His Majesty, Queen.

                           

† 🩸 †

             

[Palaye Royale — Morning Light]

             Для Юнги это рутинное раннее утро, когда солнце над мёртвым городом не желает просыпаться, а он только едет домой, чтобы, наконец, заснуть. Его машина плавно движется по пустынной дороге, ловя на себя остатки яркого света вывесок ночных заведений, отражение светофоров и потухающих уже фонарей. И капли мерзкого, мелкого дождя, моросящего по глянцевому чёрному корпусу дорогой иномарки. Город, утопающий по ночам в крови, к утру погружался в скорбящие по усопшим телам слёзы. Юнги и не припомнит, когда в последний раз солнце действительно освещало улицы, заглядывало в окна и ласкало бледную, изголодавшуюся по яркому свету кожу. И вовсе не потому, что он — ночной житель этих каменных джунглей, просыпающийся к кровавому закату и падающий в кровать с первым рассветным туманом. Просто город их давно покинут всем светлым и живым. Город их — давно мёртв и похоронен заботливыми руками его же отца. В длинных узловатых пальцах крутится титановая зажигалка с выгравированным на ней красным драконом, таким же, какой выбит чернилами на его спине. Такой простой, но бесценный подарок лучшего друга на совершеннолетие. Вечная память о том, кого больше рядом с Юнги нет, вот уже на протяжении двух лет. К сухим губам прилип фильтр сигареты, которую Юнги засунул как только вышел из клуба, но так и не подкурил, погружённый в собственные мрачные мысли. Он даже не сразу понимает, что машина замедлила ход, а водитель обращается к нему, опустив чёрное стекло.       — Господин Мин? — вновь зовёт мужчина, глядя обеспокоенно.       — М?       — Там на дороге…       — Что? — резко обрывает Юнги. Он раздражён тем, что его размышления прервали, и что сон его откладывается на несколько долгих и неприятных минут. — Бэмби? Не знаешь, как объезжать препятствия или забыл, как руль крутить?       — Там юноша, Господин Мин, — виновато произносит мужчина и глаз с Юнги не сводит. В любое другое утро, Юнги бросил бы «так задави». В любое спокойное утро, Юнги бросил бы «так объедь». Но сейчас, водитель поймал его на тонком моменте, когда сознание и душа Юнги плавали по чёрным водам дорогих сердцу воспоминаний. И что-то внутри него голосом друга хмуро произнесло, повторяя его же губами:       — Приведи его сюда, если живой. На лице мужчины лишь секундно мелькает сомнение и удивление, но он покорно кивает, покидая своё место. Хохлясь и поправляя стойку драпового пальто, он озирается по сторонам мёртвых улиц. Юнги следит за ним, сузив чёрные глаза, и сам не понимает, зачем это делает, но друг никогда не желал ему зла. И сейчас, услышав в своей голове его голос столь отчётливо, Юнги по-прежнему не понимал, что творит, но знал одно — это правильно. Пусть и слишком для такого, как он, слащаво и человечно. В руках мужчины что-то полуживое, едва волочащее ноги, с ярким всполохом медных волос, которые Юнги успевает заметить через лобовое стекло. Он вытаскивает, наконец, сигарету изо рта, швыряя её на пол машины, себе прямо под ноги, и убирает во внутренний карман бомбера зажигалку, как раз тогда, когда дверь рядом с ним открывается, а водитель помогает незнакомцу забраться внутрь. Глупому или отчаянному, Юнги пока не понял, но хмуро заметил то, как без протеста парень пошёл с мужчиной к тонированной машине, а после и сел в неё, позволив захлопнуть дверь и отрезать его от мира. Его кожа такая же бледная и лишённая