Декодер

Они как те люди, которые думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя. Нил Гейман

Сверяюсь с часами. Пять пятнадцать утра. Поезд пришёл десять минут назад. Стою поодаль от толпы, чтобы ненароком не зажевала. Зачем я так рано припёрся на вокзал в понедельник? Обычно даже встаю на два часа позже. Потому что сегодня необычный день. Приезжает Валера. В гости. Знаю, знаю. Звучит очень странно, я сам пока плохо понимаю, что происходит, но стараюсь контролировать даже «странное». А вот и он. Тащит небольшую сумку под здоровый, не треугольный локоть. Я машу ему, он замечает не сразу, вернее, вообще меня игнорирует, может, ищет взглядом какого-то другого Женю. «Бля, посмотри на колонну, — улыбаюсь в трубку, — я перед ней стою» Теперь замечает и, прихрамывая, направляется в мою сторону. — Нормально доехал? — зачем-то хватаюсь за его сумку, будто он там тяжёлые банки с соленьями вёз, а не трусы с носками. — Давай помогу? Валера хлопает меня по плечу, но сумку не отдаёт. — Да она лёгкая, лучше машину вызови, — и пока я заказываю такси, рассказывает. — На меня невыспавшийся, видимо, сосед кофе пролил: пришлось переодеваться в узком толчке, хорошо хоть, не трясёт, как в обычных поездах. Удивлённо хихикаю: — Нихуя себе, он извинился? Ты не обжёгся? Валера машет рукой, мол, похуй. — Я приложил мокрую туалетку, вроде не обожгло. У него кофе с молоком был, разбавленный, не прям кипяток, — смеётся. Боже, откуда в нём столько оптимизма после выжженной грудины. Я бы обосрался. В общем, знаю, нужен контекст происходящего в пять утра. На Горьковской лавочке мы решили попробовать что-то заново с Валеркиной подачи. Никто понятия не имел, как это делать, тем более если я не жил теперь в Москве. Прикинули, что раз лето, можно недельку отпусков, которые подогнали по датам, провести на одной территории. А там будет видно. Мне такой вариант понравился, так как не требовал особых вложений и телодвижений. Валера, не любящий уступать, как-то слишком легко согласился, чтобы приехал он, а не я. Может, подумал, что если формально предложил он, то и ехать ему. Не знаю. Мне же было проще. Хотя... Хорошо, что поезд в такую рань до петухов. Я полночи не спал, с вечера убирался и приводил всё в порядок. Очень хотелось спать, даже кофе не пил, и я не пока понимал, где я, что тут происходит, что мы затеяли. Иначе бы весь извёлся и разнервничался. Валера выглядел бодрым, хоть и сам, получается, выехал почти в час ночи и вместо сна переодевался в толчке сапсана. Женя и дружная бессонная команда. Едем в такси. Валера смотрит в окошко. Я — на Валеру. На Валеру, господи боже. Мне страшно. Я толком не могу сформулировать, чего конкретно боюсь, поэтому страшно от всего: как пройдёт эта неделя, как мы будем себя вести, что будет потом. Так, надо собраться с мыслями. Ничего прямо сейчас страшного не происходит: мы просто едем. Хату я надраил, в холодильнике мышам есть, на чём вешаться. — А ты водишь? — спрашиваю Валеру. Меня этот вопрос очень интересует, если честно. И что там с последствиями: ему выплатили компенсацию? Рита же собиралась подавать документы тогда. Валера отвлекается от окна. — Пытался, но не могу. Руки трясутся вот так за рулём, — инсценирует сильный тремор в воздухе. — Решил пока не пробовать, а то виноватым в ДТП могу оказаться уже я. Киваю и замолкаю. Сколько я его знаю — всегда был у штурвала. Ему, наверное, тяжело далось смирение, что он пока не может водить и всё ещё боится. На такси это не распространяется? — Я и не спросил... — слегка киваю на водилу. — Тебе нормально? — Это только за рулём. И если долго смотрю на водителя, — тихо отвечает Валера, отворачиваясь обратно. Вот почему он так старательно