Веспертин

«…Если не можешь – я найду тебе замену». Тёмные воды моря хлещут о борт корабля, и треклятый дождь только усиливается. Кажется, что голова трещит вместе с обшивкой судна; слова капитана отдают в висках болезненным пульсом, и Иззи мутит. Слегка откинув голову назад, он медленно потирает глаза пальцами левой руки, ненадолго задерживаясь на переносице. Тревога забирается под чёрную рубашку, отпечатываясь на теле холодными липкими мазками. Почему так тихо? Нет, старпом прекрасно слышит, как непогода разыгрывается не на шутку. Но на самом корабле стало как будто… безлюдно. Иззи снова напрягает слух – тщетно. Куда можно было сгинуть целой команде, и как так вышло, что он, будучи вторым человеком на корабле после капитана, проебал этот момент? Должно быть, он стоит здесь уже слишком долго, непозволительно долго, ослеплённый временем и оглушённый тоской. Нерешительный. В очередной раз мысленно проклинающий себя за то, что так молил Эдварда о возвращении Чёрной Бороды. За то, что сотворил со своим капитаном. Но только ли его, Иззи, была в этом вина? Разумеется нет – Стид ебучий Боннет тоже постарался здесь на славу. Старпом машинально сжимает эфес шпаги левой рукой, и разворошённый пепел прошлого мешает ему вздохнуть полной грудью. Раскаты грома вдалеке теперь слышны отчётливее, и Иззи отсутствующим взглядом смотрит на перекатывающиеся по батарейной палубе бутылки. Ром, виски, бренди, портвейн – «вернувшись», Чёрная Борода стал пить пуще прежнего, и временами его старпом – тоже. Ему было невыносимо смотреть на то, как его славный капитан разрушает себя – как морально, так и физически. Пришло время положить этому конец. Просить – если нужно. Умолять – если придётся. Но как решиться на этот шаг, зная, что и так ходишь по самому краю бездонного омута, первобытный мрак которого уже давно зовёт тебя по имени? Он ведь всё испортил. И себе, и Эдварду. Он не успеет ничего исправить. Пожалуй, уже не успел. Экипаж «Мести», очевидно, убит. А останется ли в живых он – это лишь вопрос искалеченного неизвестностью времени. С тяжёлым сердцем Иззи поднимается на верхнюю палубу, и дождь тут же накрывает его мутной, косо изрезанной пеленой. Оглядевшись, он убеждается, что ему не показалось – в пределах видимости действительно ни души. Да, с этим нужно бы незамедлительно разобраться, это входит в его прямые обязанности, но, пожалуй, впервые за долгие годы ему абсолютно на них поебать. Путь до каюты занимает буквально несколько мгновений, но Иззи чувствует, что успел вымокнуть до нитки. Теперь он наверняка выглядит хуже брошенного пса – по крайней мере, ощущает себя он именно так. Едва заметно дрогнув, его кулак в чёрной перчатке дважды стучит в закрытую дверь. В ответ ни звука. Проходит минута, две, три, и он снова думает, что опоздал. Представляет, что каюта залита кровью, и его капитан… Нет, нахуй это. Иззи пинком распахивает дверь и с натянутым спокойствием на лице заходит внутрь. Эдвард не удостаивает вошедшего даже взглядом, неподвижно стоя у стола, утыканного разномастными ножами и кинжалами, спиной к двери. Иззи осматривает его фигуру на наличие пятен крови, травм и любых других мелочей, говорящих, что что-то не так – от дотошно бдительных глаз старпома Эдварду никогда было не скрыться. Мокрые волосы мешают ему, и он раздражённо проводит по ним пальцами, зачёсывая пряди назад. Что ж, на вид цел – Иззи нехотя зябко ведёт плечами, отгоняя наваждение: ему нестерпимо хочется подойти ближе и прикоснуться так, словно ему ничего за это не будет. — Эдвард… – наконец произносит он, и его губы едва заметно дрожат – быть может оттого, что он промок насквозь. Тич молчит, и Иззи думает, что в утомительном шуме танцующей стихии его вряд ли услышали даже на таком недалёком расстоянии, но продолжает терпеливо ждать ответа. Вдруг пауза размыкается, и, словно