Балансируя на краю, он всё равно улыбался

Наверное, стоило признаться себе, что он определённо теряет контроль. Проваливается в яму — а он из неё выбирался? — обессилено смотря на всё сильнее удаляющийся свет. Нет-нет, маска всё так же крепко держалась на лице. Настолько глубоко въевшись в собственную кожу, что отодрать можно было, лишь вырвав её вместе с кусками мяса. Но вместе с ней посыпался бы и он сам. Медленно и мучительно, расходясь трещинами. Отражение в зеркале так и твердило: клоун. Разве что красного шара на носу не хватает. А так — всё соответствует. Яркие рубашки с очередной идиотской расцветкой — «фу, Ники, где ты только находишь это дерьмище?» — стали неотъемлемой частью гардероба. Его наряд нелепый, выделяющий его из толпы, привлекающий внимание своей вырвиглазностью. Значит, другие должны улыбаться, смотря на него, так? Это же весело — тыкать пальцем, перешёптываясь за спиной, пуская грязные смешки в сторону «только-посмотри-на-этого-смазливого». Консилер под глаза, карандаш на линию роста ресниц — «что за бабские приколы? ты чё, пидор?!» — надо же перекрыть синяки. Чем не грим? Когда в цирк позовут? Поплясать, покорчить рожи, развеселить за деньги потных и грязных зевак, смотрящих свысока? Им же нравится чувствовать превосходство над каким-то идиотом и гоготать, тыча пальцем? Они ведь не такие, как он. Они лучше. Выше этого. Умнее. Они нормальные. Какой-то неправильно разодетый наивный щенок им явно не ровня. Ники правда не помнил, в какой момент ему стало настолько хреново. Когда впервые услышал от родителей о том, что он позорит семью своей болезнью? «Ты ненормальный! Это всё влияние Сатаны! Не подходи ко мне!» Визг матери, намертво отпечатавшийся на внутренней стороне черепной коробки, он до сих пор помнит слишком отчётливо. Как и ощущения от розог отца, которыми из него выбивали всё дурное. «Мамочка, подожди! Стой, не уходи, мам, пожалуйста! Я тебя так люблю! Пап! Не бей! Что я сделал? Прости меня! Я всё исправлю! Мне больно, папа! За что? Папа!» Ему было всего лишь одиннадцать, когда он подошёл к матери и рассказал о новеньком белокуром однокласснике. Ему было всего лишь одиннадцать, когда его мир рухнул, а розовые очки разбились стёклами внутрь, залезая своими острыми краями в самые глубины его души и оставаясь там гноящими ранами. Ему было всего лишь одиннадцать, когда от него отреклась семья. И он искренне не понимал, что он сделал не так. Чувства ведь не его вина, да? Он не знал, что любить подобным ему нельзя. Что это мерзко, неправильно, грязно, отвратительно. Годы, потраченные на множественные поездки в исправительные лагеря, где его дефект лечили, избиения, молитвы, слёзы, крики. Помогло, а, парниша? Перестал ли тебя привлекать свой пол? Нет. Но он уяснил одну важную вещь: хочешь жить спокойно — подстройся под систему. Что и делал, пока жил в доме Марии и Лютера. Даже через силу пару раз ходил на «свидания» с симпатичными девочками из класса, чтобы убедить старших в своей нормальности. Гулял за ручку с девушками, но кидал незаметные взгляды на футболистов из школьной команды, мечтая ощутить их крепкие ладони в своих, а не нежные девичьи. И ненавидел себя за это. Как Ники ни пытался насильно изменить себя, чтобы заслужить любовь родителей, ничего не выходило. От своего бессилия и дефектности тянуло блевать, раздирать горло ногтями, рвать глотку и биться о стену, лишь бы хоть как-то наказать себя за эту слабость. Сколько было стараний, но прежних отношений с Хэммиками-старшими уже не восстановить. Он навсегда стал грязным пятном их семьи и пожизненно получил клеймо позора. И неизвестно, сколько бы совесть съедала его за это изнутри, причиняя невыносимую боль, но в его жизнь весьма неожиданно, прорезая плотную стену мрака, ворвался свет. Яркий и энергичный, с такими невыносимо добрыми и понимающими глазами. Немец Эрик, член принимающей семьи из программы учёбы по обмену. Парень буквально перевернул всё представление Ники о мире, открыл глаза на многие вещи, показал, что любовь — не болезнь. Медленно и не спеша, шаг за шагом приручал Хэммика как дикого и напуганного кота с улицы, готового защищаться от всего. Он стал для Ники первым по-настоящему дорогим человеком, с