История одного пробуждения

Когда отцу было тридцать шесть лет — он повесился. Да, вот так просто, взял и покончил с собой, не смотря на то, что ему предстояло воспитать двоих детей. Бабушка говорила, что он сделал это, потому что залез в долги и уже почти три года не мог забыть маму. Когда ее не стало, папа говорил, что когда все встанет на свои места, мы накопим денег и уедем в город, но увы этого не произошло и я вместе с ним и маленьким ребенком кое-как выживал в этой глуши. В тот день я гулял с моей соседкой по парте Ритой, которую так упорно упрашивал пройтись со мной хотя бы пару минут, но когда я пришел домой все веселье закончилось. Зайдя на кухню, гора спелых и красных, как кровь яблок повалилась из моих рук на пол. Шея отца была сильно утянута веревкой, которой он порой перевязывал стопки старых книг, а табуретка валялась под ним. Что было дальше я постарался забыть, все те моменты были как сон, с белой пеленой перед глазами. Помню лишь похороны и то смутно. Именно тогда мое детство резко оборвалось. Мне стало все равно на одноклассницу, что нравилась мне с первого класса, на мой любимый вишневый сад, где я так часто лежал на траве под палящими лучами солнца и читал стихи Есенина. Весь мир резко стал серым, неинтересным, запах цветов и свежего ветра стал не таким, как раньше, наш маленький голубой дом выцвел. Это было последнее лето детства, беззаботного и легкого. Я старался поймать его, бежал за ним, но не успел. После смерти отца нас с сестрой надо было либо вручить родственникам, либо сдать в детский дом. Сашу забрала бабушка по маминой линии, потому что безумно любила ее, а меня передали папиной сестре. Вернее она сама захотела взять меня, ведь говорила, что видит во мне талант, потенциал или что — то такое. Так меня и моего единственного родного человека разлучили и на сколько долго я не знал. Четвертого сентября я уже был в пути в Санкт-Петербург. Ехали мы на стареньком поезде, который постоянно поскрипывал на поворотах, а его колеса издавали ритмичный, приятный стук. Я смирно сидел на сиденье и наблюдал за пейзажем. Хоть менялся он и достаточно быстро, я успевал что — то да усматривать, а особенно во время остановок. Не смотря на то, что на дворе и было только начало осени, листья уже успели пожелтеть, осень наступила слишком рано, как и моя взрослая жизнь. А может это играло мое воображение. Иногда казалось, что с приближением к Питеру природа мрачнела. Может это от того, что там постоянные дожди и в воздухе витают грустные мысли людей? Может, люди там просто на столько несчастны и печальны.? Кстати, ехал я с работником соц защиты Татьяной Аркадьевной. Это была женщина лет под пятьдесят с очень странным макияжем. Её губы были накрашены темно-красной помадой, а глаза голубыми тенями с небольшими стрелками. Выглядело это странно и на нее косились наши соседи по койкам — женщина, с морщинками на лбу, которая постоянно ворчала и что — то бубнила и крайне добрый мужичок, который на все упреки жены отвечал шутками, за что получал подзатыльники. Ворчунья была одета в ярко — рыжую летнюю блузку и беленькую, достаточно длинную юбку, а мужчина в свою очередь был в серой рубашонке, которую, видимо, носит достаточно долго и черные брюки, из — под которых выглядывали угольно-черные ботинки с серыми шнурками. Пока за окном менялись картинки, я размышлял о всем том, что происходит вокруг меня и в первую очередь внутри. Различные чувства переполняли мою повзрослевшую детскую душу. Внутри было тошно от того, что я остаюсь совсем один. Меня разлучили с сестрой, а отец вовсе предал и бросил нас, сбежав от проблем в тугой петле. Это съедало меня изнутри и убивало все больше и больше. Единственное на что я надеялся, это то, что может быть в городе моей мечты что-то да изменится и начнется та самая новая жизнь, о которой говорил папа. Спустя какое — то время стук колес начал убаюкивать меня, и я не заметил, как заснул. Снился мне эпизод моей жизни, когда мама с ужасными синяками под глазами плакала и звала мое имя, а я не мог ничего сделать. Наверное, это был самый ужасный сон, потому что когда я проснулся, на моих румяных щечках были слезинки. Разбудила меня Татьяна Аркадьевна, толкая в бок и говоря уродливым голосом: — Вставай уже! Через полчаса приедем! Её голос безумно раздражал, он был слишком басистым даже для нее. Через полчаса мы действительно приехали. Взяв мой багаж, состоящий из темной сумки и синего рюкзачка, мы направились к дому моей тёти. Ехали мы около двадцати минут на стареньком такси. Все это время я видел прекрасные дома, освещаемые фонарями, различные переулки, каналы. Но и у всего этого была своя темная сторона. Не все дома были такими ухоженными, где — то ходили попрошайки, но в каждом городе не без этого. Выйдя из машины, я увидел перед собой серо — жёлтый безумно красивый дом, на котором красовалась табличка «Проспект Чернышевского, 9». На первом этаже здания разместились различные кафе, магазины, гостиницы. Да вообще много чего, оставалось лишь наблюдать и записывать, а в моем случае рисовать. Во дворе, возле парадной, нас встретила папина сестра Анна — девушка необычайной красоты. Её соломенного цвета волосы развивал еле заметный ветер, на лице не было макияжа, но ей он и не нужен был, ведь она была прекрасна. Даже я, своим детским взором замечал это. Хотя, по правде говоря, я мыслил старше своих сверстников, да и к тому же будучи «художником» тебе приходится видеть прекрасное и замечать детали. Анна поздоровалась с моей провожающей и крепко прижала меня к груди, да так, что мои кости хрустнули. Небесно-голубые глаза были рады меня видеть и это было заметно. Чуть позже она проводила Татьяну Аркадьевну, а меня провела в теперь уже мою комнату. — Располагайся, а я пока заварю нам с тобой чай. — улыбаясь сказала Анна и удалилась на кухню. В левом углу комнаты стояла железная кровать, рядом с которым находилась прикроватная тумбочка с настольной лампой. Правее, перед окном стоял простенький письменный стол со стулом и полка с всевозможными книгами. На полу был белый мягкий ковер, а стены обклеены светло-голубыми с оттенком бирюзового обои. А в углу подле стола мольберт. Тогда мое сердце ахнуло впервые за эти отвратительные дни. Я вспомнил, как писал портрет Ритки в поле около речки в деревне, пейзаж перед домом и нашего рыжего пса Рекса. И маму. Ее нежную ладонь поверх моей с зажатой внутри кистью. А перед нами пожелтевший холст с изображением папы, Саши и бабушки. Я обомлел от этого возвращения в далекое прошлое, хлынули слезы. Но меня прервала Анна: — Тебе сколько сахара?