Страшный секрет под рёбрами

Ярко-рыжие, уже осыпающиеся деревья за окном выглядят как неподвижные насекомые, застывшие в невзрачной серой и холодной смоле осеннего неба. Оно влажное и противное, неспособное ни разразиться дождём, ни выпустить наружу солнце. Такая погода у Эймонда самая нелюбимая и без того плохое от тошноты настроение портится сильнее. Монотонно тикают часы, шуршат листы тетради и щелкают ручки, и мальчик вытирает вспотевший лоб ладонью. Он горячий, и школьная форма делает только хуже: белая выглаженная рубашка, кажется, специально стягивает его грудь вместе с чёрно-синей строгой жилеткой, брюки становятся неудобными, жаркими, хочется расстегнуться и поскорее уйти домой. Даже волосы начинают лохматиться и липнуть ко лбу тонкими прядями. Сидеть на уроке географии становится совсем тяжело, и тогда Эймонд пытается отвлечься на нового учителя. При одном только взгляде на Люцериса Лейноровича сердце почему-то колотится сильнее, и под рёбрами что-то теплеет и шевелится. Мальчик сжимает ручку и с усилием записывает то, что говорит учитель, при этом стараясь не выдавать своего тяжёлого хриплого дыхания и красных щёк. Мужчина очень красив, и что-то в нём притягивает. Всё-таки Эймонд не может не смотреть на него и снова робко и нерешительно поднимает глаза. Высокий, стройный, с широкими плечами и узкой талией, молодой, в строгой белой рубашке и чёрных брюках, на запястье у него виднеются крупные серые часы, а в широких ладонях — ручка, которую учитель крутит между пальцев, когда говорит. Девочки на перемене шептались, что ему около тридцати и у него даже есть жена (какая-то Рейна Веларион) и совсем маленький ребёнок. Эймонд поджимает губы и натянуто сглатывает, убирая образ женщины рядом с Люцерисом подальше. Представлять рядом с мужчиной кого-то другого почему-то очень неприятно. Весь воздух внутри как будто бы пропадает, когда учитель делает шаг ближе, не переставая говорить. Он смотрит на других учеников, аккуратно поправляя каштановую прядь рукой. На лице виднеется легкая щетина, от него вкусно веет совсем легким запахом одеколона. Когда их взгляды пересекаются, у Эймонда горячо поджимается сердце и он убегает глазами к тетради. Щеки пылают, ладони становятся ещё более влажными, а рубашка потеет позорными пятнами под подмышками и на спине (мальчик стыдливо надеется, что от него не пахнет и никто этого не заметит). На полях тетрадки уже прорисовывается третий маленький глаз, и Эймонд неистово водит по линиям, пока они не станут жирными и чёрными. Через мгновение к нему опять приходит тошнота, и мальчик пытается сделать аккуратный вздох, но он застревает в горле. Проходит секунда, и Эймонд чувствует, как внутри что-то начинает торопливо подниматься к его горлу. Всё вокруг холодеет. Он наспех извиняется (услышал ли его вообще хоть кто-нибудь?), зажимает рот ладонью и рывком выбегает из класса. Пустые зелёные коридоры, мешанина из плитки, мрамора, слепых бесконечных окон, и Эймонд забегает в туалет. Никого нет. Он чувствует облегчение. Хлопает сзади тяжёлая белая дверь, и в ближайший унитаз вырывается нечто скользкое, белое, разломанное на куски. Эймонда воротит кашлем ещё и ещё, в лёгких словно бы становится больше места, но ему с трудом удается откашляться и вздохнуть. На раскрасневшемся и мокром лице он с отвращением чувствует слёзы и сопли, быстро умывается холодной водой и только потом возвращается к унитазу. Там плавает что-то непонятное. Белое…Похожее на шляпки? Ножки? Эймонда мутит, но на этот раз без позыва. Что он мог съесть такого на завтрак? Это не похоже ни на кашу, ни на бутерброд с маслом. Присмотревшись внимательнее, мальчик со страхом узнает в этом белые грибы, но это совсем ничего не дает. Откуда они здесь? Смывая это в унитаз, он слышит, как истерично звенит звонок с урока, и бросает последний неуверенный взгляд в зеркало, торопясь уйти. Весь остальной день у него получается избегать взглядов одноклассников и даже отговорить классного руководителя от похода в медпункт. “Ничего страшного, мне просто нужно было срочно выйти.” “Нет-нет, Люцерису Лейноровичу не надо беспокоиться, я в порядке, правда.” “Я могу продолжать учиться, не надо говорить маме, пожалуйста, она и без того занята.” В полдень погода не меняется: такая же холодная, серая, неподвижная, но он хотя бы оказывается дома. Эймонд бросает надоевшую сменку, надутый от учебников и тетрадей рюкзак и стягивает куртку. В квартире тихо и темно. Мама будет на работе допоздна, Эйгон и Хелейна придут позже. Эймонд затаскивает свои вещи в комнату, и замок тихонько щёлкает по привычке. Так спокойнее.