рассматривает всё по ходу движения. Опять в поджилках какое-то сальто у меня. Полчаса спустя мы уже разуваемся на пороге моей хаты. Меня рубит на ходу, но вида не подаю: нытиком выглядеть не хотелось. Подумает ещё, что какие-то неудобства доставляет. — Вот ванная, руки можно помыть. Там кухня, там комната, — я снимал однушку. А зачем мне больше места-то? Тем более работал я ненормированно и периодически допоздна задерживался на встречах или в офисе. — В шкафу несколько полок освободил, можешь там вещи разложить. Валера уходит мыть руки, я ещё раз оглядываю комнату: есть диван, есть кровать. Хотел предложить ему, как гостю, кровать, чтобы он не корячился на диване. Сам как-нибудь ужмусь. Мы с Валерой оба были не малыши и не дюймовочки, но кто-то же должен принять диванный удар на себя. — Ты спать не хочешь? — Валера возвращается из ванной. — Меня кумарит что-то совсем... Можно вещи разложу и рухну на часа два хотя бы? — и стоит такой, стеснённый моей хлипкой однушкой. — Да я бы тоже поспал, всё нормально. Ты на кровати ляжешь? А я тут, — указываю на диван. — Бельё я поменял, всё чистое. И полотенце в ванной синее — тоже тебе. Валера улыбается и кивает, быстро раскладывая на освобождённые полки вещички. Я окатываю себя в это время холодной водой в ванной. Становится как-то стыдно за свою однушку. Нет, она не убогая: мебель и ремонт обычные. Просто... Мы столько лет прожили в его хорошей ипотечной хате, чего он, само собой, не помнит... Теперь так странно освобождать под его вещи какие-то жалкие полки. Интересно, а с кем он оставил на неделю кота? Вернувшись в комнату, вижу картину маслом: Валера сиротливо лёг на край кровати, будто там место платное, как на парковке, и вовсю дрых. Кстати, он никогда не храпел. Я храпел, если засыпал сильно пьяным. Помню, как он меня будил и заставлял идти воду пить, сморкаться — лишь бы я перестал издавать эти ужасные, по его мнению, носоглоточные звуки пещерного человека. Сколько всего было-то. Из-за мандража я подремал не больше часа. Потом ушёл на кухню с ноутом. Валерка поднялся, как и говорил, часа через два с лишним. Вышел смешной такой: ахуевший и с отпечатком подушки на щеке. — Кофе будешь? — приветствую я. — Буду, — я отхожу к турке на плите. Себе делаю вторую порцию. — Ты говорил, что мы куда-то пойдём завтра? — Да, в «Эрарту». Нахуй этот Эрмитаж, опять угондошимся там за полдня, — это я имел в виду музей советско-современной живописи. Сам там до сих пор не был. Валера подпирает голову рукой и смеётся. — А мы в Эрмитаж уже ходили, видимо? Не напомнишь? А, блять. Ну да. — Да года... Ох, я не помню когда, — если полтора года назад я уехал, а то было ещё год назад, то... — Года два назад. На зимние праздники ездили. Но мы не попали в Зимний, билеты остались только в Главный штаб. Но, кстати, мне там больше нравится. Моне, Ван Гог, все дела... В основном здании Христос несчастный на всех картинах распят, меня это в тоску вгоняет. Едва ли не упускаю кофе, успевая вырубить газ в последний момент. Разливаю по чашкам, добавляю себе молоко. — Я тоже с молоком буду, — тактично добавляет Валера. Разве? Он вроде с обычным молоком не любит. Ладно, подливаю и ему. — А с кем твой кот? — присаживаюсь напротив, дую на свою чашку. — У мамы, где ещё? В смысле? — Твой кот у мамы? Почему? Ты на время поездки его отвёз? — заваливаю его вопросами. Валера непонимающе на меня косится, потом потирает подбородок, задумчиво смотрит пару секунд на кружку, словно что-то подсчитывает. Не разговоры, а бесконечная математика. Юдин, садись, два. — Когда ты уехал, я его потом немного погодя ей отдал. Она всё равно одна кукует. Повидались, она не знала, оказывается, что я болел. Мне было