Смятый цветок, изломанный меч

      Ван Веймин скучающе прикрыл глаза — природа вокруг, что ранее дарила покой и наслажденье, последние пятьдесят лет совсем не вдохновляла. Сезон сменялся сезоном, зелёные молодые листы, на его глазах только пробившиеся через почки, вновь безжизненной сухой крошкой падали на землю, давая почву для обновления дереву вновь, а он был всё тем же безмолвным свидетелем, что стоял на обочине жизни, но старательно делал вид, что попал в её эпицентр.       Вероятно, лет десять назад, когда он проводил в последний путь супругу, увядшую на его глазах, он бы был куда более изобретателен в своём убийстве. По крайней мере, Веймин знал не менее пятнадцати способов обойти холёное бессмертие, но его останавливало нежелание втягивать в этот интимный процесс посторонних и невыполненный долг. Но порой, когда он оставался один, Веймин представлял, как его тело охватывал демонический огонь, жадный и беспощадный, как связки трещат под натиском его надрывных криков, как огонь, очищающий и благословляющий, приносит боль, уносит разум, затопляет собой всё-всё-всё, а после… — Где ты был?!       Веймин недовольно открыл глаза, натыкаясь взглядом на нервно притоптывающего ногой Сяолуна. Его кудри стояли дыбом более обыкновенного, — как странно было его видеть с короткими волосами — а искусанная губа и синяки под глазами говорили больше, чем ему хотелось бы произнести вслух. — Были дела, — устало выдохнул Веймин, смотря на янтарные обеспокоенные глаза. Такие же, как и у него. — Чего встал в позу? Я же оставлял записку. — По-твоему это должно было меня успокоить! — завопил он, всё больше напоминая мать. — «Отправляюсь в верхний мир, приготовьте пирог, вернусь богом»?! — А как же «Не творите глупостей, люблю, целую»? — бархатно рассмеялся Веймин, тут же неловко замолкая под чужим укоряющим взглядом. — Отец… — пробормотал Сяолун, и Веймин с улыбкой похлопал возле себя. Сын послушно опустился рядом. — Переживал, паршивец, — довольно отметил Веймин, расплываясь в блаженной улыбке. — Надеюсь, с сестрой тревогами не делился? — Этой дуре хоть бы хны, — буркнули ему, демонстративно дёрнув плечом на его поглаживания. — Носится по дому да наряды примеряет, мол, как здорово, папенька переезд в небесную столицу организовал! — Это на неё похоже, — похмыкал Веймин. — Уже планировала, как будет принимать самого Цзюнь У, и репетировала поклоны? — Точно, — смешливо фыркнул сын, тут же в лице меняясь. — Отец… Это значит, у тебя всё… — Получилось, всё получилось… — проворчал Веймин, демонстративно сползая по стволу. — Столько веков от этого бежал, но судьба неумолимо вернула к началу… Теперь я вновь буду собирать заслуги, гоняться за нечистью, видеть опротивившие божественные рожи и не иметь права вдарить по ним кулаком… — Отец, какое тебе до них дело? — нахмурил брови Сяолун, неловко пододвигаясь ближе. — Разве могут они свысока смотреть на тебя, того, кто своей силой может перевернуть небеса? — Ты удивишься, — кисло ответили ему, кривясь. — Да и ты меня излишне обожествляешь. Я давно не брал меча, должно быть, за то время, что я плюшки ел, появились куда более достойные боги… Да и демон с ними, пододвинутся. Отчего мы сидим тут? Зови Лию, пускай накрывает стол. Важные вести надобно сообщать при всей семье… К-хм, и перед началом ужина, сын, скажи, какие блюда готовила Лия лично. Как жаль, что своим талантом в готовке она пошла точно в меня…

***

      Весь обед, который проходил в тишине по инициативе Веймина, дети выжидательно смотрели на отца. Лия, затянутая в новое ханьфу, красивая и лёгкая, словно птичка, не могла усидеть на месте и едва не подпрыгивала, ожидая, что на неё обратят взгляд. Во взгляде Сяолуна было больше беспокойства, чем радостного возбуждения, и Веймин его с ним устало разделял. — Как вы могли понять, мой статус изменился, — обмакнув рот салфеткой, спокойно начал он. Дети задержали дыхание. — Теперь я небожитель с Верхних небес. Без дворца, последователей и уважения… Не стоит строить иллюзий. — Отец, но как же… — возбуждённо начала Лия. — Вопросы потом, — строго сверкнул глазами он, и Лия недовольно поджала губы. — Поскольку на всём свете у меня едва ли наберётся последователей сто… да даже десять, помощники со Средних небес мне не полагаются. Впрочем, госпожа Линвэнь, известная вам как бог литературы, любезно сделала исключение по старой памяти, помогла присвоить вам статус младших помощников Средних небес и прикрепила к моему дворцу, что существует пока лишь только на бумаге… Да-да, Лия, говори. — Мы получим бессмертие? — возбужденно засверкала глазами она. — Его вы должны заслужить сами, — покачал головой Веймин. — Я дал вам трамплин. Попасть в Верхние небеса со Средних гораздо легче, чем сделать то же, ведя жизнь на земле. Со своей стороны, я брошу все силы на то, чтобы вы получили по своему дворцу. — Отец… — выдохнул Сяолун, в то время как Лия захлопала в ладоши и завизжала. — Также должен напомнить про правила поведения, — флегматично проследив за восторженно жмурящейся дочерью, прогундел Веймин. — Будьте сдержанней, друзей у вас пока там нет. Тень моей репутации неизбежно падёт на вас, и вы должны быть готовы. — Нас будут чествовать и носить на руках? — захихикала дочь, в то время как Сяолун встревоженно нахмурился. — Нам стоит что-то узнать о твоём прошлом, отец? — Проницательный чертёнок, — хмыкнули ему, тут же меняясь в лице и устало вздыхая. Дети озадаченно переглянулись. — Мне не хотелось рассказывать вам, но вы уже взрослые, да и время давно пришло…       Он прикрыл глаза, и перед ними пронеслись красные флаги, позолоченные знамёна, что позже обращались пеплом и дымом уходили в небеса. А пока… — Было время, когда меня звали иначе…       А пока руки были нежны и не знали тяжёлой работы, пока полуулыбка легко задерживалась на губах, пока отец и мать были живы, и их лица в памяти не стёрло время, и всё было так светло и ярко тогда. — …когда мне было столько же, сколько и вам…       Тогда легко и свежо дышалось, тогда совсем не думалось о завтрашнем дне. Тогда весь мир был открыт и ясен, пусть и иллюзорен, и невесом он был. — …а моя жизнь была совсем иной…       Был он окрашен шёлком и золотом, искренними-лживыми улыбками и взглядами, что милосердно опускались при нём. — …и звали меня…       При нём возводились дворцы с его лицом, при нём задерживали дыхание и смотрели, не отрывая взгляда. И было так легко поверить в этот сладкий обман, прячущий за ширмой нищету, голод и грязь улиц. Но пока он стоял на пьедестале. Пока рука отца лежала на его плече. Пока безликая толпа произносила его имя, отчаянным криком или едва слышным шёпотом на губах. — …Се Лянь.