очнувшись от какого-то причудливого сна, Эдвард поворачивает голову, легонько склоняя её к правому плечу: — М-м? Удивительно, но он звучит мягко. Будто бы даже… нежно? И, по обыкновению, Иззи уже тонет в знакомом водовороте, давится вдохом, буквально физически ощущая, как слова застряли в горле. Да, его капитан умел и так – изящно обезоруживать. Безошибочно читая Иззи, Эдвард разворачивается, опираясь бёдрами о стол. — Где… где вся к-команда? – наконец-то получается у того весьма хрипло – его дыхание, сука, как же оно сбилось. На короткое мгновение их глаза встречаются, и либо Эдварду просто всё равно, либо он предвосхищал этот вопрос заранее – выражение его лица совершенно не меняется. Вспышка молнии как блеск гильотины расчерчивает пространство, следом за ней раздаётся оглушительный раскат грома, и бешено колотящееся сердце Иззи на долю секунды застывает, как пойманный в ловушку дикий зверь. Разница лишь в том, что сам Иззи давно уже приручен. — Ты пришёл, чтобы спросить именно об этом? – либо это игра света и тени, либо его капитан на самом деле улыбается ему – беззлобно и легко, как раньше, рассеивая любую тьму своим сиянием, и ошеломлённый старпом перестаёт понимать, во что конкретно он ввязался. — Кажется, мне пора заканчивать с пиратством, – каким-то совершенно будничным тоном продолжает Эдвард, и Иззи сперва думает, что ему послышалось. – Поможешь? Неопределённо тряхнув головой, Иззи рвано вдыхает и замирает, силясь распознать пусть даже самую слабую нотку сарказма в голосе своего капитана, однако тот, похоже, настроен совершенно серьёзно. Чётким движением руки он подхватывает со стола уже начатую бутылку рома и протягивает Иззи. — Вот, выпей, приятель. Ты же продрог к чертям собачьим… Заметив, как косо тот поглядывает на бутылку, Эдвард тут же добавляет: — Я бы не стал тебя травить, это низко. Иззи медленно забирает бутылку из его руки, взглядом давая понять, что он имел в виду совсем не это. И вообще, он бы слизал даже кантареллу с ладони своего капитана – как, блядь, тот не поймёт? Но Эдвард понимает. — Я отпустил их. Несколько часов назад, – вдруг тихо, но уверенно признаётся он. Иззи, очевидно погрязший в сладостно-мазохистских мыслях о яде из рук Эдварда, недоумённо переводит взгляд от горлышка бутылки, из которой он только что сделал приличный глоток, к татуировке на груди своего капитана, так и не осмелившись поднять глаза выше. — Фэнга, Джима, Френчи и остальных… на лодках… – уточняет Эдвард, поглаживая большим пальцем угол стола. – И завтра я… тоже сойду на берег. Бутылка рома нарочито громко водружается на стол. — Вот как. Тогда и мне пора съёбывать с этого поганого корабля, – слова колко посыпались с языка, и Иззи даже не успевает толком сообразить, что он говорит. Дурная мысль о беспромедлительном прыжке за борт вдогонку за его никому не интересными страданиями издевательски долбит в висок – так-то паршивый исход, но в конце концов он сделает это на потеху Чёрной Бороде. — Ты мне нужен здесь. Помоги… Пожалуйста. Всё – он проиграл. Он знал это, едва переступив порог каюты. Что бы он ни делал, его всегда относило обратно – Эдвард Тич был его желанным причалом, к которому его вели все компасы, все звёзды, все ветра и течения. Глубоко вздохнув, Иззи делает робкий шаг вперёд, ещё сильнее чувствуя пьянящий запах Эдварда: ром, кожа, дым, солёный морской ветер – и непоколебимо верит, что именно так пахнет свобода. Какой бог творил этого человека? Как ему молиться – да и услышат ли его? Он намеренно отходит от стола как можно дальше и замечает ту самую выдранную из книги страницу, которой несколько недель назад он яростно тыкал в лицо своему капитану, взывая к возвращению Чёрной Бороды, так и пригвождённую кинжалом к стене. Как напоминание? Ориентир? — Я уже не такой, каким был, да? – как-то совсем горько