* * *

— Привет, — Эймонд выходит первым, чтобы мама не зашла в комнату. — Привет, — Алисента по-обычному устало выдыхает, даже не смотрит на ребёнка, разматывая тёмно-зеленый шарф, — Как дела в школе? Её голос пустой, этот вопрос звучит в холодном коридоре каждый день и каждый день на него отвечают: — Нормально. Таким же пустым и равнодушным голосом. Алисента не собирается развивать разговор, ей больше нечего сказать. Эйгон закрылся в своей комнате, Хелейна неловко жмется сзади матери, зацикленная на узорах своих перчаток, а не на том, чтобы их снять. Закончив со своей одеждой, женщина разворачивается к ней и начинает механически раздевать. Эймонд ещё неловко стоит так и решается спросить: — Ты…Мы можем поговорить сегодня? — Нет, прости, я буду занята с Хелейной, — его сразу обрубают, взгляд матери прикован к пальто Хелейны, которое она вешает на крючок. Девочка наконец-то берет рюкзак и несёт его к себе. Эймонд с ней не здоровается, та даже не смотрит на него. Они оба как маленькие незаметные тени в тёмно-зелёном коридоре. — Это что-то важное? — вот теперь впервые за вечер глаза матери обращаются к нему, но от этого взгляда не становится легче. Они холодные и уставшие, она занята, ей не до него. У неё куча дел, под которыми она задыхается каждый день на работе и каждый вечер, когда возвращается домой. Ей нужно заниматься Хелейной, ей нужно следить за домом и содержать семью из троих детей одной. — Нет, просто…Неважно, я сам разберусь. Эймонд не слушает, что ему говорят в ответ (а говорят ли хоть что-то?) и уходит. Щёлкает дверной замок.

* * *

Снова география, и снова ему трудно дышать и болит в груди. Трудно дышать также, когда он видит в коридоре знакомые каштановые кудри и фиолетовые, редкого оттенка глаза. Эймонд старается пройти мимо учителя незамеченным, и, кажется, у него это получается. Он уже надеялся, что сегодня день пройдет нормально, но ненавистные противно-белые и скользкие грибы снова лезут из горла прямо на уроке, оставляя за собой сладковатый привкус и стыд, когда Эймонд смывает их в туалете. Он не замечает слёз в глазах от паники и сумасшедшего сердца. Оно оглушает, оно бьется в желании разрушить его рёбра или упасть в желудок, когда кто-то заходит в туалет. Мальчик закрывает рот, стоя в закрытой кабинке. Старается не дышать, но внутри всё разрывает жаром. Это уборщица, и он на секунду чувствует облегчение (не Люцерис, не учитель, не ученик). На него странно смотрят, когда он выходит из туалета с красным мокрым лицом. Странно смотрят учителя, одноклассники, кажется, что они все что-то знают, шепчутся у него за спиной, когда он незаметно возвращается в тихий класс, и это невыносимо. Они всё знают. Они всё видели. Они обо всём догадались. Они догадались, что с ним что-то не так. В этот раз Эймонд даже не может успокоиться. Что с ним происходит? Что это за болезнь? Она страшная? Она лечится? Он в порядке? Что ему делать? Как рассказать матери? Что скажут врачи, что скажут сверстники? Он умрет? Его трясет, когда он собирает вещи в рюкзак, его руки холодеют, когда Люцерис Лейнорович обеспокоенно смотрит на него, подходя ближе. Кто-то из одноклассников любопытно наблюдает за ними, но Люцерис становится к ним спиной, загораживая Эймонда, как щит и говорит совсем тихо и спокойно: — Тебе точно не нужна помощь? Я могу послать кого-то, чтобы тебя проводили? У него мягкий голос, очень приятный, но сейчас Эймонд не хочет, чтобы с ним говорили. Не хочет чувствовать обеспокоенные аметистовые глаза на себе. Он хочет исчезнуть, сбежать от всего мира. — Н-нет, Люцерис Лейнорович, не надо. Я дойду сам. Он не знает, верят ему или нет, потому что не смотрит никуда, кроме своей сумки и вещей, наспех затолканных внутрь. Рывком закрывается молния потными руками. — Я предупрежу твоего классного руководителя, Эймонд, всё хорошо. Выздоравливай. — Спасибо, — под горлом снова начинает копошиться, но мальчик сдерживает позыв.