не до кота, если честно. Постоянно по больницам, по юристам, с работой напряжно первое время было всё... Да и не помню кота вообще. Не особо как-то переживал, знаешь. Мама говорит, что они живут душа в душу, — подытоживает Валера и запивает очередные откровения подостывшим кофе. Значит, за кота можно неделю не переживать. Он уже давно с ним не живёт. А нельзя было раньше отдать, когда он мои ноги по ночам царапал, скотина? — А как Рита? Как у неё дела? — меня душили вопросы про компенсацию, юристов и лечение, но в лоб я пока не рисковал его опрашивать. Зайдём, так сказать, с тыла. Валера водит пальцем по моей резной салфетке на столе и снова улыбается. — Жень... — поднимает взгляд на меня, продолжая растерянно улыбаться. — Я к тебе приехал, без них. Зачем мы об этом говорим? Нихуя себе. Я чуть не подавился. — Не понял? — вытираюсь салфеткой, потому что кофе едва носом не пошёл. — По десяти минутам разговора, мне кажется, понятно, что изменилось примерно всё. У нас обоих. Ты спрашиваешь, а я не знаю, на каком моменте тебе рассказывать. И просто... ощущение, что ты зачёт сейчас принимаешь. Мне неловко, — разводит руками с рисунками. Принимаю зачёт? Он это так воспринимает? — Я могу не спрашивать, окей, — тоже развожу руками с усмешкой. Я лишь пытался начать диалог. Тупость какая-то. Валера смотрит то на свою чашку, то на салфетку. Круто сидим. Едва я начинаю жалеть о том, что мы вообще организовали эту поездку, он осторожно касается моего предплечья, возвращая к себе внимание. — Заново, а не опять, Жень, — тихо говорит и невесомо проводит по руке. — Мы поговорим об этом всём, но не прямо сейчас же? Только встали и даже не ели. Не стал поправлять, что я тут торчу намного дольше. Киваю с понимающей улыбкой и перестаю играть в обиженку. Даже не представляю, каково ему сейчас: растерянно искать в голове то, чего там больше нет. Чувствую себя следаком-уёбком. — Как дела у тебя сейчас на работе? Как после того мероприятия складывается? — предлагает взамен Валера, безмятежно продолжая пить кофе. — Ну, кстати, мы начали переговоры по вашему «Капиталу». Вряд ли клиент будет ждать до третьего квартала, но сказал, что если нынешний офис будет не прям мечта, то он сделает под себя ремонт у вас и осядет. Пытаюсь его убедить, что это надо делать сейчас, иначе он там и кладовку не снимет, — усмехаюсь, довольно непринуждённо отвечая. — Пусть лучше купит. Зачем ремонт не в своём делать? Или он просто ищет для компании? Я долго и муторно объясняю Валере, почему покупают гораздо реже, чем снимают. И кому это обычно выгодно. Он с интересом слушает и пару раз задаёт уточняющие вопросы. Не вспомню, когда мы последний раз так много говорили о работе, о моей в частности. Обычно это не порицается, но для нас правда было нонсенсом. А может, был какой-то очередной Валеркин мораторий на разговоры о работе дома. Впрочем, чертить до глубокой ночи ему мораторий, если и был, не мешал... Вечером мы пошли в кино. Предложил Валера: мол, выпьем по пиву на заднем ряду, пошуршим чипсами. Для меня кино не дома с компа — это уже какой-то архаизм. Но я согласился. На улице накрапывал дождь, какая разница где сидеть под крышей: в кино или дома. — Ты нормально? — спрашивает Валера, когда мы усаживаемся у самой стенки в конце и так почти пустого зала. Понедельник же. Точно. Никто в кино по понедельникам обычно не ходит. Я подумал ещё, почему такие билеты недорогие даже на вечерний сеанс. — Да свиданка как будто, места для поцелуев, пивко, чипсы. Нам по тридцать пять, Валер, — шепчу с улыбкой. — Мне тридцать шесть уже, — с важным видом уточняет Валера тоже шёпотом и открывает с характером треском банку пива. Да, у него же в апреле