Повелитель Скал

Рокэ Алва стоит у фонтана на площади Леопарда и внимательно рассматривает особняк Ариго. Горящий. И, разумеется, пустой. Граф Ариго, как и некоторые другие представители талигойского дворянства, прекрасно знал, что в столице готовится свистопляска, и Рокэ удивился бы, если бы этот ызарг не уехал. Но, по словам одной очаровательной сероглазой эрэа, кое-кто в доме остался. И хозяева явно не хотят, чтобы он пережил пожар. Держать мальчишку на верхних этажах было бы не разумно: один солнечный луч – и он бесполезен, а шторы от света не спасают. Скорее всего, он в подвале. Рокэ снимает маршальскую перевязь, сбрасывает мундир на бортик бассейна и спрыгивает в фонтан. Подставляя под струю воды голову и плечи, он прекрасно знает, как на него смотрят солдаты и офицеры – как на сумасшедшего. Так и надо, так и должно быть. Кто-то вопит: – Монсеньор! – но он не обращает внимания и вбегает в горящий дом. В приёмной первого этажа тяжело дышать от дыма, но огня здесь пока нет. Рокэ закрывает лицо мокрым платком и бежит к подвалу, надеясь, что дверь не запрета – только надеясь, потому что молиться он не привык. Дверь поддаётся легко. Он открывает её совсем чуть-чуть и протискивается боком, чтобы не впустить солнце. – Юноша, вы здесь? – Эр Рокэ! – в голосе Ричарда столько облегчения, что Алве хочется убить всех Ариго вместе с королевой и Штанцлером. Тусклого света из приоткрытой двери достаточно, чтобы заметить движение в дальнем углу большой комнаты, но в каком Дикон состоянии и почему не подходит ближе, не ясно. – Вы в порядке? – спрашивает Рокэ. – Да, только не могу выйти из круга. Сотрите его, пожалуйста. Круга, ну конечно: связывать его по-человечески бессмысленно. Рокэ начинает медленно подходить, ориентируясь на голос. – Стойте, – говорит Ричард, когда он оказывается достаточно близко, чтобы различить его сидящий силуэт. – Вот здесь. Рокэ трёт носком сапога каменный пол, повреждая колдовской символ: – Достаточно? – Да. Спасибо. Ричард встаёт с холодного сырого пола, с удовольствием потягивается, разминает ноги. Алва замечает, что дышать от дыма становится тяжелее. – Найдите меня, когда вам будет удобно, – просит он. – А сейчас уходите, дом горит, а на улице день и много народу. И Дик исчезает. Внезапно, как всегда. Может, он и кивнул в ответ на просьбу, забыв о слабости человеческого зрения, но Рокэ в тусклом свете этого не увидел. Ему тоже пора идти. В горящем особняке Ариго у него ещё есть дела.

***

Ричард находит его через два дня. Может быть, он приходил и раньше, но понял, что Алва занят и не обнаружил своего присутствия – он так уже делал. А сейчас Рокэ совершенно свободен и даже немного отдохнул. Он сидит у себя в кабинете, пьёт вино и наигрывает старый кэнналийский романс о принце и русалке – принц то ли эмоционально близорук, то ли связан обязательствами, а русалка наивна и влюблена по уши. Почувствовав присутствие Ричарда, Алва начинает петь. В том, что ему нравится, как Рокэ поёт, Дикон признался только однажды, и то шёпотом на грани слышимости, но Рокэ всё заметил и так. Слушая стихи на незнакомом южном языке, парень всегда расслабляется, как расслабляются спящие. В остальное время он до забавного сосредоточен. Сейчас Алва не видит лица Ричарда, потому что сидит к нему спиной в кресле, и даже не слышит дыхания или шороха одежды. И тем не менее его присутствие ощущается очень чётко. Очень знакомо. Допев, Рокэ отставляет гитару и, всё ещё не оборачиваясь, спрашивает: – Что привело вас в Олларию, юноша? Гор здесь нет. – Здесь есть колдун. Так я слышал. Колдун? Похоже