* * *

Говорушка белёсая или беловатая. Так обзывает поисковик те грибы, которые рвутся наружу из его лёгких, и Эймонд хмурится и рассматривает фотографии на экране. Белые тонкие ребристые шляпки, такие же светлые длинные ножки. Ничего примечательного. Ядовиты. Сердце поджимается, но мальчик не шевелится. Он не ел их, навряд ли они могли его отравить, верно? Хриплое, еле сдерживаемое дыхание и щелчки пальцев по клавиатуре дробят ночную тишину. Ханахаки Это слово высвечивается на экране компьютера как смертный приговор, и у Эймонда что-то падает внутри. Буквы смотрят на него, отпечатываются на подкорке сознания, когда мальчик отводит глаза к темноте вокруг. Он словно бы стыдливо оглядывается, выискивая в углах комнаты осуждающий взгляд матери или ровесников. И хотя никого вокруг нет: ни звуков, ни взглядов, но ему всё равно становится не по себе. Ханахаки — болезнь, которая сопровождается болью в груди, откашливанием различных грибов и возникающая из-за неразделенной любви. При обнаружении симптомов необходимо обратиться к врачу. Хотите записаться на приём? Ужас пропитывает каждую клеточку организма, когда Эймонд дочитывает до конца, и страх сменяется стыдом, горит на щеках и течет слезами вниз, а потом на очень долгое мгновение ему становится невыносимо больно в сердце. Неразделённая. Его не любят в ответ. Его не хотят. Он нежеланный, он неудобный, он ненужный со своими чувствами. Теперь непонятная симпатия, тепло и вздрагивающее сердце на уроках обрела лицо — эта была нежеланная, неразделенная, удушающая любовь. Он впервые за всю свою жизнь влюбился. С ним случилось то, о чём так с придыханием и детским восторгом говорили девчонки на переменах, то, о чём упоминали взрослые. Нечто неизвестное и непонятное теперь обрело форму ядовитых удушающих грибов под аркой рёбер. Эймонд закрывает лицо ладонями, которые тут же намокают от бесконечных слёз, и тихо всхлипывает, стараясь не разбудить мать. Мысль о том, что она узнает вселяет ещё больший ужас. Никто не должен знать. Никто и никогда. Он влюбился в такого взрослого человека. Он влюбился в своего учителя. Он влюбился в мужчину. Алисента его убьет, если узнает об этом. Одноклассники будут смеяться над ним. А что сделает Люцерис? Горло перехватывает спазмом и в носу закладывает от жирных слёз, а лицо краснеет от соли. Он откажется от него. Он его возненавидит. Он будет его презирать. Эймонд давится всхлипом и очередной ядовитой говорушкой, поднявшей шляпку в левом лёгком, и обещает себе, что никто и никогда не узнает об этом.

