Молчание

Мир продолжает жить, продолжает наворачивать круги вокруг своей оси, а Мегуми повторяет движение. И круг его замыкается в запихнуть-в-себя-еды-помыться-запихнуть-в-себя-еды-пойти-под-душ. Видимо, Мегуми — ебаный Колумб, и случайно открыл десятый круг ада. Перепутал его с теперешним укладом жизни. Мир не стоит на месте и никакого Фушигуро не ждёт, а Мегуми за миром не поспевает. Мегуми втыкается взглядом в стену и молчит. И молчит. Молчит. Молчит. Молчание съедает радужку, режет брови в страшной гримасе, сжирает внутренности и обгладывает косточки, и Мегуми пытается пустоту внутри заполнить кучей случайной, найденой в холодильнике пищей, что невпопад закидывает в глотку, совсем не чувствуя вкуса. Кажется, должно стать легче. Только вот легче не становится. Мегуми тащится в душ ещё раз, и это снова не помогает. И снова. И ещё раз. Хах. Блядь. Казалось бы, смой с себя след чужих прикосновений — будет проще. Оказывается, клеймо не смывается. Оно въедается под кожу химическими ожогами и расщепляет кости. Должно быть, невъебически больно, если бы не было в большей степени противно.

Про-ти-вно

Звучит приторно и горько. Паршиво и до гротеска смешно. Оказывается, следы так глубоко въелись, — под корку залезли, — что нужен скальп. Желательно, содрать всю, и даже нетронутую, кожу следом, — думает Фушигуро. Едва ли незаклейменной будет больше. Клеймили руками — а загрязнена душа. Мегуми пытается в реальность, старается мир догнать; он включается в диалог — получается паршиво и бессвязно. Легче молчать. Лучше молчать.

Про-ти-вно

Мир продолжает своё движение по орбите, а у Мегуми движение вдруг стопорится, и продолжить он его почему-то не может. Нужно делать рутинные задания, нужно дальше как-то существовать, потому что жизнь, блядь, продолжается и не собирается никакого Фушигуро Мегуми ждать, только вот не получается. Только вот Мегуми не знает: а как дальше-то? Когда все тело расщепляется и по маленьким кусочкам откалывается, когда ожоги горят на коже клеймом — как, блядь, можно дальше? Это не то, чем можно с легкостью поделиться. Это то, что застревает в глотке булыжником, когда пытаешься сказать, что оседает на черепной коробке пеплом и царапает горло наждаком, при попытке опробовать слова на языке и сцепить из них связную фразу. Мегуми молчит. И идёт в душ ещё раз. Чужие грязные следы не смываются ни мочалкой, которой трёшь кожу до ярко выраженной красноты, что, казалось бы, должна скрыть отметки касаний. Только вот нихуя, нихуя красный не перекрывает грязь — только размазывает ее сильнее. Не стирается уродство и пеной, который пытаешься перекрыть, сделать вид, что ничего не было. Только вот оно было. И Мегуми вряд ли знает способ, как догнать мир, когда он успел убежать так далеко вперед, не понимает, как заставить себя сделать гребаный единственный шаг, — уже плевать в какую сторону, — когда сдвинуться с места почему-то страшно.

Про-ти-вно

Мегуми тупит в потолок, чувствуя удары ледяной воды по груди и прокручивая едкие воспоминания. Ему кажется, это не должно быть значимо. А оно почему-то значимо. А оно почему-то противно. Ответ на второй вопрос отыскивается невероятно просто и быстро — Мегуми попросту этого не хотел. (Не то чтобы мнение Фушигуро особенно учитывалось) Ему всегда казалось: это где-то далеко, не в его вакуумной вселенной, пережившей, казалось бы, дохуя и один катарсис. Думалось: с ним никогда не случится — он всегда может сказать «нет» и въебать по лицу. А оказалось, что силы недостаточно. Что «нет» говорить попросту бессмысленно, когда тебя вообще не спрашивают. Когда вода бьет топором в затылок и рубит череп на дощечки-кусочки, Мегуми поднимает голову и приоткрывает рот, хватая языком капли воды, что по ощущению — иглы. Захлебнуться или распороть себе гортань — звучит отличной идеей. Мегуми засмеялся, если бы мог. Если бы в принципе был способен на что-то кроме глотания иголок и молчания. Молчание прошивает внутренности — больно. Перманентно противно. От того, что молчание сшило глотку, ощущаешь беспомощность и вину. Это чуждо Мегуми. А теперь оказывается естеством. Парадоксом перенесённого катарсиса. И Мегуми молчит. Уворачивается от касаний Юджи, Нобары и Годжо. Молчит. Закидывает груду еды, а после не ест днями. Молчит. Подставляет тело под контрастный душ в надежде, что что-то изменится. Ничего не меняется. Мегуми молчит. От заштопанных органов отскакивают заплатки, пришитые ручным швом, Мегуми пытается склеить их изолентой, а влага, которой они обволочены, не позволяет. Мегуми пытается догнать мир, по лоскуткам отваливаясь. Щеголяет с расшитыми внутренностями. И молчит. Потому что: как говорить, когда сквозь глотку лезет лишь фарш?