Зверинец

Он много и о многом думал после того, как пришел в себя дома. Ночь - не спал, потому что не мог уснуть. Все те проблески, едва намеченные надежды на эмоции, бывшие в нем, застопорились, завязли в черном море черной грязи. Умерли, еще не появившись на свет, спазмы вытолкали их из матки, каждую в своем амнионе, похожем на маленький грудной имплант, упругий и прозрачный. Маленькие кровяные катышки эмоций в грудных имплантах теперь смыты в унитаз. Конец. У него нет выхода отсюда. Его подписали на это, и теперь, если он попытается уйти, бежать нужно будет далеко, и есть всего одна попытка. Нужны деньги. Нужна подстраховка извне. Нужен транспорт. Нужно время. Нет - ничего. Чтобы выйти из этой ситуации, ему нужно все краденные у родителей на сигареты деньги, все карманные на обеды, все накопленное тратить на билеты и сборы, и делать это так, чтобы не узнала ни семья, ни стая. Практически невозможно. Можно пойти в полицию, сознаться во всем и отправиться в женскую тюрьму или женскую психиатрическую клинику,что вероятнее, при том - на всю жизнь. Но там его тоже будут пытать и насиловать, так что это ничего не изменит. Можно убить их всех - нужно много крысиного яда, доступ к общей еде, знание дозы - и все равно он вернется к предыдущему пункту, потому что нельзя просто взять и убить семерых человек, оставшись незамеченным. Можно убить себя. Всегда можно. Николас просачивается в ванную комнату, взяв спрятанный в полой изнутри, картонной стене комнаты нож. Включает свет, смотрит на себя - внимательно. Анализируя. Синяки. Шрамы. Разошедшиеся швы и порезы с кровяными корками. Гнойники с просвечивающим белым гноем. У шеи черное лезвие ножа. Под ним, остро, как бритва, наточенным, выступает кровь. Рука чертит линию по кругу, тонкую, как нить, леску своей боли. Пытается выразить. Сказать хотя бы самому себе, сказать хотя бы так. Из ошейника выступают рубиновые бусины, протягиваясь вниз, скатываясь на шею и ключицы. Замирают там, трепеща от каждого движения, и медленно сохнут. Нож будто танцует балет, изящно, тонко чертит алые полосы каппилярной крови по торсу в жемчуге гнойников и прыщей, пляшет неистово и отчаянно на руках, вырисовывая замысловатые узоры между старыми шрамами, на бедрах, на тазовой кости. Красный цвет сияет болью, единственным чувством, единственной эмоцией, единственным дозволенным раем. Когда он закрывает дверь и включает душ, струи бьют больнее, силбнее, заставдяя широко распахнуть глаза, задыхаясь и улыбаясь единственной настоящей улыбкой. Он чувствует. Это - боль. Она живая, а значит, жив и он. Все еще, по счастливой случайности и семейной неудаче, по недочету стаи и по приколу - но живой. Все еще живой. А значит, Человек уже близко. Дверь открывается тихо, не скрипя, но боковым зрением Николас замечает, замирает, пугаясь и зная, что теперь- теперь все- Это просто Джерри. -Прости.,- Тихим шепотом в ответ на испуганную тишину.,- Я только пописаю. -Без проблем. Николас, как хороший брат, поворачивается лицом к стене и смотрит вниз, туда, где кровь смешивается со струями из душа в розовую в красных разводах воду и стекает в канализацию - черную дырку в плитке с тонкой сеточкой для волос поверх. Из-под сеточки пялится глазное яблоко. Без век, огромное, не человеческое, не моргающее. Просто... Пялится. И волосы на сеточке приветливо машут, как маленькие лапки, движимые струями воды. -Л- Ник.,- Парень оборачивается на тихий голос. Джерри смотрит с болью в глазах.,- Тебе принести бинт? Я могу обработать твои... штучки. Больно и обидно за него. Хочется ласки. Но если Николас позволит себе принимать такую заботу от младшего, позволит ему быть своим родителем - он провалится, как старший брат. Хочется выплакаться. Но Джерри тоже хочется: он видит своего самого близкого человека пострадавшим и изуродованным. Нужно дать ему шанс быть слабым. Быть ебаным ребенком. -Нет, спасибо. Посветлевшее в надежде личико снова становится совсем грустным. Приходится быстро думать. -Но ты можешь сделать мне чай с сахаром. Бинты я и сам повяжу, а кружку, полную кипятка, вряд ли сейчас удержу. -Хорошо! -Только тихо. Джерри кивает и подходит ближе. Что-то не так?.. -Можно обнять тебя? Он - в своей крови, а руки - в чужой по три локтя. Он с головой в бадье с кровью невинных. Но у него ведь есть брат, которому совсем это не важно. Он протягивает руки, зная, что кровь отпечатается на голеньком торсе, тонком и хрупком, совсем как у него, но меньше. Он знает, что эта кровь никого не испугает. Что Джерри слигком любит, чтобы бояттся этой мелочи. -Все будет хорошо.,- Николас шепчет в чужое ухо.,- Я обещаю, что защищу тнбя ото всех.,- В плечо утыкается маленткий острвй нос - как у него.,- Ты мне веришь? Всхлип. -Нет. -И это не плохо. Я попробую.,- Николас отстраняется, только чтобы поцеловать в лоб.,- А ты подстрахуй.