* * *

Обещание тяжело исполнять, но Эймонду приходится выкручиваться: он садится как можно дальше, выходит на перемены как можно больше, не смотрит и не говорит, когда Люцерис Лейнорович оказывается рядом. Руки, всё время потные и дрожащие, закрывают рот, когда становится плохо, и он выбегает в туалет (Люцерис разрешил ему не спрашивать и выходить, когда нужно). Остальные уроки напряженные, как будто бы он ходит по тонкому льду, а перемены — единственный глоток облегчения. Он не выходит в коридор, чтобы не встретить Люцериса там, (красивого и солнечного, идущего на свой урок в другой кабинет). К расписанию он начинает подходить с дрожью в коленках, и каждый раз случается трагедия, когда он видит географию в списке. Она кусает его, как змея, жестоко красуясь на бумаге расписания, и это значит, что завтра ещё один день с приступом. Нужно готовиться. Эймонд мучается вот так, пока в один из дней начинает прогуливать. Всегда абсолютно идеальный, самый хороший, послушный и ответственный мальчик начинает врать. Ему до ужаса стыдно, когда он на каком-то ломанном лживом языке пытается объяснить однокласснице, почему он не может пойти на географию последним уроком. Она, кажется, понимает его и соглашается. Тогда Эймонд может выдохнуть. Пожалуйста, скажи за меня ему. Пускай он узнает от тебя, от кого-то другого, ведь самому врать учителю, своему руководителю так стыдно. Эймонд чувствует этот стыд до конца дня. Это не то, чему его учила мать, это не то, чего все ожидают от него. Он идеальный ребёнок. Он не Эйгон. Он не должен вести себя, как его старший брат. Этим вечером щёлкает железная дверь и мальчик замирает на кровати, скованный страхом. Под грудью бьется, кажется, даже говорушки притихли вместе с ним в ожидании чужих шагов. Они раздаются спокойным размеренным звуком, и становится легче — мама не зла. Когда дверь открывается и Алисента заглядывает к нему, Эймонд пытается нормально улыбнуться. — Как дела в школе? Привычный, усталый, формальный вопрос, от которого становится легче. Она не знает. Ей никто не звонил. Эймонд расслабляется и смягчается. — Нормально. Мать понимающе кивает и закрывает дверь. С этого дня Эймонд начинает скрываться и прогуливать всё чаще.

* * *

Ему стыдно за то, что он не ходит, но теперь грибы стали выходить реже и меньше, и это хоть как-то утешает его совесть. Когда Эймонд идёт по солнечным, но по-осеннему холодным улицам, он понимает, что ему это не нравится. Абсолютно пустой город в лучах солнца выглядит неправильно. Он тихий и безлюдный. Все дети заняты учебой, а все взрослые люди — работой, и находиться на этих пустых улицах кажется неправильным. Неуместным. Он должен быть в школе, но Эймонд шатается среди дворов и магазинов родного микрорайона, пока время географии не заканчивается и только тогда он может вернуться на уроки. Постепенно мальчик начинает пропадать всё чаще, ибо улица становится единственным местом, где ему спокойно. В школе его преследуют взгляды, подозрения, чужая тень с красивым мелодичным именем и грибы, растущие под рёбрами. Они растут как зачарованные, когда Эймонд ловит блеск кудрей и фиолетовые глаза в коридоре. Проходят один, два, затем три урока. Один день он притворяется, что болеет. На другой он приходит после обеда. В третий он пропадает вовсе и бродит по пустым дворам с неопределённостью внутри. Наверное, так себя чувствует Эйгон, когда пропадает из дома. Это всё ощущается как какое-то проклятие и он в нем абсолютно одинок. Злиться на Люцериса не получается, но ненависть прекрасно переходит на самого себя. Она клокочет в животе огнём и разгорается сильнее каждый раз, когда в груди привычно болит и растут говорушки. На запястьях начинают цвести царапины. Эймонд жмёт ногтями на кожу с желанием расцарапать до крови и обкусывает пальцы, как делает его мать в особо напряженные вечера, и избегает зеркал. Он не хочет видеть себя. Не хочет видеть причину всех его проблем. Если бы он был нормальным, ничего этого бы не было.