на правду: у кого-то же хватило умения, чтобы пленить его в подвале Ариго. Но для чего ему чужая магия, когда есть своя? – А зачем вам колдун? – Рокэ поднимается с кресла и не спеша идёт через комнату к письменному столу. Ричард стоит, опершись на стол бёдрами и глядя в пол, нервно теребит кружевную манжету: – Я хотел… хотел выносить солнце. Пусть бы оно меня даже обжигало, но не убивало. Рокэ останавливается в паре шагов от него, и ноздри Ричарда чуть вздрагивают, улавливая пряный аромат кэнналийских трав. Парень резко поднимает голову. Он выше Алвы, но умудряется смотреть на него снизу вверх с таким виноватым выражением лица, что щемит сердце. И этот взгляд в неверном свете камина напоминает Рокэ их первую полноценную встречу. Он засиделся допоздна, планируя переезд армии из главного бакранского села в горы. Нужно сделать из солдат скалолазов, если он хочет взять Барсовы врата. И ещё ему интересно поймать таинственного гостя, который приходит каждую ночь и играет ему на чём-то вроде флейты. Сам он музыки не слышит, но дозорные сообщают. И при этом божатся, что мимо них никто не проходил, не проползал, не пролетал и не прошмыгивал. Но день сегодня был насыщенный, и, хотя в последнее время он спит на удивление хорошо, глаза уже слипаются. Он тушит свечи на столе, сбрасывает сапоги и укладывается на походную кровать, но стоит принять горизонтальное положение, и в углу палатки что-то тихо шуршит. Потом ещё раз. И ещё. Больше всего это похоже на осторожные шаги по земляному полу. Шаги замирают у самой кровати, ближе к ногам. Раздаётся музыка. Нежно-нежно, с мелодичными переливами и так тихо, что Рокэ понимает, почему в предыдущие ночи не проснулся. К тому же, он просто растекается по постели, его как будто прижимает чем-то мягким, мысли в голове замирают. Чудовищным усилием воли он разлепляет веки. Музыка прерывается, но гость остаётся на месте. Двигаться становится проще, голова прочищается, и Рокэ тянется к свечам на столе. – Не надо! – просит с мольбой и страхом звонкий юношеский голос. – Не изгоняйте, пожалуйста. Это больно. Я сам уйду. Не изгонять?.. А, точно. Клаус посоветовал зажечь четыре свечи для защиты, когда ночного визитёра удастся поймать. Так они и правда могли бы сработать? – Я не собираюсь вас изгонять, – говорит Рокэ. – Я хочу на вас посмотреть. Можно? – Можно, – голос в темноте остаётся напряжённым. Алва зажигает три свечи и ставит их на стол. Они освещают палатку достаточно, чтобы он мог рассмотреть стоящего в изножии кровати молодого человека, почти мальчишку. Он кажется высоким для своего возраста и шире в плечах, чем большинство его сверстников, серые глаза настороженно смотрят исподлобья, а пальцы вертят тонкую деревянную свирель. Рокэ кивает на неё: – Вы хорошо играете. – Не очень, раз вы проснулись, – морщится парень. – Я не успел уснуть, – он жмёт плечами.– Зачем вы здесь? – Хотел помочь. Вы плохо спите. И музыкой он помогает ему спать крепче? Неужели колдун? Или горный дух? Но духов обычно представляют бесплотными, а мальчик отбрасывает тень и оставляет на земле следы босых ног. – Помочь? А что взамен? Гость вскидывает голову, русые волосы падают ему на лоб: – Ничего, я… – он кусает губу. – Здесь намечается война, да? – Да. – А можно я посмотрю? Я правда не собираюсь вам вредить, мне просто очень скучно. Пожалуйста. Он смотрит на Рокэ с тоской, и ему кажется, что дело вовсе не в скуке. Возможно, в чём-то похожем, но парень не сумел или не захотел подобрать более подходящее слово. – Можно. В конце концов, он в очередной раз прошёл мимо дозорных, это