Мёртвый голубь

Свободная среда. Так называют день недели, когда верующим разрешается немного отклониться от Божьего слова и попробовать себя в чём-то новом, что в остальные дни религия не позволяет. Многие воспринимают это как среду для секса. Монахини и послушники тоже принимают в этом непотребстве участие. В их городке катастрофически низкая рождаемость, высокая смертность и слишком много последователей религии. Власть пытается хотя бы так урегулировать вопросы. Свободная среда помогает. Всегда. Растущие при церкви дети выглядят более менее счастливыми. И их при этом так много. Как будто каждый в священном месте согрешил. И грех их теперь каждый день ходит рядом, называя мать сестрой, а отца — преподобным. Чонгук считал и считает, что среда — плохой день. Существа нашли ужасную отговорку, чтобы поддаваться греховным соблазнам, не теряя при этом святой лик перед Господом. Ужас. Срам. Откреститесь. Немедленно! Каждую среду Чонгук уходит из закрывающейся церкви. Шаг медленный, спокойный. Он проходит через тёмные переулки в беднеющий район, где собираются всякая грязь и незаконные деятели внутри стен их города. Чонгука здесь никто не трогает. Они молча смотрят вслед одетому полностью в чёрное послушнику, уверенной походкой направляющегося в трактир при гостинице с пошлым названием «У Фортуны». Дескать, «как повезёт». Это не бордель. Здесь собирается местная опасная группировка. Чонгук привычно проходит внутрь, снимая мантию. Он заказывает тринадцатую комнату и тарелку холодной лапши. Поесть перед ночью нужно обязательно. Среда очень выматывает. В трактире находятся разные существа: от ящеролюдов до оборотней. Сомнительная смесь для компании послушнику. Чонгук слышит шипение позади себя. Он вздрагивает, но выпрямляется, не собираясь оборачиваться, будто только и ищет повод убедиться, что они снова здесь. — Так и просишься в пасть, — шепчет кто-то сверху. Чонгук знает, кто это. Очень хорошо знает. Настолько хорошо, что пылающие щёки выдают его дрожание в предвкушении. С потрохами. — Ешь, — он снова шипит, но теперь уже ниже. — Сил тебе нужно много. Чонгук выдыхает, сжимая палочки в руке. Он осторожно кивает. Как только от него отходят в сторону, послушник осмеливается взглянуть на своего мучителя. Сороконожка с кристаллическими конечностями. У Тэхёна всё, что выше торса, — человеческое, остальное — от вида, что составляет половину его сущности. Пугающее зрелище, когда тазовые кости, будто голые, выпирают, начиная деформироваться с продолжающейся цепочкой позвонков в ножки насекомого. Пары побольше находятся в состоянии покоя, когда Тэхён стоит так, ничего не делая. Хвост сужается в конце. Все ноги двигаются, чтобы Тэхён передвигался. Из-за обилия конечностей он делает это бесшумно. Иногда настолько тихо, что это почти страшно. Острые концы каждой ножки заставляют Чонгука сжимать бёдра друг о друга. Про себя послушник думает: Тэхён его извратил. С любым другим сороконогим существом Чонгук бы не стал искать сакральный смысл своих принципов. Каждую среду в тринадцатой комнате гостиницы «У Фортуны» Чонгук снимает с себя священную робу, аккуратно складывая на стульчике. Он внимательно смотрит потом на вошедшего следом Тэхёна, который снимает с себя только верх. Да ему и на низ-то ничего надевать не нужно. — Уже подготовился? — Тэхён хмыкает. Кончик длинного хвоста касается запястья Чонгука. Холод тела заставляет задрожать. Тэхён контрольно прикасается три раза, резко обхватывая всё тело, зажимая в тисках. Он нависает над пойманным Чонгуком, держа за подбородок. Тэхён вдыхает его запах. Острые конечности давят на кожу. Чонгук чувствует, как тело