днюха. Прошла. Третьего апреля. Посреди фильма мне звонят с работы: чувствую вибрирующий в кармане телефон. Звонит Лёха, хотя все знают, что у меня отпуск. Какого хера? — Блять, с работы, — шепчу я под нос. Валера невольно оглядывается на мой вспыхнувший экран, останавливая ладонь в упаковке с чипсами. Чувствую: я на распутье — выйти, ответить и тем самым показать Валере, что работа для меня важнее какого-то там кино, либо отклонить вызов и что-то упустить. Может, сделку или важный нюанс. — Тебя выпустить? — тихо говорит Валера, готовый тут же подорваться с кресла. Секунду думаю. Отклоняю вызов и выключаю телефон. В конце концов есть мессенджеры. Кстати, потом Лёха именно туда написал мне, что хотел поделиться радостью по закрытой сделке с «Капиталом». Какая ирония. Лёха, если бы ты знал... Когда я убираю телефон, Валера как бы невзначай проводит по моей ладони и губами беззвучно произносит «спасибо». Меня в момент торкает, и вторую половину фильма просто пропускаю, потому что продолжаю фантомно ощущать его пальцы на своих. Господи, как бьёт-то. Я знаю почему, но эффект от этого не уменьшается. Обратно едем на метро. Времени где-то начало одиннадцатого. Дождь не закончился, но такси ждать никто из нас не захотел. Вагон абсолютно пустой. К этому в Питере я так и не привык: в Москве зачастую битком хоть днём, хоть ночью. — Тебе фильм-то понравился? — улыбаюсь Валере. — Да херня какая-то, если честно. Бабай несуразный, пугали только резкими звуками, — мы ходили на испанский ужастик, где призрак вселился в бабку и терроризировал семью. — А тебе? Отмахиваюсь, что того же мнения. — А мы раньше много ходили в кино? — внезапно спрашивает он. Останавливаемся на станции. По-прежнему никто не заходит. Пытаюсь вспомнить, куда мы вообще с ним ходили. — Не помню, — и усмехаюсь от каламбура, — то есть правда не помню. Мне кажется, в кино мы не ходили... никогда? Дома всё смотрели. Валера тоже усмехается и замолкает, смотря куда-то себе под ноги. Становится так шумно: поезд разгоняется изо всех сил, напрягая все свои железные детали и стуча колёсами по подземным рельсам. С каждым стальным усилием что-то натягивается и внутри меня. Прошло время — прошло столько всего, а я еду с ним в пустом вагоне. Мне тридцать пять, Валере — уже тридцать шесть. Семей нет, у меня нет даже ипотеки. А всё равно я живой. И Валерка живой: после аварии, после комы, после тяжелейшей реабилитации. Хромает, не может долго писать переломанной рукой. Рисунки на шрамах. Я уехал из Москвы. Он больше не чертит. И мы всё равно едем в одном пустом вагоне. Не знаю, может, дурацкое пиво во мне начало играть, и я расквасился. — Валер? Он поднимает взгляд. Одними губами его «спасибо». Как шизик, я до сих пор это вижу. Господи боже, как это всё... Кладу ладонь на его. Вокруг — шум, в голове — шум. Во мне — шум. Валера смотрит на мою руку, на меня, улыбается, не отстраняет. Почему-то вспоминаю, как в такси на Кутузовском я испытал практически то же самое, когда он взял меня за руку, пока водила не видел. А сейчас водилы нет. И сейчас совсем по-другому в других декорациях. — Я тебя сейчас поцелую, — наклонившись поближе, говорит мне на ухо: из-за шума ни хера не слышно. — Да, — выдыхаю я, — поцелуй, Валер. Не знаю, услышал ли он, но мы целуемся. И это совсем иначе, но в то же время... как и было. Без понятия, как описать. Может быть, за период пизделовки с ним я забыл, как было поначалу. А может, всё равно не то. Путаюсь в мыслях, как в оборвавшихся нитках. Пальцы — в его чёрных прядях, а не скользят по больничному ёжику. От него пахнет Валерой, немного чипсами, немного пивом. Я задыхаюсь. Я умираю. Я живу в пустом дребезжащем питерском вагоне. До открытия дверей