усмехнувшись, спрашивает Эдвард. Сжав челюсти, Иззи со злостью срывает проклятый листок бумаги, комкая его в кулаке, и отбрасывает прочь в кучу хлама в дальнем углу. Обуреваемый целым вихрем чувств, он едва может дышать – сейчас на такой простой и естественный процесс у него почему-то не находится ни сил, ни желания. Эдвард боком присаживается на край стола, сосредоточенно изучая обрывок какой-то валяющейся в ногах карты. Делая вид, что сосредоточенно изучает. Иззи хмурится под гнётом горько-сладких воспоминаний о том самом дне. О том, кем назвал своего капитана. О том, как тот впечатал его вон в ту арку. О том, как был так близко, такой недоступный и такой уязвимый… — Прости. Прости за то, что пробудил Кракена… – голос Иззи срывается. Эдвард бросает на него мимолётный, будто оценивающий взгляд, и уголки его губ едва заметно приподнимаются. Носком сапога он откидывает кусок карты в сторону, складывает руки на груди, двигаясь неспешно, будто что-то обдумывая в самый последний момент, и Иззи всё ещё пытается не дрожать, как побитая собака. — О, нет, в этом нет твоей вины, – задумчиво произносит Эдвард. – Ну, есть лишь отчасти. Ведь я знаю, ты хотел… уберечь меня? – тихо добавляет он. — Я хотел поступить правильно, – тут же шепчет Иззи в ответ, и его бросает то в жар, то в холод. Он чуть ли не каждый ёбаный день и каждую бессонную ночь крутил в голове их вероятный диалог, но сегодня, сейчас, оказался к нему совершенно не готов. — Ты хотел поступить так, как считаешь правильным ты сам, – проницательно констатирует Эдвард, очерчивая фигуру старпома уже совершенно смягчившимся взглядом. – Но я прощаю тебя. И завтра… идём со мной. Прозвучавшие слова врезаются в мозг, тревожа образы и желания, которые Иззи Хэндс безнадёжно похоронил там давным-давно, предварительно утопив в несметном количестве даров Вакха. И теперь он потерянно молчит, не зная, как на всё это адекватно реагировать. Колеблющийся свет свечей разбавляет полумрак каюты, тускло освещая его капитана, сидящего на столе, хаотично разбросанный по каюте хлам и всаженные во все возможные её поверхности кинжалы, вольно искривляясь в осколках стекла на полу, залитом кровью и алкоголем. Иззи, до этого совершенно оглохший к происходящему за бортом корабля, наконец замечает, что качка по меньшей мере удвоилась, и запоздало появившееся осознание опутывает его ледяным саваном страха. Страха не за себя. — Куда ты направишься? – зачем-то спрашивает он, хотя уже знает ответ. — Не имею понятия, – усмехается Эдвард и неопределённо разводит руками. – Потом решу. Иззи понимает, что своими следующими словами может перечеркнуть к херам всё, что было сказано незадолго до этого и вновь изувечить их и без того непростые отношения, но отчаяние всё же берёт над ним верх. — Я не смогу пойти с тобой, Эдвард. Ты и сам никуда отсюда не уйдёшь, – хлёстко произносит он, не спуская глаз со своего капитана. – Ты… ты направил корабль прямиком в шторм. — Да, – тот просто пожимает плечами. – Ты прав. — И? Это всё? Законченный ты идиот… – полный отчаяния, Иззи смотрит, как Эдвард, пряча глаза, закидывает ногу на ногу, с виноватой улыбкой отворачивается и глядит куда-то в сторону окна. Что это за ёбаный каприз? Привыкший соображать в самых пиздецовых ситуациях мозг Иззи уже предоставил ему парочку вполне надёжных планов действий, следуя которым он с большой вероятностью спасёт и свою жалкую шкуру, и своего драгоценного своенравного капитана, как бы трагично тот не хотел сдохнуть от своей ебучей любви к Стиду ебучему Боннету. Только медлить было никак нельзя. — Штормование. Да, приятель? – встрепенувшись, будто прочитав его мысли, по-мальчишески радостно выдаёт Эдвард и, не дожидаясь ответа, как-то слишком поспешно направляется к выходу из каюты. Иззи невольно отмечает, как это похоже на очередное бегство.

