Декодер

Он обнимает меня и не отпускает,

и мало-помалу я забываю,

где я и что я, тревога и боль бледнеют.

Сэм Хайес

Новый год я отмечал с родителями, чего не было, кажется, лет шесть в лучшем случае. Сказал, что бросил свою нерадивую девчонку и захотел побыть, что называется, «в семье». Мать с отцом переглянулись, пожали плечами и протеста не выказали. Мне кажется, их давно перестало интересовать, кто кого бросил и зачем. Жалко было, что у меня до сих пор нет детей и своего жилья, но так, в целом, я ж не бомж какой-то: работаю нормально, не спиваюсь, не колюсь — и слава богу. К полуночи в планах было ужраться Абрау Дюрсо настолько, чтобы после курантов солдатиком рухнуть спать. Не в салат лицом, естественно. Мимозу осквернять ни лицом, ни словом нельзя. Понимаю, что первый вопрос, который хочется задать после всего, что произошло этой осенью, — что с Валерой? А я не знаю! Ни Рита, ни он не объявлялись. Учитывая, какие эмоциональные ралли были в отношениях с Валерой, я не удивился, когда соревнования «Кто сделал больше дебилизма» закончились так же резко, как возникли. Потом, правда, начиналось самое противное. Я стал по ним, ралли, скучать. Вернее, стал скучать по Валерке. Конечно, не страдал ночами, тоскливо сидя у запотевшего окна, потому что работа ебала меня круглые сутки без шанса пускать ванильные слюни по бывшему, но иногда какая-то противная когтистая тварь скреблась в душонке, припоминая моменты, когда было хорошо. Например, на прошлый Новый год. Я расскажу. Мы праздновали, как всегда, вдвоём. Мне нравится украшать хату: небольшую искусственную ёлку поставить, гирлянды, снежинки вот эти всратые приклеить на окна. Кто, если не мы сами, создаст настроение? Валера относился к таким ритуалам с прохладой (ему не нравилось потом скотч от окон отдирать), но мне он развлекаться не запрещал. Говорил: чем бы не тешился, лишь бы не вешался. И вот я притащил 29 декабря ёлку, после работы. Валера ещё ехал из офиса. Я не стал его ждать и начал сборку. Ёлка оказалась ниже, чем я предполагал, глазея на неё в магазине, — метра полтора всего. Однако мизерность с лихвой компенсировалась сложностью конструкции. Еле её распаковав, я уже весь был в блёстках и искусственном снеге, на голове больше походившим на перхоть. Крестовидное основание вообще к хуям разваливалось в руках, как я ни старался скрепить части. Надо было брать ёлку за десятку. Молодец, сэкономил! «Раком стоишь в ожидании Деда Мороза? Или Снегурочки, если Дед окажется занят?» — раздался где-то за спиной Валеркин голос. Я даже не услышал входную дверь за этой сборкой. «Какое-то китайское барахло, я не могу её уже час просто поставить», — на моём лице была смесь досады и обессиленного гнева. Валера засучил рукава и сел рядом, отбирая у меня крестовину и заглядывая в инструкцию. «Ну ты батарейки тоже вставляешь полюсами наоборот в надежде, что и так будут работать как миленькие?» — усмехнулся он и в два счёта разобрал основание, меняя две из четырёх деталей местами. Вот как надо было. «Устал на работе. И в магазине устал очередь ждать», — так я оправдал свою тупость. «Я говорил ещё неделю назад, что пора поторопиться. Ты всё оттягивал. Давай нижние ветки», — скомандовал Валера. Типа пожинай плоды? Сколько он ещё скажет окольными путями, что я дебил? «Я сам, всё, не надо», — забрав у него крест, я сам начал нанизывать ветки. Ну, или пытаться по крайней мере. «Ты обиделся, что ли? — Валера практически возмущённо улыбнулся. Я молчал, шуршал только зелёный игольчатый пластик в моих руках. — Ень, ты серьёзно надулся?» А что, блять, не видно? Он остановил мои остервенелые руки, все в блёстках и снеге. Китайское барахло, никак иначе. Остановил как-то плавно и с невиданной лаской. «Постоянно ты