на очередной станции мы отлипаем друг от друга. Только теперь замечаю через окна в соседнем вагоне какого-то мужика, который на нас гневно пялится. Мы с ним встречаемся взглядами, он показывает мне кулак, я поднимаю свой... — Не надо, — останавливает Валера. — Жень. Опускаю руку обратно. Пиздец. Хоть бы не на одной станции с ним вышли, но он, слава богу, выходит на следующей. Мы спокойнее доезжаем до своей Чёрной речки. — Кто первый в душ? — спрашивает Валера, когда мы уже разуваемся дома. — Иди, если хочешь. Я по работе ещё отвечу челу, — киваю на ноут на кухне. Пока Валера моется, отправляю Лёхе поздравление по случаю сделки и извиняюсь, что не могу отметить с ними на выходных. Затем, не выдержав, курю у приоткрытого окна. После пива-то сильно хотелось, не то что после остального. Тут уже наплевать на принципы не курить дома. Правильно ли, что мы поцеловались? Не слишком ли рано? Я не знаю. Мне просто этого очень хотелось. И хочется. Блять. Утром он тормозил мои вопросы, а вечером такое... Вспоминаю тот нелепый диалог у него дома, после которого я ушёл, когда он меня почти насильно засосал. Но тут-то я хотел и отдавал себе отчёт. Сила у него какая-то, что ли, надо мной? — Ну всё, свободно, — возвращается Валера из душа в трусах и футболке. Странно, он и спать в футболке будет? Выдыхаю в окно дым и киваю, мол, сейчас пойду. — Знаешь... — мнётся Валера и присаживается на стул поодаль. — Ты хочешь о метро сказать? — предугадываю я. Валера пожимает плечами и ворошит влажные волосы. — Да не знаю. Жень, почему ты хотел уйти? Ну, — заикается, взгляд как будто становится на секунду стеклянным. — Перед аварией. Рита говорила, что были какие-то проблемы, но я не выпытал из неё, что случилось. И ты не был у меня, когда я попал в больницу. Что случилось в тот день? Где ты был? — У Риты, — на автомате выдаю я и тушу бычок, сажусь на соседний стул. — Потом у родителей останавливался. Ждал тебя в кафешке. Ты до неё не доехал. — А до этого? Почему хотел уйти? — не может угомониться Валера. Блять, да он издевается? Обязательно это прямо сейчас узнавать? Не хватило впечатлений? — Потому что всё было хуёво, Валер, — грустно усмехаюсь. — Потому что мы дрались, ты выгонял меня из дома, а я говорил вслед кучу херни. Пауза. — Дрались? Я тебя бил? — ошарашенно шепчет он. Никогда его таким напуганным не видел. — Ну да, у тебя ж чёрный пояс по самообороне, — зачем-то показываю на себе несуществующий пояс. — И я бил в ответ. Мне кажется, ты всегда бил понарошку. Иначе я бы остался инвалидом, — по-тупому смеюсь вдогонку. Валера не смеётся. — Как ты меня пустил сюда вообще? — он оглядывает кухню, коридор. — Зачем ты меня пустил? Вот это вопросы, конечно. Один хлеще другого. — Ты чего сейчас хочешь? — прямо спрашиваю. — Понять, — настаивает Валера. — Теперь вообще не понимаю. Я тебя бил, а ты ещё помогал мне после аварии? Ну, если так рассуждать, то я святой. Конечно. Великомученик. Терпел домашнее насилие. Как будто сам его не пиздил и не унижал при случае, если мне что-то резко не нравилось. — Ты зачем сейчас так выставляешь, а? — меня берёт нервный смех. — Это же не за один день случилось. Мы в этом говне жили, почти год так жили. Не могли вот так сесть и поговорить нормально. Но сейчас-то ты тут, правильно? Вижу, что он ищет слова и не находит. — Давай так: раньше ты боялся даже мне за закрытой дверью сказать что-то лишнее, как-то открыться. А сегодня, в метро... Валер, тебе не нужно досконально помнить, каким ты был, если это сейчас тем более не работает. Ты говорил: я набил татухи, а раньше боялся. Теперь не боишься. И может, остального тоже? Ты хоть попробуй на ощупь, что ты так вцепился в эту память, какая