***

Примерно через полчаса, когда поздние сумерки уже влекли за собой ночь, устало привалившись к перилам квартердека и тяжело дыша, Иззи смотрит на Эдварда, который с удивительной, присущей только ему грацией сидит в нескольких шагах от него на каком-то чудом уцелевшем после разгула стихии ящике. Не без труда им удалось увести корабль из штормовых вод, и теперь, под ясным ночным небом, они оба по-своему пытаются осмыслить произошедшее и решить, что делать с грядущим. И если в глазах Эдварда уже робко теплится надежда – в глазах Иззи дрожат расплавленные отражения звёзд. — Я не могу пойти с тобой, Эдвард, – наконец произносит он, низко склонив голову. — Я знаю, – тут же мягко следует в ответ. Иззи, как бы горько ему ни было это признавать, прекрасно понимал, что, выжив, Эдвард рано или поздно отправится на поиски Боннета, и теперь острее и мучительнее прежнего чувствовал, что будет не в силах это вынести. Его капитан мог заполучить любого, и Иззи всегда мирился с этим, вновь и вновь не без удовольствия обнаруживая, что все эти случайные интрижки имеют свойство заканчиваться. В случае же со Стидом Боннетом всё было иначе: этому потешному франту-неудачнику удалось стать причиной невероятных и, по мнению Иззи, абсолютно нелепых изменений, произошедших с одним из самых известных и грозных пиратов, каких только видывал свет. Как бы там ни было, очевидным для Иззи стало то, что так продолжаться больше не может. Третий должен был уйти. Хоть это и раздирало ему сердце в клочья. — Знаешь, я уже и забыл, как выглядят звёзды, если смотреть на них с улиц Пиратской Республики, – вдруг раздаётся в тишине голос его капитана. – А ты? Иззи молчит некоторое время и наконец говорит – неторопливо, но твёрдо. — Звёзды над нами везде будут одинаковыми, где бы мы ни были, Эдвард. Но они точно больше никогда не будут ярче, чем сейчас. В нашу последнюю ночь. — Последнюю? – выдыхает Эдвард, удивлённо приподнимая брови. В полыхнувшем смятении чувств Иззи поднимает глаза, смотрит на своего капитана неотрывно, жадно, будто зарисовывая на память. И пока пепельно-чёрные пряди волос Эдварда ласково перебирает тёплый попутный ветер, в голове у Иззи всё становится на свои места: мысли перерождаются, намерения деформируются и былые сомнения превращаются в решение – самое трезвое, самое правильное, самое уместное завершение всего, что когда-то было начато. — Эдвард, – произносит он имя своего капитана так, будто впервые его слышит. – Убей меня. Тич устремляет на него слегка наигранный изумлённый взгляд. — Я не знаю, кто я… или что я… без тебя… – сбивчиво объясняет Иззи. – А узнавать – не хочу. Я бы отдал всё, что имею, за возможность повернуть ёбаное время вспять и плавать с тобой под одним парусом, жить нашу пиратскую жизнь как раньше. До того, как ты… и этот… – Иззи обрывает себя, делая неопределённый жест рукой. Признаться честно, перспектива одинокого существования – столь ненужного, бесцветного и ничтожного, когда рядом нет Эдварда – его никогда не соблазняла. Его капитан отчего-то молчит, и это даже бесит. Какого дьявола он медлит? — Но я могу и вернуться… к тебе, – наконец вполголоса произносит он. — О, нет, Эдвард, избавь меня от этого, – тут же в своей привычной манере шипит Иззи, ведь закалённое суровыми ветрами сердце перед такими словами совершенно беспомощно, как жертвенный агнец. — Иззи, подойди ко мне, – улыбнувшись куда-то в пустоту, вдруг бархатно просит Эдвард. Ну, так или иначе, терять ему уже нечего – минутами ранее он, по сути, признался своему капитану