лучше всех всё знаешь, заебало, если честно, — я стал расплёскивать желчь, но это правда! — Ты ни разу ничё не купил к празднику, я помогать не просил, ну что надо-то?!» «Я просто помочь хотел, Жень», — взгляд у Валерки виноватый. Прям кот из «Шрека», блять. Но я на такое не ведусь. «Спасибо, помощь дебилу очень пригодилась», — улыбка у меня едкая и ядовитая. Валера посмотрел на меня, на ёлку. Вздохнул. Улыбнулся. «Ну, другой дебил даже купить икру забыл. Взял маленькую баночку, ту, которая тебе нравится, без красителей», — Валера принялся подавать мне следующие ветки. Через полчаса ёлка выросла до верхушки, мы обернули её гирляндой, двумя кусочками мишуры — золотой и красной. Типа цвета удачи и счастья в наступающем году. Валера плоскогубцами укрепил звезду сверху, я подложил ватный снег, чтобы закрыть крестовидную порнографию. «Ну, включай», — кивнул Валера на провод гирлянды и погасил свет в гостиной. Включил. Красиво. Хоть стоять будет, если Чижик её не повалит за ночь. «Ты извини, я вспылил», — собирая мусор от упаковки и ёлки, пробубнил я. «Я тоже. И ты меня извини, Жень. Не надо сейчас ругаться. И вообще сраться не хочется, — и погладил меня по спине. И поцеловал следом там же футболку. — Всё нормально, давай закажу что-то поесть. Или в магазин схожу, хочешь?» «Меня просто бесит, когда ты батю включаешь. Как будто у нас неравный брак какой-то и надо меня учить жизни, раз я даже дешманскую ёлку собрать не могу», — сказал я уже спокойнее, не обернувшись к нему. Валерка прижался щекой к моей лопатке и погладил поясницу. Тоже, наверное, заебался сегодня. Ещё и за икрой нормальной ездил, придурочный. «Меня бы кто жизни научил. Бати-то нет», — его батя ушёл как раз перед Новым годом. Он этого не помнил, но мать им с Ритой рассказывала, а он — мне. Остались втроём без денег и праздника. Выбросив то, что насобирал лишнего под ёлкой, я вернулся к Валерке. Что-то у нас изменилось. У нас... «Тебе не кажется, что мы как-то отдалились? Работаем, бытовуха какая-то... Мне нормально в бытовухе, но не хватает, как мы раньше время проводили», — сидели, как две фарфоровые фигурки ангелочков, у этой китайской ёлки. Валерка взял мою руку и стал гладить по ладони. Какие нежности. «Давай на каток сходим в праздники. «Гарри Поттера» посмотрим опять?» — сразу пошли деловые предложения по сути. Я оценил. «Хорошо. Только на каток не в центре, не хочу с людьми толкаться, как мы толкались на ВДНХ в том году», — улыбка уже без злобы. Валера мягко ткнулся лбом в мой. «А так можно толкаться?» — и хитрожопо улыбается тоже. Всё ему можно. Иногда это даже пугало. Мы стали целоваться. Без лишних нервов и выноса мозга. Обстановка была самое то: «ёлочка, гори», ушедшая обида, он, уставший к исходу года, но помнивший про икру без красителей. Я, хотевший простого человеческого Нового года с ёлкой. Легли на пол, обнялись как-то с нежностью. Он гладил меня по спине, ненароком подхватывая на пояснице футболку пальцами. Мне оставалось гладить его по волосам и плечу. В тот момент было просто и понятно: мы друг друга любили, не говоря об этом напрямую. Своеобразно, с бытовыми срачами, как у всех, но любили. Валера умел извиняться, умел сделать шаг назад. Я умел выставлять границы и хоть немного контролировать свою словесную грязь. К нам, распластавшимся, пришёл Чижик. Он лёг Валерке на грудь и стал лупасить меня пушистым хвостом по лицу в приступе хорошего настроения. Майонезная семейка прям. «Нет сил даже встать», — вздохнул попозже Валера куда-то мне в шею. У меня тоже не было сил вставать. «Валер, я тебя люблю. А ты меня?» — слова из меня вышли сами собой. Я знал, что он не скажет первым. Но момент же. Когда, если не сейчас, это сказать? Он погладил меня по щеке, опять в этом