солнца, как и у Юнги, местами испачкана грязью и, кажется, кровью. Волосы тёмно-медные сосульками прикрывают лицо, вымокшие насквозь из-за моросящего дождя, как и одежда, липнувшая к тощему телу. Одетый совсем не по погоде в простые спортивные штаны и тонкий лонгслив, он натягивал рукава по самые кончики пальцев с обгрызанными ногтями, под которыми земля, по которой он словно полз или выбирался откуда-то. Как из могилы. Юнги ждёт, что чужак заговорит первым, но тот лишь дышит тихо, опустив голову и не давая рассмотреть себя, чтобы хотя бы распознать возраст. И Юнги не начинает разговор первым тоже. Всё также хмуро он отворачивается к водительскому месту, командуя ехать без изменения маршрута, к нему домой. Ловя на себе через зеркало заднего вида озадаченный, но такой же молчаливый взгляд. И пытаясь понять, что не так с этим утром, которое каких-то пару минут назад было таким для него привычным. Как и каждое предыдущее мрачным и безжизненным. Наполненное теперь свежим запахом дождя, мокрой одежды и алкоголя, выпитого не им. За всю дорогу парень так и не произносит ни слова. Даже, когда машина останавливается перед охраняемым комплексом, а водитель предлагает ему руку и помощь, чтобы выйти, он молчит, лишь покорно сжимая чужую ладонь в скрипучей перчатке и выходя на утренний серый свет. Юнги бросает взгляд на поникшую голову, успевает заметить ровный прямой нос с подтёками багрового, измаравшими плотно сомкнутые губы. Останавливает мужчину возле стеклянных дверей, вскидывая лишь татуированную ладонь.       — До вечера, — прощается он кивком и открывает дверь перед парнем, тенью скользящим внутрь по-прежнему без единого сопротивления. В их городе столько опасности, в их городе столько тьмы и грязи, а кто-то вот так просто соглашается на всё и даже не вздрагивает, когда его касаются, куда-то ведут и увозят. Так безропотно подчиняется, молчаливо склонив голову, словно готовый в любой момент даже получить пулю в затылок. Юнги к такому совсем не привык, и это настораживает его ещё больше, чем сменившаяся утренняя рутина. В их мёртвом городе каждый зубами буквально выгрызает свою жизнь, а этот парень, словно протягивает её на своих спрятанных в рукава ладонях. На, мол, бери, уже не жалко. Юнги привык к мольбам, слезам и соплям ползающих в его ногах отбросов. А вот к такому ни жизнь, ни отец его не готовили. Лифт слишком громко звенит, прибывая на первый этаж. Отдаваясь звоном в каждом уголке пустого холла с молчаливой охраной, в каждом уголке запутанного и немного сонного сознания Юнги. И это слегка отрезвляет, когда он напрягается всем телом, пропуская парня вперёд и заходя за ним в золотистые стены следом. Ему никогда не было страшно, что кто-то захочет его убить, отомстив за всё, что отец сделал с городом. За то, что передаст всё это наследие ему. Но ему не по себе сейчас, когда рядом стоит не то живой труп, не то человеческая тень, капая дождевой водой на светлый пол кабины лифта. Он уже размыкает сухие губы, чтобы задать свой первый вопрос, но осекается, примерзая буквально к месту и слыша, как в грудной клетке затихает на миг каменное сердце. Наследник того, в чьих руках ежедневно находятся жизни десятков тысяч людей. Наследник империи боли и смертоносного наслаждения. Наследник гор трупов и неупокоенных по сей день душ. Юнги пропал в кристально-голубых глазах, так обречённо и безжизненно на него уставившихся из-за промокших насквозь медных прядок.                     