должно получиться занятно. – И какие условия предложил вам олларианский колдун? Ричард переводит взгляд на свои руки, продолжая теребить рукав: – Он попросил мою магию, всю без остатка. Я не смог бы даже вернуться домой, не то что заклинать камни. Он сказал, что на солнце моя кожа будет сгорать, это будет больно, но в камень я не превращусь, а моя магия очень поможет старому больному человеку. Ему самому то есть. Рокэ вздыхает. Он прекрасно знает, что Ричард не очень любит Надор, но он также знает, что Ричард жить не может без магии. В Сагранне он любил пугать Миля своим появлением из ниоткуда и хождением сквозь стены. Он радостно бежал рядом с могучими козлами в Барсовом ущелье, показывая отряду безопасную дорогу в скалах посреди ночи. Он с лёгкостью и энтузиазмом раскидывал гигантские обломки Барсовых врат, чтобы дать проход пушкам. Он светился от гордости, когда музыкой двигал камни плотины на Барсовых очах. И он мог бы отдать всё это Августу Штанцлеру? В обмен на солнечный свет, слишком яркий для глаз и сжигающий кожу? – Вы были бы последним дураком, юноша, если бы согласились на это. У Ричарда вспыхивают щёки и даже уши, он стискивает пальцами крышку стола, но глаз не поднимает: – Я согласился. Он дал мне какое-то снадобье, я потерял сознание, а очнулся уже в кругу. Снадобье? Святую воду, скорее всего. Рокэ осторожно, стараясь не обжечь кольцами, берёт Дика за руки и поглаживает костяшки: во-первых, желая успокоить, во-вторых, чтобы это чудо не сломало стол. Назови его кто дураком в другое время, да ещё за какую-то инициативу, он бы точно вспылил, а сейчас только устыдился. Почему? – Неужели вам так сильно надоела темнота? – Нет, – отвечает Ричард совсем потерянно. – Мне даже при свечах не очень комфортно. Но вам ведь не удобно, что я прихожу только по ночам, а я не могу не приходить. Я хочу быть с вами. Как угодно, как захотите. Другом, слугой, защитником, хоть домашним животным: никто не догадается, что у вас во дворе лает не обычная собака. Рокэ отпускает его руки и касается подбородка, прося поднять голову. Дикон слушается. Его глаза чуть блестят в свете камина. – Будем честны, юноша, – серьёзно говорит Алва. – Вы хотите вполне конкретных отношений со мной. И вряд ли в виде собаки. – Это не важно, – шепчет Ричард. – Это невозможно. Миль застаёт его за изучением схемы Барсового ущелья. Схему составил Ричард, и она получилась восхитительно подробной, правда, не очень понятной. В особенно трудных местах обозначения наползают друг на друга и путаются, их приходится разъяснять – на такой случай Ричард лежит под столом в виде большого чёрного пса. Он мог бы превратиться в козла или кота, но попытался замаскиваться под Лово. Правда, Лово меньше и не такой устрашающе спокойный. Миль подтаскивает к столу второй стул, усаживается, походя треплет пса за ушами и тоже заглядывает в схему: – Используешь нашего нечистого друга как разведчика? – Он сам предложил. И получилось, по-моему, очень хорошо. – Ещё бы. Люди в таких местах просто не ходят. А кто ходит – не выживает. – А мы пройдём и выживем, – пожимает плечами Рокэ. – Не сомневаюсь, – Миль хлопает ладонью по столу. – Но позволь дать тебе совет на его счёт, чтобы Курт не волновался за твою безопасность. – А что же Курт сам ко мне с этим не придёт? – Боится. И говорит, что тебе бы тоже не помешало. И ещё он говорит, что обязательно нужно вызнать имя духа, чтобы им управлять. Рокэ поднимает глаза от схемы: – Генерал Вейзель знает, кто он? – Похож на северного горного духа, но на какого именно, Курт не уверен. Он сказал, что