ощущалось что-то отеческое, снисходительное. «Любовь — это сложное чувство. И оно в слово не поместится, даже в три», — тихо ответил он. «Опять, Валер, опять... Будь ты проще, ну правда. Я тебе каждый день это говорю? Снова то ли дед-философ, то ли задравший батя. Так сложно по-нормальному ответить?» — и следом убрал его руку от своего лица. Валера присел и посмотрел на меня сверху вниз. В темноте его чёрные волосы почти сливались со стеной, но их периодически желтовато освещала гирлянда с ёлки. «Если для тебя важны эти слова, то мне несложно. Вопрос в том, зачем их вообще говорить? Сейчас мы лежали — разве не больше, чем слова? — и улыбнулся, я точно видел, что он улыбнулся. — И я тебя люблю, Жень. Но выражать хочу это иначе, не словами» Мне хотелось слов, но чтобы он сказал это сам, а не из-под палки. Хотелось по-нормальному, как у людей. Потом я вспоминал, кто мы и где мы. Нет, «как у всех» быть не может. Валера, мне кажется, боялся, что мы слишком сильно поверим в приемлемость наших отношений, если разрешим друг другу слова. Это дорога в никуда: нас никогда не примут и не будут считать нормальными. Потому что мы два гея и это общественное табу. Иногда накатывала такая вселенская тоска от невозможности быть собой нигде, кроме шестидесяти метров квартиры. Говорить о чём хочешь, проявляться так, как хочешь. Валера меня обычно останавливал и прерывал пластилиновые мысли. Но это временная мера. Впереди ведь вся жизнь — вот такая. Но если он видел мираж среди пустыни в трёх словах, то я видел возможность хоть где-то быть настоящим. И мы оба были по-своему правы. Когда я вернулся из душа и лёг в кровать через несколько часов, Валера не спал: слушал музыку в наушниках, прикрыв глаза. Если он так делал, то наутро обязательно ныл, что у него болит голова. Но мои доводы перестать оставались тщетными. Я выключил светильник над тумбочкой и накрылся одеялом повыше. Тихий стук наушников о вторую тумбочку. Следом он бесшумно положил туда же телефон. «Жень?» — шёпотом. «А?» — отвечаю тоже шёпотом. «Ты спишь уже?» — вопрос из серии «капитан очевидность». «Пытаюсь, а что?» — завтра-то рабочий день, последний перед праздниками. Он лёг поудобнее и стал гладить меня по плечу. Не человек, а сплошная нежность сегодня. Может, от кота подхватил. Но ненавидел не меня, как Чижик, а кого-то другого, но пока об этом не знал. «У тебя не было сил встать, откуда силы ебаться?» — улыбнулся я. «На это силы не нужны. Только желание, — загадочно-философично прошептал Валера. — Ты хочешь?» Ну ещё бы. «Ты только побрился, что ли?» — Валере явно кололась моя свежеподстриженная борода. «Я ж не знал!» — справедливо парировал я. Пахло от него так же, как от меня. Один гель для душа же. Уже стало привычкой. Мне почему-то щемило сердце какое-то дурное предчувствие. Но я не мог объяснить и понять, какое именно. Мне просто казалось, что вот так будет ненадолго. Что-то случится, произойдёт, стрясётся. Слишком остро тогда я почувствовал мнение Валеры о трёх словах. Они вообще ничего не значат без продолжения. И оттого не менее досадно было признать, что я по-прежнему ждал их в каждом его вдохе. Я думал: он сильнее меня, может больше, шагает увереннее. Но на шестидесяти квадратах я иногда замечал, что Валера один не вывозит даже собственную жизнь. Ему была нужна поддержка и какая-то элементарная отдача. Тогда хотелось отдать ему всё. «Давай ты сверху сегодня», — уставший шёпот, пока он рыскает за смазкой и презиком. Всё-таки силы нужны, как ни крути. «Точно? Прошлый раз ведь», — я хотел заикнуться про прошлый раз, когда мы как-то слишком неудачно трахались на диване. У него потом сильно болели колени. Про его несчастную жопу и говорить не стоило. Бедолага. «Да похуй, просто поаккуратней», — отмахнулся. Да