которым было безопасно и правильно, несмотря ни на что. Время, проведённое в Германии, стало своеобразной передышкой от токсичных родственников. Но и она закончилась. Реальность снова жёстко хлестнула его по лицу, когда пришло время возвращаться домой. Необходимо было окончить среднюю школу, чтобы наконец освободиться из клетки и спокойно вдохнуть полной грудью. И только начавшиеся расправляться за спиной крылья были в очередной раз травмированы, стоило встретиться взглядом с отцом, который увидел сына впервые за год. Ники до последнего надеялся увидеть в его глазах хоть нотку родительской нежности и радости. Хотя бы чуть-чуть. Ему не нужно было много, он привык довольствоваться малым, поэтому хоть что-то?.. Презрение и отвращение на лице Лютера окончательно отрезвило Ники. Вот тебе и радушный приём, и тёплые объятия, и индейка на блюдечке — смотри не подавись. Хотелось рыдать в голос от несправедливости. Ну что он сделал не так? В чём его вина? Чем он заслужил такое отношение родителей? Он думал, что доучится спокойно — насколько это было возможно. Поэтому всё так же придерживался образа послушного мальчика. Дни тянулись долго и нудно — последний год учёбы, надвигающиеся экзамены. Он готовился к поступлению в колледж Германии, выжимая из себя все силы, после учёбы за копейки бегал по заправкам и разносил газеты — копил. Потому что понимал: никакой финансовой — да и другой тоже — поддержки не получит. Желание уехать из токсичной обстановки было сильнее желания позволить себе отдохнуть. Ники загонял себя каждый день до такой степени, что не оставалось сил на погружение в мысли, которые утягивали похлеще любого болота. И он справился. Действительно смог. Успешно сдал тесты, получил ответ от колледжа. И на миг даже почувствовал себя живым, когда делился своими достижениями с Эриком и видел по ту сторону экрана компьютера его улыбающееся лицо. «Я так горжусь тобой, родной. Ни на миг не сомневался, что у тебя всё получится. Ты молодец. Люблю тебя». Всё. Это конец мучений. Осталось только собрать вещи, поставить перед фактом родственников и купить билет, считай, в новую жизнь. Лютер принял поступление сына в другую страну как должное. Словно так и должно было быть, и сделать это ничего не стоило. Подумаешь. Мария скудно улыбнулась и похвалила своего ребёнка за старания. На этой славной ноте можно было бы завершить, однако дёрнул же чёрт Ники ляпнуть, что он едет к Эрику и будет жить с ним. Что стало огромной ошибкой. Понял он это по резко изменившемуся лицу отца, которому явно не понравилась эта новость. Сложив два и два, проанализировав предыдущую поездку Ники, Хэммик-старший взбесился, напугав своими резкими словами не только сына, но и жену, что сжалась от внезапного крика. Очередная проповедь о смертном грехе и детище Сатаны, которое им — таким великомученикам — послали в наказание. Стуча кулаком по столу, Лютер орал так, что со рта брызгала слюна, как у бешеной собаки. На его покрасневшем лице проступили вены, глаза налились кровью. Ники тогда тоже сорвался. Он мог в последний раз перетерпеть любые оскорбления в свою сторону, но не поливание грязью любимого человека. С него хватило обвинений за все годы. Он впервые повысил голос на отца, высказывая всю накопившуюся за годы обиду, всё, что он думает по поводу их взглядов и отношению к нему. И мог бы говорить ещё долго, как вдруг возле уха пролетела тарелка, со свистом разрезая воздух. В шоке обернувшись, он уставился на разбитую керамику. Снова возвращаясь взглядом к отцу, он едва успел присесть за стол, чтобы уклониться от второй летевшей в голову посудины. «Вон! Вон из моего дома! И не смей больше никогда сюда заявляться, потаскуха! И чтобы духу твоего здесь не было! Неблагодарный ублюдок! Позорище! Вон пошёл, я сказал! Ты мне не сын!» Пока Мария пыталась хоть как-то образумить мужа, стараясь сама не попасть под его горячую руку, Ники выскочил из дома с наскоро собранными вещами, вслед ловя сыплющиеся оскорбления. Ком стоял в горле, по щекам катились слёзы. Мило попрощались, ничего не скажешь. Тепло и по-уютному, блять. Как он и заслужил от настоящей семьи. Нахуй их. Нахуй Колумбию. Нахуй всё. С него достаточно. Он направлялся в аэропорт.