* * *

— Эймонд, — этот приказной тон сразу сбивает, словно бы обливая холодной водой, — Нам нужно поговорить. Алисента ещё не успела раздеться, но уже одаривает своего ребёнка колючим взглядом. Сердце убегает в пятки, и Эймонд давится дыханием. В его голове мелькают тысячи мыслей, но самая страшная: "Она всё знает! Она видела их! Видела эти грибы! Ей рассказали!" Не будь женщина такой усталой, она бы нахмурилась, возможно бы крикнула на него или подняла руку, но её злость приглушенная, как тлеющие угли. И тем не менее, они обжигают по-настоящему больно и заставляют сжаться. — О чём? — Эймонд скрещивает руки на груди в невидимой попытке защититься. Коридор становится тесным и неуютным, как никогда, и хочется убежать, но он не может. — О твоих прогулах. Пойдём в твою комнату, — она снимает с себя тяжёлое пальто и со стуком ставит сапоги на полку. Эймонд чувствует облегчение, что мать не знает об этом, но это не успокаивает до конца, ведь он подвёл её, и она теперь все знает. Мальчик садится на кровать, больше не чувствуя себя спокойно в собственной комнате, и трёт ладони. Запястья он умышленно поворачивает вниз, чтобы спрятать царапины. — Ну и что с тобой происходит? — мать садится рядом, и всё её колючее внимание направляется на него. — Что-что? Ничего, — мальчик тушуется и нервно трёт переносицу. В глаза матери он даже не пытается смотреть, — Всё нормально. Я пару раз всего лишь пропустил. Слышится тяжёлый, измученный вздох. Она недовольна. Она разочарована. — Не ври мне, Эймонд, я всё вижу, — Эймонду не нужно смотреть на её лицо, чтобы угадать её кислое выражение, — Мне говорят учителя, звонят, что ты много пропускаешь, гуляешь непонятно где вместо того, чтобы учиться. Молчание между ними тяжёлое и душное, но Эймонд старается дышать ровно, чтобы не выдать шевеление в лёгких. Говорушки решили сжалиться над ним и притихли. — Ты взял пример с Эйгона, да? — Нет. — Тогда что с тобой происходит?! Почему ты так себя ведёшь?! — Наконец она взрывается истеричным тоном, — Смотри на меня, когда я с тобой говорю! Эймонд сначала вздрагивает от крика, а потом с усилием поднимает глаза на мать. Она злая и бледная, как ядовитая говорушка, вырвавшаяся сегодня из его рта. Карие глаза должны быть тёплыми и согревающими, но они блестят, как безжизненный агат. — Ничего со мной не происходит, — голос дрожит, готовый сорваться на тот же плаксивый крик, что и Алисента, — Я просто не хочу там быть и всё. — Ты должен там быть, это твоя прямая обязанность. — Но я сказал, что я не хочу! Эймонд впервые кричит на мать почти в слезах и уже хочет извиниться, когда ему прилетает пощёчина. Она задевает губы, и на языке становится больно. — Не смей повышать на меня голос, тебе ясно? — Алисента почти рычит, и на её собственных глазах блестят хрустальные блики, — Ты ещё не дорос, чтобы так с матерью разговаривать! Вырастешь и будешь шляться, где угодно, а пока ты в моем доме, будь добр жить по моим правилам. Тебе ясно? Эймонд тихонько всхлипывает и глотает слёзы, позыв к кашлю начинает скрестись на дне горла. — Тебе это ясно? Эймонд сдерживается от того, чтобы толкнуть мать в ответ и только кивает. — Мы ещё поговорим с тобой об этом. Алисента наконец-то уходит и демонстративно хлопает дверь, за которой Эймонд сразу же слышит её всхлипывания. Эйгон и Хелейна наверняка притихли и подслушивали за ними, но ему совсем не хочется говорить ни с кем из них. Он только встает с кровати весь заплаканный и закрывает дверь на замок. — Да пошла ты…Пошла ты нахуй, — комнату пронизывают тонкие, полные ненависти всхлипы, — С-сука! Эймонд с ядом и злостью ругается (но, так, чтобы мать не услышала) и глухо бьёт кулаком по стене прежде чем свернуться калачиком и разрыдаться в голос.