действительно. Я с оттенком напряга согласился. Сначала всё шло спокойно и небыстро, мы больше лобзались и целовались, пока мои пальцы, так сказать, готовили его к последующему. Валера возбудился резко и основательно, подстёгивая заодно и меня. Меня особенно вело, когда он гладил моё лицо, целовал то в бороду, то по кромке между ею и кожей ближе к шее. Было видно, что он хотел нежности, но сказать об этом прямо не мог. Хорошо, что я ахуенный физиогномик по части Валеры. Выучил всего вдоль и поперёк, как песню, которую постоянно крутят по радио. Заела. И я давал нежностей: целовал в том уязвимом месте за ухом, не спешил пальцами, гладил, словно вскользь, по волосистой груди. Когда мы уже начали непосредственно еблю, я заметил: что-то не так. Он не выгибался, как должен был, как-то весь заострился в холке, по стонам через раз слышалась сжатая челюсть. А мне-то было ахуенно. Рукой потянулся помочь, а его член оказался совершенно мягким и безжизненным. «Ты как?» — для проформы спросил я тогда. Он ухватился покрепче рукой за край кровати и вздохнул, кивая, что всё якобы нормально. «Можешь посильнее, если хочешь», — выдавил он в ответ. Я не то что не захотел сильнее — отпрянул и поцеловал его в копчик, в бок, попытался усадить к себе. «Ты чё, ёбнутый? Это что за жертва без оскара?», — на моём лице расплылась растерянная усмешка. Валера неуклюже перевернулся ко мне лицом и включил светильник. Мы оба щурились несколько секунд, потом глаза привыкли. «Да всё нормально было, что за кипиш-то?» — возмутился Валера. Стягивая ненужный презик, я вздохнул и посмотрел на него, встревоженного. Давно его таким не видел. Как будто разговоры у ёлки что-то в нём надломили, устроив длинное замыкание. До сих пор в его лице я видел отголоски наших слов и фраз. «Зачем ты даже со мной притворяешься, что всё нормально? Я не заслужил честности? Мы могли просто... — мысли склеились, как переваренные макароны, в один противный ком. — Мне вот просто интересно. Ты раньше, когда с другими ебался, тоже периодически терпел, если тебе было не в кайф?» Валера выпал с моего очередного парирования. Согласен, сразу в оба глаза, не то что в бровь. «Так ты не они, зачем это сравнивать?» — оторопело заговорил он. «Со мной нормально терпеть?» — я не намеревался отступать. «Что с тобой за херня сегодня? К каждому слову цепляешься, как колючка», — Валерка скрестил руки на груди и покачал головой как-то в сторону. Понятно, я начинал заёбывать. Сидя в десяти сантиметрах от него, невольно соприкасаясь ногами — моё колено к его бедру, — я чувствовал себя до невозможного потерянным. Наверное, мне хотелось душевной близости и микромира на шестьдесят квадратов, где мне тоже предоставили бы место. Как в Валере уживалась настолько холодная отстранённость и практически юношеская ранимость, до которой он никого не допускал? Даже меня, даже сегодня. Маятник медленно начинал движение. В тот день я впервые по-серьёзному допустил мысль, что мы могли бы просто расстаться и перестать колоть друг друга словами или их отсутствием. Не озвучил — допустил, потому что устал долбить в закрытую на десять замков дверь в Валеркину душу. «Я просто не строю из себя неприступного мужлана, как ты, Валер. И если я люблю человека и хочу с ним нежной ебли, у меня хватит духу ему это сказать в глаза. Дома я ничего не боюсь, мне вообще поебать — веришь или нет», — я знал, что требую от него слишком многого. Тот факт, что он мне не изменял, уже стоил всех слов вместе взятых. Измену я бы не пережил уж точно. Хуже было бы, если бы Валерка, например, разбился в аварии. Тогда я думал об этом как о фантазии-страшилке, с которой мы никогда не столкнёмся. Простим мою недальновидность! «Не умею я разговаривать, Ень, хватит