они все подчиняются собственному имени или какому-то ценному для них предмету. Если верить легендам, конечно. Алва понимает, что их беспокоит. Он знает имя Ричарда, но оно может быть не настоящим, а без настоящего имени и настоящей фамилии нет никакой гарантии, что он не попытается убить Рокэ или кого-то ещё. Но управлять им значит вязнуть в колдовстве, а Алве в условиях близкого Излома только этого и не хватает. Вещие сны, слухи о выходцах, теперь ещё горный дух… С другой стороны, Ричард его полного имени тоже не знает. Он сам-то в нём не уверен. – Эта легенда сейчас лежит под столом, не пинайся, – хитро прищуривается Рокэ. Миль аж подскакивает: – Ой! Он не то чтобы боится Ричарда, но разумно предпочитает его не злить. Он отодвигается вместе со стулом, наклоняется, протягивая руку, и шутливо подобострастно спрашивает: – Вы позволите, сударь? Ричард миролюбиво поворачивает голову в его сторону, и Эмиль снова гладит его за ушами, на этот раз более обстоятельно. Потом отчитывается о новостях за день, желает всем спокойной ночи и выходит. Едва полог палатки опускается, Рокэ откладывает схему: – Вы правда с севера? Ричард уже сидит на стуле, который освободил Миль, в своём обычном виде. – Правда. Но горы есть горы, какая разница? – Вам виднее. Вы рисуете их с большой любовью. – Сагранна мне правда нравится. Надор я бы нарисовал по-другому. – Надор? – Рокэ поднимает брови. Ричард подцепляет со стоящей на столе тарелки кусочек вяленого мяса и закидывает его в рот: – Мой дом. Огромный подземный замок на севере. Большую часть года там темно и лежит снег. Рядом есть людские поселения, но Надор им никогда не найти, а мы иногда выходим на охоту. – В Надоре живёт весь ваш народ? – Нет. Нас в принципе немного, а в Надоре постоянно живёт только моя семья да слуги. Остальные приходят, уходят. Рокэ пересаживается на походную кровать и начинает разуваться: – А семья у вас большая? – Я, три сестры, матушка. Отец умер шесть лет назад, и теперь Надор мой. Со всеми его залами и сокровищами. Ричард говорит о смерти отца без горечи, даже не запинается. И о сёстрах не распространяется, хотя в целом беседа его, похоже, не напрягает. – Вы не очень близки? – предполагает Рокэ. – Смотря с кем. С Айрис мы дружим, она младше меня на год. Дейдри и Эдит ещё совсем маленькие, а матушка… Она обычный… – он осекается, понимая, что чуть не проговорился. – Обычный представитель моего народа, ей нет дела до других. Это мы с Айрис странные, иногда даже сокровищами делимся по мелочи, – он чуть улыбается: – Матушка, когда узнала, гоняла нас розгами по всему замку. Рокэ ложится на бок, и Ричард с хозяйским видом мостится рядом в таком же положении. – А вам очень нужно знать, кто я? Нужно ли? Нет. Но интересно. Иногда, вот за такими разговорами, он гадает, кого же мог подбросить ему Леворукий, перебирает в голове варианты, признаки. Многие духи, о которых рассказывают сказки, не выносят солнца и владеют магией. Ричард помимо этого связан с горами и камнями в целом, отличается от людей физической силой, может превращаться в вполне конкретных животных и, похоже, хранит какой-то клад в своём Надоре. И он явно живой, мертвецы не дышат. Рокэ было бы интересно узнать, кто он, из чистого любопытства, но нужно ли? – Нет, не очень, – Алва расслабленно гладит его по плечу свободной рукой, чувствуя холод кожи сквозь тонкую рубашку. – И подчинять мне вас ни к чему, пока мы хорошо договариваемся. Захотите уйти – я не стану вас держать. – В Надоре скучно, – вздыхает Ричард. – А здесь здорово, с вами да с барсами. И горы здесь