† 🩸 †

             

[BMTH — Hospital For Souls]

             У Юнги не единожды были отношения. Юнги знает, что такое привязанность, хороший секс, нежность и одержимость. Юнги знает, как это разделяется, ощущаясь к разным людям по-своему. Но Юнги абсолютно не знает, как кто-то одним только взглядом может перевернуть все внутренности разом. Это не любовь, не влюблённость, не интерес. Это что-то, что чёрными когтистыми лапами сжимает твоё окаменелое сердце и в крошку дробит его, осыпая к ногам. Он видел горящие взгляды молящих его о жизни, он видел потухшие взгляды молящих его о смерти. Он видел, как в затуманенной радужке плещется наркотик, делая человека безвольной куклой в его руках. Но за все двадцать два года, он не видел ещё столько пустоты и красоты в чьих-то глазах одновременно. Он не был ещё столь же безжалостен, как его отец, но он был на пути к этому. Шёл по ровной протарённой дорожке из трупов, сложенных для них родителем любезно. Знал, к чему должен прийти, а куда не нужно сворачивать. Но этим, таким обыденным для него утром, его с этой самой дорожки снесло в кювет. Безжалостно, внезапно и даже как-то болезненно.       — Что с твоим лицом? Вот первое, что он говорит парню, когда они в гнетущей тишине проходят в его квартиру. Он не ожидает ответ, но хотел бы его услышать. Хотел бы услышать, какой голос у того, кто одним только взглядом смог вывернуть его чёрную душу наизнанку. Пусть и всего на мгновение. Но незнакомец лишь снимает обувь в прихожей и остаётся там, вновь понурив голову.       — Ванная прямо и налево, — бросает Юнги, не сводя глаз с медного затылка. Его снова слушаются, мрачной тенью исчезая за дверью. Юнги хмурится сильнее, заходя в гостиную и прихватывая с журнального столика нож, которым обычно разделывает яблоки. Он не ждёт, что на него нападут исподтишка, но и не строит иллюзий на чужой счёт. Просто предусмотрительно даёт себе небольшую фору, прокручивая меж длинных пальцев стальную рукоять, слитую с бритвенно-острым лезвием. И облокачивается плечом о дверной косяк, ожидая. Чего угодно. Что парень выбежит из ванной с чем-то в руках, чтобы попытаться увечить. Что парень выйдет также молча, без следов крови на лице и с запахом одного из гелей, стоящих у Юнги на полке. Даже того, что парень не выйдет вовсе и утопится в его ванне. Это, к слову, был бы даже лучший исход, Юнги не пришлось бы с ним разбираться и выпытывать слова. От тел избавляться ему, как вздохнуть. Привычно. Рутинно. Но его удивляют вновь. Всего каких-то пять минут спустя, парень выходит всё в той же одежде, но с забранными назад волосами и с действительно отмытым от крови лицом. Просто выходит и останавливается у порога, оставив за спиной распахнутой дверь и включённый свет. Только смотрит снова в глаза. Прямо и неотвратимо.       — Так и будешь молчать? — вскидывает бровь Юнги, игнорируя то, как к глотке подскочила тошнота из-за тяжести голубых глаз.       — Спасибо, — слышит он лишь тихую сиплость из разлепленных полных губ.       — Будешь должен, — бросает Юнги, не задумываясь. — Что ты делал на дороге?       — Ждал смерть? То, как уголки разбитых губ дёргаются в кривой усмешке Юнги не нравится. То, как этот парень выбрал говорить с ним, Юнги не нравится. Но больше всего ему не нравится то, что он всё это позволяет и намеренно игнорирует, продолжая странный диалог.       — Дождался, — ведёт он плечом. — Ты знаешь, кто я?       — Кто-то явно богатый, — хрипловато отзывается парень, подавляя кашель, рвущийся из груди. — Кому я теперь должен. Это уже заставляет губы Юнги дёрнуться в едва заметной усмешке. Нет ни одного жителя в городе, кто не знал бы его. Кто не проклинал бы его, желая, чтобы он никогда не рождался. Кто не боготворил бы его и не молился на то, что придя к власти, он изменит ход событий и не будет таким же жестоким, как его отец. В их мёртвом городе даже крысы знают, кто такой — Мин Юнги. И это означало только одно.       — Не местный? Или выкрали?       — Первое. И это всё объясняло. Живущие за чертой города лишь слышали о том, что город держит чета Мин. Как страшные сказки слушали перед сном, молясь на то, что смерть не придёт однажды в их город и вообще это всё выдумки, но не рвались проверять. Никто новый в их городе не появлялся по своей воле, только если их не крали, как товар или секс-рабов. Юнги ещё раз осматривает парня, сужая глаза.       — Торгуешь телом?       — А похоже? — кашель всё-таки прорывается, и, опуская голову и прикладывая к губам ладонь, парень кашляет пару раз, возвращая вновь на Юнги пустой пугающий взгляд.       — У тех, кто торгует собой, нет ярлыка или метки на лбу, — хмыкает Юнги, пряча в задний карман нож и отталкиваясь от дверного косяка. Но есть пара отличительных знаков, Юнги знает, видел прекрасно. И таковых на парне — ни одного. Он одет так, словно откуда-то сбежал. Выглядит так, словно откуда-то впрямь выбирался, выползал и в итоге бросил эту затею, сдаваясь дождю и городу на растерзание. Не найди его Юнги — и он оказался бы одним из товарных, получив свой собственный знак. И они встретились бы всё равно, только в других условиях. При других обстоятельствах и другом месте.       — Сколько тебе? — Юнги останавливается напротив, разглядывая теперь получше бледное лицо, нежную кожу с редкими родинками и россыпью веснушек на носу и скулах, припухшую переносицу и полные розовые губы с парой незначительных ран. Океан голубых глаз с бесконечной пустотой в светлой радужке.       — Восемнадцать. Уже можно. Парень снова пытается ухмыльнуться, но рана в уголке рта не даёт, заставляя едва заметно поморщиться. Это не смешно вовсе, но он как шутку бросает это выражение. Любой в их городе знает, что секс — либо плата, либо работа, либо та самая редкость, что по любви. Такая редкость, что почти красная луна — встречается раз в несколько лет. На эту тему не шутят, её стараются избегать и поднимать только в те моменты, когда это нужно. А парень перед ним вот так просто берёт и шутит, будто произносит это каждый день. Будто солгал Юнги и торгует собой всё же, только где-то не здесь. Юнги бы знал. Он не отвечает ничего, только дёргает парня за завязки спортивок к себе и не отводит хмурого взгляда, пытаясь уловить в пустоте хоть одну эмоцию. Страх, удивление, сопротивление. Но там — ничего. Лишь тень от густых ресниц, которые опускаются невольно, когда пальцы Юнги поддевают резинку штанов.       — И что? — понижает голос Юнги, задевая дыханием бледную щёку. — Отдашься мне вот так просто?       — Я ведь должен тебе, — из-под рукавов мокрого насквозь лонгслива показываются тонкие пальцы с разбитыми костяшками и изломанными ногтями, касаясь уверенно, но осторожно пояса джинсов Юнги. И это поражает. Весь этот парень поражает Юнги, когда в затянувшемся после ответа молчании, вытаскивает неторопливо ремень из бляшки, не поднимая больше голубых глаз. Когда отстёгивает пуговицу и уже хватается за язычок молнии. И даже не вздрагивает, едва только Юнги сцепляет его хрупкие запястья вместе одной рукой. Это впервые в его жизни, когда кто-то отдаётся ему вот так легко, без желания и денег, просто потому, что что-то там должен, хоть даже и оба они не знают, что. Это впервые, когда он откидывает от себя чужие руки, подталкивая безвольное тело спиной к стене, и делает всё сам, буравя тяжёлым взглядом спокойное лицо, ничуть не дрогнувшее мускулом. Тянет спортивки и бельё вниз, к узким щиколоткам, краем глаза замечая по тощим