в любви. Да, не по банально-пошлому шаблону в трёх словах, но кого это ебёт. Оглушённый гулом собственной крови, Иззи покорно шагает, слегка пошатываясь, и подходит к Эдварду практически вплотную. Ему натурально плевать на ту убогую и бессмысленную жизнь, что его ждёт, если ему больше не посчастливится видеть созвездие Эдварда на своём небе. — Знаешь, Люциус однажды сказал мне, что в решении некоторых вопросов не обязательно полагаться на самих себя. Лучше предоставить ситуацию времени или воле случая. Ждать ты, как я понимаю, не хочешь, так что давай попробуем второй вариант, – тепло сощурившись, Эдвард запускает руку в карман куртки и затем протягивает Иззи. Тот смотрит, как на раскрытой ладони его капитана маленькой луной блестит серебряный песо. — Выпадет решка – ты отпустишь меня и попробуешь жить дальше, – улыбается Эдвард. – А если наоборот, то я исполню твою просьбу. — Я согласен, – смущённо шепчет Иззи. Да, всё, что угодно, лишь бы пробыть рядом так долго, как это возможно, лишь бы, угасая, видеть заветный силуэт на распростёртом горизонте. Взгляд Эдварда изучающе-пытливо скользит по лицу напротив, затем спускается ниже и вдруг задерживается на узле угольно-чёрного галстука – и в груди у него неожиданно и мучительно больно щемит. — Оно ещё у тебя… кольцо, что я тебе дал, – шепчет он, и Иззи, совершенно не отдавая себе отчёта, придвигается к нему ещё ближе. «Хочу, чтобы ты надел его. Ну же, не огрызайся, просто надень», – шальная фантазия голосом Эдварда дразнит разум, и Иззи кажется, что вот – вот прямо сейчас – его капитан произнесёт эти слова вслух. Но этого не происходит. Замечая, как он взволновал его, Эдвард хватает его галстук пальцами правой руки и тянет на себя. В ответ Иззи успевает выдохнуть только короткое «да», прежде чем губы Эдварда накрывают его собственные, прежде чем тёплый язык скользит в его рот, и он чувствует привкус рома, кожи, дыма и солёного морского ветра – тот самый запах свободы, ставший теперь и вкусом. От него кружится голова, и Иззи отстраняется, разрывая долгий поцелуй. — Эдвард… — Почему ты не бросил меня, почему остался? – спрашивает Тич, отпуская галстук Иззи, и тянется к пуговицам на его жилете. — Потому что ты мой капитан…, – тот отчасти лукавит, попутно пытаясь игнорировать тот факт, что его, очевидно, раздевают и кто конкретно это делает, но получается крайне плохо – в момент сбившееся дыхание выдаёт его с головой. — М-м, я склонен полагать, что не только поэтому, – Эдвард притирается ещё ближе, расправившись с жилетом и принимаясь за рубашку, и Иззи шумно тянет носом воздух, когда кончики пальцев Тича скользят по его обнажённой коже. — Зачем ты пришёл в каюту? Эдвард ловко расправляется со шнуровкой кожаных штанов Иззи и, расставив ноги ещё чуть шире, прижимает его к себе, подхватив под бёдра, пылко целует в шею, кончиком языка обводит контур татуировки справа на ней. Ощущение нереальности происходящего нарастает с каждой секундой, и, словно пытаясь убедиться, что тот – не фантом, Иззи крепче обнимает Эдварда за плечи, чувствуя, как быстро бьётся сердце напротив. — П-просить прощения и… попрощаться, – он едва находит в себе силы на эту фразу. — Что ж, прощайся... – шепчет Эдвард, и его дыхание, влажное и горячее, вливается в рот Иззи, и его язык снова оказывается у того во рту. Иззи жадно и жарко отвечает на поцелуй, приникая к Эдварду так, будто желая в него вплавиться. Эдвард длинным движением гладит его бедро, затянутое в мягкую чёрную кожу штанов, а затем, наклонившись, быстро