отзывчивее. Я вам как-нибудь покажу. – Это не возможно, – настаивает Ричард. – После вашей помолвки тем более. Он тянется, чтобы снова взять Рокэ за руку, но почему-то передумывает. – Какой помолвки? – С Катариной Ариго. Она приходила три раза и всегда говорила о вас. – Не знаю, юноша, что она говорила конкретно, но мы не помолвлены. Она замужем. Не за мной. – Но вы всё равно с ней вместе. Как с той бакранкой. Это она ему сказала или он подглядывал? Скорее первое, Рокэ не был у королевы с самого отъезда в Сагранну, а вот распускать слухи Катарина мастер. – Бакранка мне нравилась больше, – фыркает Рокэ. – С Её Величеством меня связывает только политика. Ричард озадаченно хмурится: – Почему? Она же богаче. – В любви и постели есть вещи важнее. За следующее мгновение на лице Ричарда отражаются по очереди самые разные чувства: от радости до замешательства, потом до сомнения. Рокэ всегда увлекало наблюдать за его эмоциями, особенно при том, что такие, как он, по его словам и по словам Вейзеля, вообще-то знают только ярость. В итоге Ричард сникает, видимо, до чего-то додумавшись: – Ну и что мне делать? – С чем, юноша? – С вами. – А что собирались? Ричард пожимает плечами: – У моего народа это просто. Нужно показать, что ты богаче других. Намного сложнее найти того, кому это показывать. Он расстроенно вздыхает и поджимает губы, но Рокэ не успевает сказать ничего в утешение, потому что Ричард продолжает: – И всё-таки я вам кое-что принёс, – он кивает на стол справа от себя. – Посмотрите, пожалуйста. Алва абсолютно уверен, что в начале разговора там ничего не было, однако сейчас среди писем и документов лежит довольно большой свёрток. Он откидывает край ткани. Ричард и раньше приносил ему подарки – теперь понятно зачем, – но это всегда было что-нибудь маленькое, удобное для военного лагеря. Перстень, кубок, чернильница. Однажды об этих подарках узнал Клаус. Он обозвал Ричарда пакостью и схлопотал проклятье на бессонницу, пока вспыльчивый юноша не успокоился. Успокаивали его, разумеется, Рокэ и Миль. И вот теперь он принёс кинжал с чернёной рукоятью и россыпью мелких бриллиантов на навершии. Ножны украшены серебром и сапфирами. Ричард явно старался учесть вкусы Алвы и его положение в обществе: такое оружие точно вызовет зависть придворных ызаргов, хотя для боя оно слишком искусно украшено и слишком дурно сбалансировано. Рокэ достаёт кинжал из ножен осторожно, проявляя почтение к изделию доолларианской эпохи. Узоры на узком лезвии своим изяществом напоминают круги на воде. Сейчас таких не делают. – Нравится? – Ричард пытается улыбнуться, наблюдая за реакцией, но получается только нервно дёрнуть уголками губ. – Он не боевой, конечно, боевое оружие надо выбирать по руке, а вам в Надоре пока появляться опасно. Рокэ предпочитает не зацикливаться на этом «пока» и ласково ерошит ему волосы: – Нравится, юноша. Спасибо. У людей тоже есть традиция дарить подарки, но по-хорошему это знак внимания, а не причина для отношений. – А в чём причина? – Вы мне скажите. Почему-то же вы стали приходить ко мне. Ричард снова начинает перебирать манжеты своей рубашки: – Я тогда решил, что схожу с ума. Не влюбляемся мы, не может никто быть лучше драгоценностей. Но вы лучше. Вы такой же яркий, такой же красивый, даже красивее, а ещё вы живой, и с вами тепло. Но тепло мне стало потом, когда вы разрешили остаться, и то как-то не в теле, а… не знаю, как-то по-другому. В первую ночь мне просто захотелось посмотреть на вас ещё раз, я даже не понял почему. Досмотрелся. Я… Я могу отдать вам всё, что имею, весь Надор с его