мне душу пытаться выворачивать, — Валера потянулся ко мне, обозлённому и колючему. — Что мне ещё с тобой делать, если не любить?» И поцеловал в бородатую щёку, плечо, обнял, прижимая к себе, как бедную сиротку. Мне стало так хорошо, что закололо сбоку, в рёбрах. Блять, я как будто очнулся от аффекта. Я тоже его обнял. Так и прижимались посреди разворочённой кровати, словно мы нормальные. Все мысли о том, чтобы разбежаться, тотчас улетучились. Маятник сделал первых взмах, эмоционально подбрасывая нас до дрожи в вестибулярке. «Поехали в Питер? Сходим в Эрмитаж, что нам этот каток», — его тёплая ладонь — по моим лопаткам. «Билеты поди раскупили, либо слишком дорого», — засомневался я. Вряд ли сапсаны мотались в праздники пустые. Скорее всего уже всё битком. «Мне дали же зп тринадцатую. И премию, помнишь? Решим», — уж Валера решал всё предельно быстро и конкретно. «Ты хотел телик новый взять же?» — напомнил я. «Угомонись уже. Какой телик, ну реально? Где Питер и где телик», — хитрожопая усмешка, в которой было всё, что меня так примагничивало к нему. Каким-то новогодним чудом мы урвали последние дорогущие билеты на сапсан в ночь на второе число и поехали. В Питере впервые сильно поругались и в порыве идиотизма подрались. Но об этом как-нибудь потом. Сейчас мне слишком больно вспоминать, как всё скатывалось в то, что иронично прервала авария. В ту ночь он мог делать со мной только одно — по-своему любить. И я его тоже. Остальное я бы с радостью, как Валера, забыл и не вспоминал.

___

Я даже не напился. Сидя с родителями напротив телевизора, по которому нас безуспешно приободрял президент, я невольно вспоминал последний год, от самого первого дня. Захотелось позвонить Рите и поздравить после курантов — не чужие же люди. — Будем жечь бумажки? — спросила мама, наверное, для проформы. — В том году я чуть скатерть не прожёг, — посмеялся отец. — Давай без шоу. Чокнулись с интеллигентным «ура» бокалами. Я загадал... Впрочем, нельзя говорить, иначе не сбудется. Правда, я слабо верю, что сбудется хоть что-то хорошее. Пока у меня внутри была мясорубка и полная апатия ко всему. После курантов я отошёл на кухню всё-таки позвонить Рите. Первые две попытки дозвониться не увенчались успехом: было занято. Я подумал, что она намеренно сбрасывала мои звонки. Всякое может быть. Но на третий вызов ответила. «Женя, привет! С Новым годом, с новым счастьем! Как ты, где ты?» — весёлая, лёгкая. Я растерялся: что говорить? Про себя говорить не хотелось. «Привет! Да вот, хотел поздравить вас с Новым годом. Ксюхе передавай большой привет, Саше тоже. Желаю... ээ... Ну, счастья, конечно, теплоты, тебе лично — карьерных успехов там, благополучия вашей семье», — умнее я ничего не сообразил. Мне хватило того, что она весёлая и отмечает. Её слёз я уже насмотрелся. «Хочешь, приезжай к нам, мы через час пойдём салюты запускать, Саша какие-то крутые купил, должны высоко стрелять», — услышать приглашение было неожиданно. Интересно, а где Валера и отмечает ли. Нет, не так: ходит ли сам и в состоянии отмечать хотя бы перед телевизором? «А вы семьёй? Да ну, помешаю только», — про Валеру у меня не хватило смелости спросить. Или моральных сил. «Ничего не помешаешь! Мы семьёй, да, и Валера с нами, сам приехал на такси, представляешь. Сказал, что мою оливьеху пропустить не может, я ж её всю жизнь дома готовила», — беззаботно рассмеялась в трубку Рита. У них коллективно память отшибло окончательно? «Вряд ли Валера захочет меня видеть», — сконфуженно запинаюсь в словах. Рита просит секунду подождать, слышны её шаги. Видимо, ушла курить на балкон. «Всё, я тут, — вздыхает Рита в телефон, щёлкая зажигалкой. — Жень, он стал больше вспоминать, как начал ходить к психиатру и неврологу. Психует, что