стягивает их. Это происходит так быстро, что Иззи, теряя себя в его ласках, даже не замечает, как вдруг оказывается в надёжном плену его рук. Едва справляясь с возбуждением, с желанием почувствовать себя внутри него, подчинить, Эдвард растягивает его пальцами – нетерпеливо, практически грубо, и Иззи прикусывает щёку изнутри, чтобы не стонать и не скулить, как последняя портовая блядь, но это слабо помогает. Да, Эдвард всегда был таким – пылким, азартным, противоречивым, сотканным из контрастов, и это жёстко заводило. — А как бы ты убил меня? – с неподдельным любопытством вдруг спрашивает Тич. – Если бы мог, то как? Иззи молчит, надрывно и тяжело дыша, и из его горла вырывается первый громкий стон, когда Эдвард без предупреждения входит в него, придерживая за бедро. — Я бы не смог. Эд, я бы не… – шепчет он, закрывая глаза, остро чувствуя, как каждое движение Эдварда внутри него поднимает его на ступеньку выше к раю. Затем Тич обхватывает изнывающий член Иззи пальцами, и тот окончательно отъезжает от реальности. — Смотри на меня, Иззи, – в тоне Эдварда слышен приказ. Иззи с трудом открывает глаза. Расфокусировано смотрит перед собой, и в расширенных зрачках напротив находит своё отражение. Левой рукой Эдвард неторопливо достаёт откуда-то из-за спины небольшой кинжал и приставляет остро заточенное лезвие к горлу Иззи. Тот призывно улыбается ему в ответ. Движения становятся более быстрыми, размеренный ритм нарушается, Эдвард крепко сжимает член Иззи у основания и шепчет прямо ему в губы – жёстко, властно: — Расскажи мне, как бы ты хотел меня убить. — Я… я бы выбрал дуэль на шпагах, – с каждым проникновением Эдвард теперь касается огненной точки внутри, и перед глазами у Иззи всё плывёт. — Но мы оба в этом охуенно хороши, так что… биться пришлось бы до изнеможения, – его хриплый голос то и дело срывается. – Тогда я бы предложил завязать тебе глаза, чтобы шансы стали не равны, – он нервно усмехается, облизывая пересохшие губы. – Ты был бы слишком самоуверен, и мне бы удалось тебя ранить. Неоднократно. Эдвард резко убирает кинжал от горла Иззи, с силой вгоняя холодную сталь в бок ящика под ними, и судорожно вдыхает. — Продолжай… — Брызги волн попадают на палубу, попадают на тебя… Соль разъедает твои раны, ты стонешь от боли, – учащённое дыхание Эдварда как наркотик, и Иззи внезапно чувствует в себе бешеную, почти животную страсть. Тело горит, и он несдержанно подаётся навстречу, насаживаясь на член Эдварда максимально глубже. – Я обезоруживаю тебя, сбиваю с ног, сажусь сверху… и сжимаю рукой твоё горло. Ты сопротивляешься… Эдвард хрипло дышит ему в ухо, вбиваясь резче с каждой новой фразой, вжимаясь, забываясь в нём. Затем одной рукой берёт Иззи за волосы на затылке, второй держит поясницу. Иззи пытается взять руку Эдварда в свою у себя за спиной, чтобы переплести его пальцы со своими, и находит его запястье. — Я чувствую, что ты сдаёшься. Наклоняюсь к твоему лицу и ловлю ртом твой последний вдох. Я целую тебя в последний раз… Твой последний поцелуй, он только мой. И ты… тоже… мой. Пальцы Эдварда с силой сплетаются с его, и краешком сознания Иззи отмечает, что никогда не подумал бы о том, что они оба кончат при таких обстоятельствах. Не подумал бы. Но ему дико понравилось. Такую ночь не опишет ни один поэт даже в своём самом лучшем абсентном экстазе. Осмелев, Иззи подчиняется порыву и мягко, но требовательно толкает Эдварда в грудь, заставляя того приникнуть обнажённой поясницей к ещё не просохшим после шторма деревянным доскам. — Теперь твоя