начинает ослабевать. Он смотрит на этого сороконожку, закрывая глаза. — Боже, спаси и сохрани мою грешную душу. — Снова молимся, — Тэхён смеётся. Он целует в уголок губ, не прерывая молитву. — Знал бы твой Бог, как ты любишь секс. — Я согрешил, но ищу спасения, — Чонгук говорит уверенно. — И как? Чонгук сглатывает. Он качает головой, стыдливо опуская взгляд. — Не грусти. Нет ничего плохого в том, что тебе это нравится. Чонгук считает: Бог несправедлив. У Тэхёна из-за насекомой сущности отсутствует половой орган. Он размножается посредством откладки яиц. В ком-то. Происходит это прямо из желудка. Чонгук читал о его виде. В остальном — они не нуждаются в сексе. Им не нужно связываться с самками или с кем-то ещё, чтобы удовлетворить свои потребности. Чонгук тоже так хочет. Он тоже хочет не знать похоти. Совсем. Потому что так неправильно — считать эти ножки. Каждую. Своей задницей. Тэхён внимательно наблюдает за тем, как Чонгук садится сегодня на тринадцатой с кончика ножке. Острый и холодный конец проникает в него. Тэхён двигает этой ногой, заставив Чонгука громко простонать. Они при этом так далеко находятся. Тэхён стоит, прислонившись к стене. Чонгук в середине комнаты насаживается на ножку, держась за другие. — Нравится? — спрашивает Тэхён, приподнимая хвост. Чонгук поднимается с ним, резко опускаясь на ножку так, что тот проникает глубже. Тэхён снова двигает ею в нём. Чонгук мычит, поднимая влажный взгляд на него. — Мне нравится, — шепчет со слезами на глазах. Тэхён улыбается ему. Он кивает, помогая насаживаться. Несколькими месяцами ранее Чонгук случайно встретил этого хулигана в закрытый для церкви день свободной среды. Страшная сороконожка пришёл покаяться в чём-то. Чонгук так обомлел от вида его хвоста, от формы, от каждой частички, что тянется с него, заставляя колени подгибаться. Греховное чувство тепла внутри при одном только упоминании. Греховное действие, что он совершил, последовав за сороконожкой, дойдя до той гостиницы, где оседлал первую и самую маленькую, теряя прямо там девственность со слезами удовольствия на глазах, принимая поцелуй с губ Тэхёна. Чонгук одновременно любит и ненавидит себя за то, что так зависим от этого ощущения переменчивости, что собралось в Тэхёне. Чонгук будто выучил наизусть каждую его ножку, каждый позвонок сосчитал. О, святая сила! Если бы можно было выдыхать спокойнее в такой обстановке. Чонгук не противится ощущению, потому что ему нравится. Особенно та часть, когда он кончает и встаёт с ножки, а Тэхён дёргает хвост, тараня его каждым с быстрыми единичными проникновениями, из-за чего Чонгуку будто его собственный позвоночник растянули. Он чувствует, как блаженство собирается в одном месте, как тепло в животе извергается вулканом, пуская свою магму с члена, как жар ощущается царапаньем под кожей. И будто молитвы прямо там высекаются. О, как порочно. И как же это, чёрт возьми, нравится. — Вряд ли в тебя поместятся, да? — Тэхён касается больших ножек. Чонгук лежит на кровати, отдыхая. Он смотрит на самые большие ножки, похожие на голые рёбра. Встаёт, чтобы встать спиной к Тэхёну, устраиваясь головой на груди. Ноги замыкаются на талии. — Будто объятие, — шепчет Чонгук. Так умиротворённо. Тэхён вдыхает его запах, запоминая тёплый, спокойный момент их взаимодействия. Потому что через час четверг. Чонгук оденется, аккуратно запрёт дверь комнаты, заплатит за одну ночь и вернётся в свою церковь, чтобы в исповедальне покаяться в том, что ищет больше и больше удовлетворения в столь мерзких практиках. Он бросит на Тэхёна последний жалобный и полный надежды взгляд. Мол, увидимся. До следующей свободной среды.