тяжело разрабатывать руку, пока не может полноценно работать, как раньше. Но вспомнил почти всех коллег, когда вернулся с больничного. И ещё говорил, что с тобой по-свински поступил, но побоялся тебе звонить сам. Приедь, он извинится. Просто извинится, пока мы салюты смотрим», — её тон от безудержной радости сменился хладнокровным нотариальным расчётом. «В метро проезд бесплатный, но ты представь, сколько я буду ехать... — вздыхаю. — И надо ли Валере извиняться? Я не в обиде. Только в ахуе, но за это извиняться ему не нужно», — и усмехаюсь, как дурачок. Она хочет нас свести обратно? Я не понимаю. Какой убогий абсурд. Надо было после поздравлений сослаться на вторую линию и отключиться. Зассал позвонить сам. В его стиле последние полгода, даже если он этого не помнит. Зато вон вспомнил всех коллег, молодец. А меня и не надо вспоминать от греха подальше. «Я просто предложила. Нам от тебя ничего не надо. Но если вы с ним так своеобразно расстались, то извинение мне кажется более чем уместным», — непринуждённо ответила Рита. Ебучие юристы со своим языком фактов. Я согласился: всё равно идти спать одновременно с родителями, которым салюты за жизнь были уже поперёк горла, я хотел меньше. В метро, как я и ожидал, была давка. На Третьяковской, думал, меня натурально сплющит от количества людей в вагоне. Халява наказуема, хотя на такси я бы и через три дня не доехал, конечно, тем более по снегу. Выбор как бы невелик. В общем, через полтора часа я выполз на их станции, направляясь вдоль Весёлой улицы. Всё небо взрывалось, громыхало, какие-то компании, не боясь оторванных пальцев, самозабвенно поджигали петарды в сугробах, отхлёбывая из горла шампанское. На подходе замечаю, что из подъезда вышла и моя компания. Сашка, как всегда, сосредоточенный, полусонная, но оттого не менее радостная Ксюха в шапке с помпоном, следом, оглядываясь по сторонам, вышла Рита, как Снегурочка, в красивом длинном пуховике. Замыкал цепочку улыбающийся человек с тростью. Это был Валера. И всё: сердце провалилось под снег, к сырой земле, к букашкам и цветам, к застывшей ледяной коркой воде, через Земные плиты — к самому планетарному основанию. Господи, зачем я приехал. Думал же, что отпустило и я освободился. Кажется, сжало тисками только сильнее, подступая к горлу. — С Новым годом, Женя! — крикнула, заметив меня первой, Ксюша и помахала варежками. — Привет, с Новым годом! — натягиваюсь изнутри до предела собственной улыбки. Мы с Сашкой жмём руки, обнимаемся с Ксюхой и Ритой. — Как ты доехал? — потом вклинивается и Валера. Пожимаем руки. Ладонь у него непростительно тёплая. — Доехал и слава богу, — отшучиваюсь. Направляемся к месту запуска. Саша педантично и выверенно расставляет петарды на математическом расстоянии друг от друга, чтобы потом поочерёдно поджигать. Первая грохает на весь, наверное, квартал, если не на два. Ксюша глухо хлопает варежками и заворожённо жмётся к Рите. Саша стоит до одури довольный собой. Только мы с Валерой неприкаянные. — Где встретил полночь? — потихоньку спрашивает меня Валерка. Начал плести словеса, я понял. Принимаю самый непринуждённый вид, якобы меня не пидорасит внутри, словно и в меня Сашка салют засунул. — Да у родителей. Спокойно посидели. Ты уже ходишь нормально с ней? — осматриваю его трость. Простая чёрная. Валера машинально тоже бросает на неё взгляд. — А, да нет, — и слегка взмахивает палкой. — Без неё. Мы просто немного потанцевали, пока тебя ждали, а я долго на ногах не могу. Так полегче. На работе сижу, без неё обхожусь. И дома сам, — и показывает, как может стоять без опоры. Помню ногу в гипсе и помню, как он впервые вставал на костыли дома. Меня корёжит. — Рита говорила, что ты вспомнил коллег на работе, всё хорошо? — галантно