не оставляет ему никаких шансов. исаги, обычно предельно решительный, не успел и шагу сделать. по щекам катятся крупные слëзы, потому что бачира уже бездыханен—в тихой комнате слышен каждый звук. рваные вдохи исаги, воск, скатывающийся по догорающей свечи, свист ветера в окнах и методичное постукивание носком чëрных лакированных туфелек—она вытягивается во весь рост. исаги замирает на полу рядом с бачирой, и дама поворачивается лицом к нему. море крови. она их всех убьёт. —не дышишь, —сдавленно шепчет кунигами, когда она подходит ближе. —конечно, не дышу, —соглашается.—я нечисть. она приподнимает с лица вуаль, вытаскивает из кармана ажурную серебряную заколку и прикрепляет край вуали к волосам на затылке—демонстрирует нетронутое гниением белое лицо с полупоблекшими розовыми глазами. угловатое лицо, мягкая на вид кожа и красивая изящная шея с синеющим на ней следом от петли. ни черта это не дама. —ты... не женщина,—почти бессознательно заключает рëнске. он снова смеётся и широко улыбается, наклоняя голову вправо. капли крови падают на пол с лезвия ножа, но он пока не шевелится—только придерживает кунигами за плечо и хихикает, когда он пытается отвести взгляд. ноги на ширине плеч, острые каблуки упираются в пол и оставляют вмятины на пробковой поверхности. пиковая дама—не женщина. что-то коротит в голове; кунигами всё ещё прикован к одному месту. он смотрит строго, он не собирается считаться с его мыслями и эмоциями—потому что рëнске, разумеется, сам виноват в том, что позволил непутëвым подросткам устроить этот бардак. он сожалеет, правда. ему стыдно. —мгм,—коротко кивает. —а ты похож на него. —на кого?—тихо спрашивает кунигами. —ну, не веди себя как идиот в последние минуты своей жизни, а?—он поднимает левую бровь. —на червонного вальта, естественно. пра-авильный, да? и прямолинейный. правильных и прямолинейных люблю. тех, кто меня тревожит—не очень. бережëшь себя для своей единственной? он томно вздыхает и поднимает глаза к потолку, печально поглаживая кунигами нижним векам. онвытирает его слëзы и очерчивает сердце у него на щеке—рëнске болезненно морщится. от его прикосновения проступает крови, плоть рассекается вслед за движениями его пальцев, и он вдруг становится ещё задумчивее. смотрит прямо в глаза и опускает нож туда, откуда взял—на столик возле его зеркальной темницы. помилование кунигами не нужно. он не заслужил, раз исаги и бачира уже умерли—он ничем не лучше. несправедливая жалость раздражала и выводила из себя, потому что он—он по настоящему кокетничал с ним прямо сейчас. очаровательно кусал бескровные губы и расчëсывал рыжие волосы длинными пальцами. —чего? —я спрашиваю, целовал ли ты кого-нибудь,—терпеливо повторяет. —нет,—честно признается кунигами. ему смешно, наверное. он здоровенный мужик, шестнадцать с лишком—и у него ещё никого не было. ни поцелуев, ни даже простых прогулок за руки. а, наверное, хотелось бы—как у исаги или у бачиры. типа того, совместные походы в кафе, совместные разбитые после катания на ледянках с огромной ледяной горы носы, совместные кулоны—никак не совместные кровоточащие щëки. дело воспитания, наверное—правильность кунигами никак не позволяет ему поставить личную жизнь выше учёбы или уже устоявшейся дружбы с ещё тëплыми телами. какая мерзость. его сейчас стошнит. —мгм. я, знаешь ли, ждал поцелуя червонного вальта тысячелетиями. скажи ещё что-нибудь правильное,—приподнимается на цыпочки, силясь визуально казаться выше него. —пожалуйста. —бачира и исаги...—выдавливает рëнске. —они же... —умерли, да. и ты тоже умрёшь, —обещает он, косясь на нож на столике. быстрый взгляд вбок служит неопровержимым подтверждением его словам:оба лежат недвижимо в огромной луже крови, вытекшей из их жутковато темнеющих ран. края жëлтых волос плотно слиплись между собой; сознание цепляется за их бледные лица и широко раскрытые стеклянные глаза. мрак. —почему вы вообще... неправильно, это же... и вы... —доста-аточно, засчитано,—капризно тянет он, знаком приказывая рëнске остановиться. кунигами послушно замирает. губы у него мягкие и почему-то влажные, но ужасно холодные—кунигами чувствует, как его, рëнске, тело понемногу температурно сливается с тем, кого даже нельзя назвать человеком. даже не неприятно—потому что целуется он профессионально. рëнске не хочет знать, как он этому научился, и как вообще люди учатся такому—он слишком занят тем, чтобы придерживать его за лопатки. как будто это убережёт его от страшной кары. расплаты за собственную опрометчивость. он правда целует его, по-настоящему, кунигами не бредит от выброса адреналина—во рту остаётся привкус какого-то старого дорогого вина и воска пеньковых свечей. он чётко видит перед собой его последние минуты—они вот-вот сольются с его собственной смертью, вот-вот, как только он вырвается из его крепкой хватки. пальцы проходят сквозь его острые и худые лопатки, он только наполовину ощутимый, от него веет холодом—и какой-то странной печалью, граничащей с сожалением. целуется рьяно, забирает всё, чего ждал так долго—нет, кунигами точно его первый. дышать всё труднее и труднее. он не нуждается в воздухе, он продолжает настойчиво толкаться языком в чужой рот, высасывая душу, сердце и прочие мирские ценности, засчёт которых плоть может сохранять рассудок. холодно, блять. до жути. холодно, но не больно. кунигами слишком поздно понимает, что его нельзя было удерживать—отстраниться уже не предоставляется возможным. его собственные руки намертво приросли к чужой чëрной рубашке, кожа прилипает к чужим губам, на подбородке остаётся след от красной помады, рëнске задыхается—из уголка рта течёт тонкая струйка крови. весь его вес переносится на чужие напряжëнные руки, и кунигами в последний раз мажет взглядом по красным глазам. его бездыханное тело осторожно опускают на пол, его, ещё тёплого, целуют в крепкий лоб—и фигура над ним резко распрямляется, чтобы проводить его. он скрывается в промозглой чернеющей пустоте зеркала, двумя руками подтаскивая за собой тело рëнске—за запястье. деревянный крестик остаётся лежать где-то на полу. в квартире воцаряется мëртвая тишина, пугающая соседей, привыкших к громким воплям бачиры и звонкому смеху исаги. и уже некому вернуть помаду в жëлтую косметичку ю.