* * *

Очередной ненавистный приступ застает его на уроке, и Эймонд привычно выбегает в туалет, чтобы откашляться. Только в этот раз ядовитых говорушек слишком много, и его буквально выворачивает наизнанку, пока он исторгает из себя отраву. Слёзы привычно льются из глаз, но Эймонд не обращает внимания. Он даже не слышит, как открывается дверь, пока его плеча не касаются обеспокоенные руки. — О, Господи, Эймонд, — Люцерис пугается на долгом вдохе и отшатывается, когда видит обрывки этих белых шляпок и понимает. Он, как взрослый человек, теперь всё понимает. О нет. Нет-нет-нет! НЕТ! Эймонд неумело отмахивается от мужчины и пытается забиться в самый угол, как раненый зверь. Ему страшно, ему стыдно, ему больно. Этого не должны видеть! Никто не должен! Люцерис не должен! Он ведь-он… — Не-не смотрите! Нет! — мальчика снова выворачивает кашлем, и грибы растут внутри с утроенной силой. Они хотят или выбраться, или задушить своего носителя. Яд, растущий в лёгких. Проклятие. Беда. Катастрофа. Его личное наказание. Его позорное клеймо, о котором теперь знают. Паника накрывает ребёнка с головой, и Эймонд не замечает, как начинает задыхаться, как его тело дрожит в страшном приступе и подламывается в коленях. Он бы разбил себе голову об унитаз, если бы не широкие и сильные ладони, подхватившие его за живот. Перед глазами у мальчика всё плывет, остаются только растущие грибы и ужас: настоящий и холодный, такой, как перед лицом у самой смерти. Сзади, кажется, какая-то суета, голоса, звуки, но это ничего не важно. Эймонд задыхается. Последнее, что мальчик помнит – это как он тужится сделать вдох на чужих руках и у него не получается.

* * *

Признаться, Эймонд удивлен оказаться живым и на некоторое мгновение он даже чувствует радость, пока не вспоминает, что Люцерис знает. Его страшная тайна раскрыта. Этот гнойник, тлевший и разъедавший его изнутри, теперь вскрыт, и вся мерзость вылезла наружу. Её теперь все видят. Приходит мать, её лицо впервые эмоциональное и обеспокоенное, (кажется, она даже забыла свои обиды на него). Мелькают врачи, психологи, учителя, медсестры и все твердят как один: “Он тебя трогал?” “Он точно тебя не касался?” “Он тебя принуждал?” “Он проявлял к тебе особенное внимание?” “Он давил?” И каждый раз Эймонду хочется расплакаться, потому что: нет, нет и ещё раз нет! Люцерис ничего не делал! Люцерис никогда не делал ему больно! Люцерис никогда его не трогал, никогда не принуждал. Люцерис его даже не любит. Он даже не него и не смотрел. Никогда. Поэтому внутри и продолжают рождаться ядовитые говорушки. И даже когда его, поверженного и затравленного в собственной вине и ненависти, приводят к учителям и директору, Люцерис единственный, кто слушает его. Он даже его не осуждает, а наоборот, когда Эймонд всё-таки набирается смелости, чтобы заглянуть в чужие глаза там нет злости. Люцерис ему сочувствует, но даже не собирается подходить ближе. И Эймонд теперь видит, почему: на Люцериса смотрят, как на преступника. Все эти великовозрастные, нелепо накрашенные и полные женщины готовы разорвать его, как стая гарпий. И снова Эймонд чувствует себя виноватым. Если бы не он, то ничего бы этого не было. Люцерис Лейнорович бы не пострадал, за ним бы не плелась дорожка из злых чёрных языков. Люцерис — единственный, кто пытается защититься и выбирает слова, даже сейчас помня о чувствах ребёнка, (в отличие от гарпий вокруг). “Между ними двадцать лет разницы! Двадцать!” “Вы взрослый человек и, кроме того, мужчина!” “Почему допустили? Как такое могло произойти?” “Куда все смотрели, почему не помогли ребёнку?” “Это будет скандал огромного масштаба если об этом кто-то узнает!” Они кричат и сталкиваются словами, как птицы когтями, и во всем этом хаосе Эймонд остаётся один. Единственный, кто может его понять — мужчина старше него на двадцать лет, женатый и со своей собственной семьей, но он поверженно молчит. Эймонд видит, как Люцерису стыдно. Этот стыд — то малое общее, что у них есть, кроме совместного проклятия, и Эймонд искренне просит прощения одними губами. Он ничего этого не хотел. Наверное, старые гарпии правы, и его чувства неправильны. Он неправилен. Это ранило их обоих, но подставило под удар именно Люцериса, ведь в глазах коллектива он — главный виновник произошедшего. Когда эта пытка заканчивается, Эймонд жалеет, что вообще открыл глаза в больнице тогда. Лучше бы его вообще никогда не существовало