подвожу его к главной причине моего приезда, по словам Риты, — извинение. Он устремляет взгляд на сестру, улыбается. Видимо, мысленно её отругал за длинный язык. — Пока сложно. Рука ещё не восстановилась, пальцы как деревянные, — да уж, палочки для суши сложно превратить обратно в столовые приборы. — Жень, у нас были отношения, да? Я нашёл совместные фотки из какой-то летней поездки. Меня разом переёбывает. Рита обманула? Он не извиняться хотел, блять? Как затравленный заяц, смотрю на него и хочу обратно в метро, где сплющит толпа и от меня ничего не останется. — Какой поездки? — лепечу онемевшими губами. Я сейчас рухну в снег. — Может, ты что-то напутал. — Не помню, — ироничная улыбка. И добавляет почти шёпотом. — Жень, мы там целовались на одной. Дрожащими руками достаю сиги и судорожно закуриваю. Рита оборачивается на потянувший в их сторону дым. — Всё нормально? — спрашивает она с улыбкой. Ебаный пиздец. Сука ты, Рита. Просто конченая сука. — Нет, — передразниваю её улыбочку и смачно харкаю себе под ноги. Какие вообще фотки и где он их нашёл? — Твоя ахуевшая сестрица сказала, что ты извиниться хотел, — выдыхаю дым и смотрю в сторону. Куда угодно, лишь бы не на него и не на Риту. Валера это считывает моментально. — Она не знает, успокойся. Я даже не в курсе, знала она раньше или нет, — машет он руками, чуть не рухнув со своей уродской тростью. Перевариваю с минуту. Мясорубка. Нельзя людей — и в мясорубку. У меня просто однажды откажет ебучее сердце с этой семейкой. Ладно, Рита не конченая сука, я погорячился. Но опять же — если меня прямо сейчас они обоюдно не наёбывают, как мальчика. — Я уезжаю в Питер через пару дней. Уже без разницы, что ты видел и что там было, — мой козырь в рукаве. Финита ля блядская комедия. — И я хотел извиниться, Жень, — напролом продолжал Валера. — Спасибо, что помог Рите и мне лично. Я относительно быстро оклемался благодаря тебе. И извини, если было что-то плохое, чего я сейчас не помню. Надеюсь, у тебя будет всё хорошо в Питере. Звучало слишком искренне. Я выбросил в снег бычок и кивнул. Он в мирном жесте протянул ладонь, я на автомате протянул свою, чтобы пожать, и всхлипнул. Опять всё наперекосяк. Когда я буду контролировать хоть что-то в собственной жизни? Да те же ущербные эмоции. Валера молча дал мне из кармана салфетку, видимо, прихватил со стола. На ней радостно танцевали снежинки и снеговики. Почти издевательски радостно. — Зачем она у тебя? — задаю наитупейший вопрос, вытирая сопли. — Иногда кровь из носа идёт. Давление после комы скачет, — как-то слишком легко отвечает Валера. Мы смотрим последние Сашкины салюты. На небе не видно от вспышек и пепла звёзд. Мне в слезах вообще ничего не видно. Где-то у горизонта рдеет предвещающая через несколько часов рассвет полоска. Валера несколько раз гладит меня, униженного и уличённого, по плечу замёрзшей рукой. Если у Валеры авария забрала память, то у меня авария забрала дверь. Больше никуда не нужно было долбиться до раскрошенных в мясо кулаков. Вот стоял Валера, чистый лист, на которым было только по-детски открытое «~ /». Он остался прежним, в своём теле, в своём хитрожопом уме, но он был способен извиниться, дать платок и отпустить меня, потому что это правильно, потому что так было необходимо сделать давным-давно. А теперь не мог отпустить я. Наверное, будь мы сейчас в другой ситуации и обстоятельствах, он бы сказал, что любит меня. Не зная почему, просто любит меня. Раньше не мог. Теперь в теории мог бы. Отгрохотал последний салют. Собрав свои расквашенные останки, я с ними попрощался. Понятно, почему он не позвонил. Я бы тоже не стал такое рассказывать по телефону. Если однажды жизнь нас сведёт и познакомит заново, я не справлюсь с собой. И она свела.