ногам синяки. Расстёгивает до конца джинсы свои, вместе с бельём тоже спуская к коленям, и в пару движений доводит до полной эрекции член, что от такой больной покорности и чужих слабых прикосновений уже был наполовину готов. Вытряхивает из внутреннего кармана ленту презервативов, дёргая зубами один и распаковывая, чтобы затем раскатать по всей длине. Каждое своё действие сопровождая гробовой тишиной, удушающей, давящей на уши, прерывающееся лишь его нервным сопением и тихим дыханием напротив, не участившимся ни на миг. Он не целует. Никого и никогда. Даже в отношениях всю эту мокрую блажь терпеть не мог, уворачиваясь от надоедливых губ и ругаясь вдрызг. Не делает этого и сейчас, не то брезгуя открытых ран, не то следуя своему же странному принципу. Но, вдавливая покорное тело в стену, касается щекой щеки, чувствуя, насколько нежная в самом деле чужая кожа. Подхватывая под коленом ногу, он заставляет парня стряхнуть с щиколотки мешающиеся вещи, и закидывает себе на поясницу, оставляя в такой неудобной позе. Отмечая, что всё также безропотно ему повинуются, напрягая едва заметные мышцы. Юнги не любит прелюдии, ненавидит все эти тягучие, долгие подготовки, и все партнёры его и покупные любовники на ночь знали, — к нему нужно идти уже готовым, иначе он не церемонится. Но вопреки всему, Юнги обхватывает одной рукой талию парня, вжимаясь пальцами в колкие рёбра, пока второй скользит меж ягодиц. Слишком даже для самого романтичного ублюдка нежно и осторожно. Понимает для себя некрасивую, грязную правду, когда одна его фаланга проходит слишком легко для того, кто себя не продаёт или не спит с кем-то на регулярной основе. Это злит, и Юнги резко вводит средний палец полностью, но осекается, когда плечи его вдруг обвивают чужие руки, а бомбер на спине сжимают настойчиво пальцами. Парень не издаёт даже звука, кроме рваного вдоха, но Юнги всем собой и по этим неконтролируемым движениям понимает ещё одно, морщась и пряча лицо в пахнущей дождём и землёй шее. Мерзкое и неизбежное. Он делает то, что ни для кого и никогда раньше, немного резкими движениями растягивая парня под себя. Держит его крепко за талию, чувствуя как с его поясницы соскальзывает, но возвращается на исходное напряжённая нога. Как на цыпочках приподнимается вторая от слишком глубоких проникновений, и как от этого же сильнее сжимается на спине его куртка. Он стискивает зубы, приставляя головку члена к едва разработанному входу, и вдавливает тело парня в стену сильнее, когда оба они с шипением выдыхают. Пальцами вминается в худое бедро, оставляя следы, ощущая тугое сопротивление, входит медленно, но не отстраняется. И, когда член его наполовину оказывается внутри, он слегка отодвигается, но лишь для того, чтобы резко ворваться вновь, выбивая, наконец, из покорного тела первый живой звук. Болезненный стон, врезающийся в его ухо. Юнги тихо рычит, сгребая парня в руках всё крепче и вбивая его в стенку с каждым движением всё отчаяннее. Перехватывает ногу под коленом, дышит тяжело и часто в шею, ловя собственным слухом рваные вдохи и едва слышные полустоны. Перед самым пиком своим, чувствуя со спины на шею сползшие осторожные пальцы, он отстраняется, чтобы поймать размытый взгляд затянутых пеленой голубых глаз и горячее дыхание из израненных губ. И на выдохе, взрыкивая, произносит:       — Имя?       — Сону, — голос, всё такой же хрипловатый, но бывший до этого ровным и спокойным, дрожит наконец, ломаясь. — Ким Сону. Юнги падает лбом в его и жмурится, входя до конца и кончая. До онемения в кончиках пальцев прижимая к себе трясущееся и ослабшее тело. Не целуя, но деля один жаркий на двоих воздух. Выбивая красным в своём сознании имя, перевернувшее в нём, кажется, всё. Ким Сону.