сокровищами, которые накопил мой отец, которые накопил я сам, я отдам вам их и буду приносить ещё, для меня это будет честью, – Ричард замечает, что Рокэ хочет его прервать, и с готовностью перестраивается, в голосе отчётливо звучит мольба: – Или я могу колдовать для вас. Я буду счастлив хранить вашу красоту и ум так долго, как вы пожелаете, или убивать по одному вашему слову, или защищать кого-то, если вам самому защиты не хочется, или… – он закашливается от нехватки воздуха, судорожно вдыхает и переходит на проникновенный шёпот: – Это нормально, мой народ так используют. Чаще всего против воли, конечно, круг для этого и нужен, но иногда мы предлагаем сделки. Я не посмею взять с вас много, мне много не надо… Дикон нервно сглатывает, а потом решительно поднимает взгляд на Рокэ и горячо хватает его ладони. Серебро обжигает холодную кожу, парень шипит от боли, но руки не отдёргивает, только перемещает хватку на запястья. – Я отдам вам всё, сделаю всё, что прикажете, буду кем угодно, а взамен прошу того же, о чём просил в Сагранне. Позвольте мне остаться. Если я не нужен вам, как… как та бакранка, то ничего страшного, я вам больше никогда про это не напомню, я же не знаю, как этого добиваются, только, пожалуйста, не сердитесь, что я поцеловал вас тогда, я не собирался, честно, мне никогда раньше такого не хотелось, а тут вдруг дёрнуло. Я же знаю, что я… И кожа у меня грубая, и вспыльчивый я, и силу могу не рассчитать, и человеческих обычаев не знаю, и приходить могу только ночью... Чтобы прервать этот невероятный поток слов, Рокэ высвобождает руки и ласково гладит Ричарда по щеке: – Дикон. Тот замолкает на полуслове. Они расстаются по дороге во Фрамбуа. Ричард может уходить далеко от гор, но не надолго, и сейчас ему пора возвращаться, желательно в Надор. В следующий раз он находит Рокэ уже после Зимнего Излома, в Кэналлоа. Рокэ как раз начинает волноваться и – стыдно признать – скучает. И вот теперь они сидят в его фамильном замке, в спальне, и пьют вино – пока только первую бутылку, но впереди ещё целая ночь. – Это не настоящая кровь, – хмурится Ричард, облизывая губы. Рокэ усмехается: – Странно, что вы заметили это только на втором бокале. В том, что Дик знает, какова на вкус человеческая кровь, он не сомневается: видел, с какой лёгкостью парень убивал бириссцев и как откусывал от ещё тёплых трупов целые куски. Он был в крови с головы до ног и при этом выглядел жутко довольным – дорвался наконец до сырого мяса, наелся. Генерал Вейзель тоже кое-что видел и потом несколько дней заикался, пока не исповедался Бонифацию. Его Преосвященство, кстати, рассказ не впечатлил. – Я надеялся, что хоть капля есть. – Только попробуйте сказать, что вам не понравилось. Ричард внимательно прислушивается к себе и только после этого медленно кивает: – Понравилось. Я даже чуть-чуть согрелся. – Погодите, мы только начали, – улыбается Алва. Ричард как-то обмолвился, что его народ постоянно мёрзнет и убивает людей, чтобы согреться их кровью и плотью. Рокэ тогда пообещал показать другой способ согреться, но спаивать молодёжь касерой казалось безвкусицей, а хорошего вина под рукой не нашлось. Теперь вот пришла пора исполнять обещание. Ричард пьянеет быстро. Может, с непривычки, а может, просто из-за особенностей организма. Сначала он с интересом наблюдает, как Рокэ переливает вино из бутылки в кувшин, из кувшина – в бокалы, но к концу второй бутылки парень укладывается на ковёр и закрывает лицо локтем – свет свечей раздражает глаза. – Эр Рокэ, – зовёт он. – М? – А чем от вас пахло в первую ночь у