* * *

Лёгкие чувствуют себя уже лучше после ингалятора, который ему дали в больнице. Врачи сказали, что это замедлит рост грибов и снимет боль, а потом он сможет сделать операцию. Мама обнадежила его, что всё будет хорошо, они избавятся от этих грибов и влюбленности, но мальчик ей мало верил. Эймонд сжимал этот ингалятор в кармане и поглаживал скользкий холодный металл, пока поднимался в кабинет географии. Сегодня была солнечная и лёгкая по всем ощущениям радостная суббота, когда школа стояла пустая и свободная, а дети уже давно вернулись домой после пары уроков. Только Эймонд поднимался на нужный этаж. Он впервые шёл в кабинет географии по своей воле, несмотря на то, что внутри всё было неспокойно. Он надеялся увидеть Люцериса там. И увидел. Мужчина складывал вещи со своего стола в большую сумку. Что происходит? Вопрос застыл на его лице, и сам мальчишка замер в проходе в нерешительности. Субботнее солнце обливало мужскую фигуру сбоку и красиво играло в его кудрях, прежде чем Люцерис заметил его. Он был подобен ангелу без крыльев, и сердце мальчика замерло от восторга. — Эймонд? — голос был спокойным, несмотря на то, что движения мужчины отдавали нервозностью. Если он и был расстроен, то не переносил вину на ребёнка, — Ты что-то хотел? — Нет, то есть…Извиниться, — мальчик чувствует себя откровенно глупо и заходит в кабинет прямо в куртке и с ингалятором в руке, — Вы…Вы уходите? — Да, — мужчина одаривает его успокаивающей улыбкой, — Перевожусь в другую школу. — Простите, — на глаза угрожают набежать слёзы, но Эймонд не хочет позориться ещё сильнее перед мужчиной, — Это из-за меня? Я правда не хотел. Простите меня, пожалуйста. — Всё хорошо, это не твоя вина, — Люцерис перестаёт складывать вещи и садится на стул, чтобы быть с Эймондом на одном уровне, — Это не твоя вина. Пожалуйста, не кори себя за это. Так решил директор. Это не зависело от тебя. — Но если бы-если бы я не влюбился в вас- Эймонд заикается и прикусывает язык от стыда. Люцерис пострадал из-за него, он потерял работу. — Тише-тише, поверь мне, так бывает. Это не первый раз, когда я ищу новую работу, это привычное дело в жизни каждого человека. Это не ударило по мне так сильно, чтобы ты переживал, — Эймонд, кажется, впервые видит глаза мужчины так близко, и они абсолютно восхитительны: уникальные и чарующие, с длинными ресницами, настоящие драгоценные камни, подсвеченные солнцем, — Самое главное это то, как ты себя чувствуешь. Твои чувства нормальны, так бывает. Всё будет хорошо. Я уверен, что ты справишься с этим, ты – очень умный и самостоятельный мальчик. Мужчина успокаивающе вытирает чужие слёзы, и в пустом солнечном кабинете Эймонд обнимает его за широкую талию в привычной белой рубашке. Он впервые чувствует успокоение и принятие за всё это время. Рубашка с запахом знакомого одеколона мокнет от его слёз, но Люцерис ничего не говорит, только заботливо гладит по спине и успокаивает. Эймонд старается оттянуть их расставание, старается запомнить Люцериса как можно лучше: его уникальные глаза, его волосы, его руки на своих плечах, даже каждую из его родинок на красивом лице. Его учитель уходит так: при свете солнца, с бликами, играющими в кудрях, и с блестящими, вечно добрыми глазами. Когда Эймонд теряет его из виду, он делает вдох из ингалятора и старается не заплакать наедине с пустым коридором и закрытой дверью кабинета.