очередь… рассказать мне, – глухо шепчет он, полностью стягивая с Эдварда штаны и разводя его расслабленные после оргазма бёдра в стороны, буквально не давая тому перевести дух. Затем становится на колени, и член Эдварда оказывается как раз на уровне его губ. Крепкий. Красивый. Не медля больше ни секунды, Иззи рукой направляет его себе в рот, плотно сжимая пальцами у основания. — Блядь... – только и успевает прошептать обескураженный Эдвард, когда гибкий язык Иззи неторопливо и плавно обводит чувствительную головку. Ему отсасывали ебейшее количество раз – он брал людей силой, трахая их против их воли, упиваясь вседозволенностью; брал тех, кто фанатично искал близости с ним, сразу же после соития безучастно прогоняя их прочь – но сейчас, с Иззи, хотелось по-другому, и Эдвард ощущал это в самом низу живота и на кончиках пальцев, отдавая Иззи полный контроль над происходящим. Зная безусловно, что не пожалеет об этом. Иззи принимает его глубоко, обдавая тёплой влагой. Его губы смыкаются вокруг члена с нужным давлением, посылая волны эйфории по венам, и Эдвард, протяжно застонав, подаётся вперёд, признаваясь самому себе, что прямо сейчас, наплевав на гордость, готов просить дать ему кончить. Не давая случиться желанной разрядке, Иззи отстраняется и выпрямляется, томно облизывая губы, чрезвычайно собой довольный, глядя на Эдварда со всей нежностью, на которую оказался способен, и видит, как тот отчаянно нуждается в его прикосновениях. Он любуется Эдвардом ещё мгновение, а затем привлекает ближе к себе и плавно входит в него смоченными в слюне пальцами – сначала средним, а через несколько мгновений и указательным. Эдвард тянет воздух сквозь зубы и инстинктивно хватает Иззи за плечи, будто требуя, чтобы тот остановился, но неприятное ощущение постепенно уходит. Он чувствует умелые пальцы внутри себя и закрывает глаза, доверяя. Как им быть порознь, если сейчас они так открыты друг другу? — Хочешь, чтобы я испортил весь сюрприз? – вполголоса спрашивает Тич, вспоминая вопрос, который ему задали, пожалуй, целую вечность назад. Иззи прижимается щекой к его голове, горячо выдыхая в его влажные волосы: — Хочу, да… Он мягко отстраняется и затем легко, практически невесомо, ведёт губами по щеке Эдварда. Пламя желанных губ пока ещё тихое, как блуждающий огонёк, и Иззи увлекает их в глубокий поцелуй. Так, как всегда этого хотел. И пусть утром солнце сотрёт затаившие дыхание звёзды, окрашивая волны их платиновой кровью – эта ночь навечно застынет в отражении тёмной стороны зеркала мироздания. За такую ночь будет не жалко расплатиться даже жизнью. Иззи с откровенным стоном входит в Эдварда, вырывая из его груди ответный полустон-полувскрик, и ему кажется, что он никогда не слышал ничего красивее. Это его награда. Приноровившись к размеренным толчкам, Эдвард наконец вновь обретает способность говорить. — Я… выберу огнестрельное. Ты – холодное, я – огнестрельное, это даже резонно. Он делает паузу, снова протяжно застонав, и Иззи хватает его за шею, уперевшись коленом в мокрое дерево под ними. — Блядь, Эд… говори, – рычит он, меняя угол проникновения. Эдвард льнёт к Иззи ещё ближе, крепко обхватывая его своими ногами за спиной, и жарко выдыхает ему в ухо: — Я прострелю тебе подколенную артерию. Иззи сдавленно фыркает – так вот какая смерть его ждёт. — Ты зажмёшь рану руками, попытаешься остановить кровотечение… Но тем самым сделаешь только хуже. Блядь… да… ещё, Иззи… Ещё… Так и не убрав с шеи Эдварда руку, Иззи сдвигает её выше, зарываясь пальцами в пепельно-чёрные