разница, если ты здесь? — моя очередь обводить взглядом кухню и коридор. — А тебе как? — спрашивает Валера с тоскливой улыбкой. — А я тебе верю. Про заново. Надо будет — снова получу от жизни по ебалу и буду как-то дальше, как начал в Питере, — развожу руками. Мне не верится, что мы правда когда-то дрались, как пацанята. Какой же это идиотизм. Неужели нельзя было вот так сесть и поговорить? Это я к себе в первую очередь обращаюсь. Конечно, мне до усрачки страшно, что будет как раньше. Но оно уже не как раньше, я же вижу. Я же правда вижу. Смотрю на Валеру. Он улыбается и закрывается ладонями после моих слов. — Ну скажи? — прошу я тоже с улыбкой. — Что? По скулам розовыми пятнами пошла, как у барышни, краснота. Раскачивает головой из стороны в сторону. — Я нихуя не помню. Мне так страшно, блять, как же мне страшно, — ругается он через силу и матерится. Матерится, как уже понятно, Валера поменьше моего матного объёмного запаса через слово. — Хромой, убогий, как чёрт лесной, а ты всё равно — вот так... И мы дрались, оказывается, и плохо всё было. И я виноват тоже. Наверное, чувствовать вину за то, о чём даже не в курсе, ещё больнее, чем признавать её в здравом уме. — Блять, да ты чё? — не выдерживаю я и касаюсь его плеча, разворачивая к себе. — Успокойся. Валер... — а у самого ком в горле. Чужая слабость заразна. Я его таким не помню. Пиво? Да вряд ли, всего бутылку выпили. Мне кажется, это он правда такой. — Давай просто проживём эту неделю, как хочется. Без додумываний и прошлого. Ты же для этого приехал? Тебе же оно зачем-то надо? — глажу его по ладоням, и он их опускает. Не плакал. Плачущего Валеру мне пока не довелось увидеть. Но это уже прогресс, если честно. Небо и земля. Вспоминаю, как сам ревел на позапрошлый Новый год под салюты, когда он сказал, что всё теперь знает после фотографий, когда я позорно отнекивался до последнего, лишь бы не признаваться во вранье. Больше этого нет. Я тоже хочу это забыть — а мы теперь это вместе помним... — Жень, — вырывает меня из мыслей, — мне зачем-то надо, ты прав. Ну ещё бы я не был прав. Я его сам целую. Уже не в вагоне с подглядывающим извращенцем за стеклом. Чувствую, как он набирает в грудь побольше воздуха, краска потихоньку сходит с лица. Вскользь глажу его треугольный локоть, предплечье, ласково загребая Валеру поближе к себе. Вот так. Где-то на периферии думаю о том, что последние месяцы до аварии мы так не целовались. Я очень хотел, но потом жрала обида за очередной выгон из дома или из-за бытового срача накануне. Помню: ложишься в кровать как на поле боя. И вроде бы тот же Валера, но всё равно — другой. Знаю, что у него ещё много вопросов, а у меня — ответов. Но сейчас так похуй. Мы заслужили хоть немного чего-то искреннего и человеческого. Целую его в шею, совсем бережно, боясь что-то в нём надломить. Очень хочется большего, но это точно рано. Пока просто целую в шею, в волосы, в мягкое место прямо за ухом — и не могу надышаться, как и не могу поверить, что он столько всего пережил. Как я мыл его, как тащил до такси и толчка. Да, это длилось недели две, или сколько там, но мы пережили за то время другую жизнь. Теперь как будто закручивалась новая, третья. — Можно спать с тобой лечь? — глажу его по щеке, по лицу. Господи, не надышаться. Откуда во мне... И столько? — Это ты так намекаешь на что-то? — улыбается Валера. Ох, господи, придурочный. — Нет, я пока не готов, — закатываю глаза и целую в висок, он гладит меня по загривку. — На диване неудобно. — Твоя квартира, спи где хочешь, Жень, — и добавляет. — Странно спрашивать, когда... Взяв мою ладонь, Валера прикладывает её к своим растянувшимся от вставшего хуя трусам. Это точно осталось по-прежнему.