бакранов? – Когда? – Ну, ваш отряд спал на улице, а вы в хижине, но потом вышли и легли на крыше. Рокэ смеётся: – А с кем я был в хижине, вы не видели? – Нет. Когда вы заходили, было ещё светло. – С женщиной, юноша, с женщиной. С молодой и довольно симпатичной бакранской вдовой. Она попросила меня об одолжении. Мгновение в комнате стоит тишина: Рокэ пьёт, а Ричард молчит. Наконец он недовольно признаётся: – Я не понимаю. Рокэ закашливается. Это он от вина туго соображает или правда чист душой и телом? Есть ли вообще у таких, как он, душа? Нет, наверное. А у людей? Тоже, пожалуй. – Это ещё один способ согреться без кровопролития. Для этого нужны мужчина и женщина, которые нравятся друг другу. В идеальной ситуации, конечно. Иногда участников бывает больше двух, или они друг другу не нравятся, или они одного пола… – Рокэ понимает, что так просто этого не объяснить, надо показывать, причём не один раз, и замолкает. Он в общем-то не против показать. Потом, когда они оба будут трезвыми, а сейчас было бы хорошо сменить тему. – А что вы делали в ту ночь в деревне? Охотились на местных? Ричард утвердительно мычит: – Угу. Но подвернулись вы, и я не смог. – А как я пах? – Я не знаю. Но мне очень захотелось прийти к вам снова. Уходит Ричард ещё до того, как начинает светать: на всякий случай, чтобы не проверять, раньше ли приходит рассвет в Кэналлоа, чем в Сагранну. А как только солнце снова скрывается, возвращается. На этот раз Рокэ сидит на диване в гостиной и читает письмо из Олларии. Ричард подкрадывается к нему сзади, стягивает с головы косынку, удерживающую длинные волосы, и принимается лёгкими движениями перебирать пряди. Это приятно. Раньше он так не делал. Рокэ позволяет себе откинуть голову и прикрыть глаза, а потому упускает момент, когда Ричард оказывается с ним лицом к лицу – ему даже не нужно обходить диван, он может просто переместиться. Но гладить себя по лбу и щекам Рокэ тоже разрешает. Дикон очень тактильный и часто ищет тёплых прикосновений, правда, в основном к рукам и очень осторожно, чтобы не обжечься о серебряные кольца. В жаркой Сагранне контакт с его кожей был для Алвы настоящим спасением. В конце концов Ричарду надоедает ходить вокруг да около, или, может быть, он наконец решается. Он касается губ Рокэ губами. Очень легко. С такой же нежностью, какая иногда звучала в плаче его свирели. Ладони он перемещает с лица Рокэ на шею, и тот чуть дёргается от внезапного холода, но Ричард понимает это по-своему, и тут же исчезает. Не отстраняется и не отходит. Исчезает. И больше не появляется. Дикон смотрит на него растерянно, забыв закрыть рот после этой тирады, ясные серые глаза кажутся огромными. Рокэ чуть касается большим пальцем его нижней губы, не разрывая зрительного контакта: – Можно? Ричард кивает и закрывает глаза. Рокэ целует его. Сначала легко, почти невесомо – так, как целовал он сам полтора месяца назад. Потом он притягивает Ричарда ближе, обнимая его одной рукой за шею, прижимаясь теснее всем телом. Ричард судорожно вздыхает. Он вцепляется в рубашку Рокэ на груди так, что ткань трещит. Тёплая кожа, холодная кожа, контраст потрясающий, и пальцы Ричарда мечутся по телу Алвы, стискивают то плечи, то руки, усиливая ощущения. Он действительно не очень хорошо контролирует свою силу, останутся синяки, но они разберутся с этим потом. Главное, что он не сбежал. Главное, что он больше не предлагает глупостей. Рокэ отстраняется, когда в лёгких заканчивается воздух. Непослушные волосы Дика растрепались ещё сильнее, отдельные пряди лежат на лбу, на щеках выступил румянец. А серые