волосы, сжимает в кулаке и тянет их назад – не больно, но ощутимо, – и Эдвард выгибается под ним, пытаясь коснуться колом стоящим членом его живота. — От быстрой потери крови ты ослабеешь и чуть позже будешь умолять тебя пристрелить, закончить эту пытку… – тряхнув головой, Эдвард освобождается из ослабевшего захвата, цепляется пальцами левой руки за галстук Иззи и тянет на себя, заставляя того наклониться ниже, вплотную, лицом к лицу. – Мне так нравится, когда ты умоляешь... Иззи медленно улыбается и крепко обхватывает рукой член Эдварда, лаская его в такт со своими движениями. Эдвард закусывает губу и закрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям, ловя искры удовольствия на двоих. Нужно ли говорить, как прекрасен он был в этот момент? — Знаешь, что случится дальше?.. Дальше тебе либо придётся лишиться ноги, либо гнить, умирая в муках, – шепчет Эдвард, намеренно сильнее сжимая его внутри себя, и Иззи судорожно выдыхает, чувствуя, что больше не в силах сдерживаться. По смене ритма Эдвард тоже это понимает. — Эд… пожалуйста… — Я не стану лишать тебя ноги. Я буду милосердным… и выстрелю тебе прямо в сердце… – его голос звучит низко, взвинчивая, взбудораживая всё внутри. – Потому что я… твой… капитан, и ты… принадлежишь мне. Иззи кончает в него резко, исступлённо выдыхая его имя. И тут же чувствует, как живот пачкает горячая вязкая жидкость.

***

Они возвращаются в каюту молча, не глядя друг на друга. Не сговариваясь, останавливаются в её центре. Эдвард достаёт из кармана монету. — Решка – это я… – зачем-то вслух вспоминает Иззи. Голос едва слушается, его снова трясёт – мелко и противно, как при начинающейся ломке. Мысли из головы утекают, вытесняясь нарастающей паникой. Эдвард кивает ему и резким отточенным движением подбрасывает песо в воздух. Сердце Иззи пропускает удар, когда Эдвард ловит монету, пряча её в кулаке, и не разжимает его немного дольше, чем нужно. И потом разжимает – чуть быстрее, чем хочется. Иззи смотрит на его ладонь, и паника отступает так же стремительно, как и появилась. — Это… — Это я. Эдвард медленно подходит к Иззи со спины, правой рукой обнимая его за плечи, и Иззи спокойно, едва ли не кротко, откидывает голову ему на плечо. Так, словно через какое-то время это не он истечёт кровью на полу каюты у ног своего капитана. Так, словно пуля Эдварда никогда не остановит его сердце. — Будет больно? – спрашивает Иззи едва слышно. — Как никогда.

***

Измученную «Месть» с изрядно потрёпанными штормом парусами вынесло аккурат на берег Пиратской Республики, что наделало немало шума. К ней долго не решались подходить, а уж тем более – пытаться забраться внутрь: никому не хотелось встречаться с призраком Чёрной Бороды, не говоря уже о его живом воплощении. Говорят, что многим позже всё же нашёлся один смельчак, дерзнувший взойти на борт «Мести» и даже вернуться оттуда не по частям. Да, как ни странно, целым и крепко озадаченным. Он рассказал, что на безлюдном корабле в капитанской каюте лежат два трупа: один – с кольцом на левом безымянном пальце, простреленным коленом и простреленной грудью в области сердца, другой – с простреленной головой: в его случае пуля вошла через шею. По дальнейшим описаниям любой сведущий человек, будь он хоть третьесортным морским разбойником, хоть любопытной бордельной шлюхой, мог без труда смекнуть, что тела принадлежали никем иным, а именно Эдварду Тичу, прославленному и легендарному пирату по прозвищу Чёрная Борода, и его ближайшему доверенному лицу, верному старпому Израэлю Хэндсу.