глаза сияют. – Тепло? – улыбается Рокэ. Ричард кивает, не отводя взгляда от его губ: – Теплее, чем от вина. – То ли ещё будет, – Рокэ хитро облизывается. – А если бы я тогда не ушёл… –…было бы так же, – он целует Дика за ухом: – И кожа у тебя не грубая, – касается губами ключицы в съехавшем вырезе рубашки: – Ночь прекрасное время, я всегда тебе рад, – берёт его за руку и целует каждую костяшку: – А человеческие обычаи… я тебе… покажу… хороший мой. Ричард льнёт у нему, как ласковый котёнок, и только что не мурлычет. Его кожа теплеет, дыхание сбивается окончательно, а ноги, видимо, не держат, поэтому он опирается на стол свободной рукой. Рокэ отпускает его, делает шаг назад и любуется бесконечно долго. Потом с загадочной улыбкой начинает стягивать со своих пальцев кольца. Дик наблюдает за этим рассеянно, его взгляд заметно плывёт, но в последний момент он вдруг оживает: – Эр Рокэ, подождите! Я потом забуду. Он наклоняет голову, снимает с шеи толстую цепочку и протягивает её Алве. Рокэ ловит на ладонь массивный перстень. Карас и железо. Вепрь на чёрном фоне. – Генерал Вейзель был прав про имя и про ценный предмет, – поясняет парень. – Меня зовут Ричард Окделл. Распоряжайтесь этим, как хотите. Так значит, он говорил серьёзно и настаивает. Что ж. Рокэ надевает цепочку с перстнем себе на шею и протягивает Дику руку: – Рокэ Алва. Предполагалось, что Ричард её пожмёт, но вместо этого он встаёт на одно колено и прижимается к коже губами, начиная плести колдовскую связь. – Вы ведь не прыгать отсюда собрались? Ричард оборачивается к нему, прикрывая ладонью глаза от света факела: – Нет, с чего вы взяли? Ни с чего, просто пошутил. – Вы стоите на самом краю ущелья. – Скалы меня не убьют, – парень беззаботно ведёт плечом, как будто бояться и впрямь нечего. – Послушайте. Он подносит к губам свирель. Сначала Рокэ не понимает, чем эта мелодия отличается от многих других, что он слышал от Ричарда, и почему её нельзя было сыграть в палатке. Но потом свирели отвечают горы. Эхо многократно усиливает звук и придаёт ему новые оттенки, он становится ниже, гуще и больше не походит на плач. Глубокие голоса гор доносятся со всех сторон разом, они вступают по очереди, рассказывают какую-то очень древнюю историю, древнее всего рода людского. Земля гудит, в пропасть сыплются мелкие камешки. А Ричард по-прежнему стоит в шаге от чёрной бездны, и поднявшийся ветер треплет его широкую рубашку, как парус. Ночи в Сагранне холодные, а он всегда в рубашке, в лёгких штанах и босиком. Он выглядит совсем маленьким по сравнению с горами-исполинами, но Рокэ почему-то приходит в голову, что при желании Ричард может и вырасти, может поднять целую скалу одной рукой. Конечно, скалы его не убьют, они не посмеют. Мечущееся пламя факела плохо разгоняет ночную тьму, и кожа Ричарда кажется камнем – такая же серая, такая же грубая, даже поросшая мхом. А горы всё поют и поют на языке, которого Рокэ не знает… Когда они замолкают, тишина оглушает, он даже пошатывается и упал бы, не подхвати его Ричард под локоть: – Я напугал вас? Его голос звучит ниже обычного, очень похоже на голос скал. Рокэ мотает головой: – Нет. Было очень красиво. Они встают рядом. Ветер утих, факел горит ровно, и Ричард в его свете снова выглядит самим собой: мальчишкой-подростком с растрёпанными русыми волосами и деревянной свирелью в руках. – Вы не хотите… – он прокашливается, и его голосу возвращается юношеская звонкость. – Вы не хотите задать мне вопрос? – Лучше, если вы расскажете сами. Я не силён в северном фольклоре. – Горный тролль. Повелитель Скал.