Дрянные рифмы

             — Рифмоплёт из меня паршивый.       — Угм, — отвечает Дилюк, который всеми правдами и неправдами придумал целых две строчки.       Осталось всего двенадцать.       — И потом, почему именно сонет? Я предпочёл бы написать балладу, — Кэйа двигается ближе, кладёт голову Дилюку на плечо, и от того, как его горячее дыхание касается шеи, все стихи мигом вылетают из головы, — о кудрях цвета заката…       — Прекрати, — ворчит Дилюк, но отпихнуть его не пытается. — Мне и так тяжело сосредоточиться!       — Покажи!       — Ты будешь смеяться!       — Тогда ты посмеёшься над моим. У меня целых четыре!       Дилюк сдаётся — это всё из-за дыхания около шеи, а вовсе не потому что у Кэйи природный дар убеждения.       — Золотого солнца жаркий жар во груди моей зажёг пожар, — зачитывает Кэйа и сводит брови. Дилюк был уверен, что в качестве отзыва увидит издевательскую пантомиму, после которой Кэйа получит по шее и отправится сочинять сонеты в сад, но, как выяснилось, в отношении поэзии Кэйа вёл себя значительно серьёзнее него. — Нет, подожди. Рифмоваться должна первая и третья строка.       — Опять переделывать, — вздыхает Дилюк и отбирает исчёрканный лист. С рифмами у него тоже было так себе.       — Всё просто, рифмуешь через одну.       — Раз так просто, где твой сонет?!       Кэйа с гнусной ухмылкой двигает к нему лист — девственно чистый вокруг четырёх ровных строчек.       — Твоею нежной шеей я пленён и заревом растрёпанных волос, когда тебе десятый снится сон, в тебя бы я лозою страстной врос… Кэйа!       — Что? — Кэйа невинно вздёргивает брови.       — Меня поднимут на смех!       — Но писал я.       — И очевидно про меня! — Лицо у Дилюка начинает гореть, а потому он злится только сильнее. — И все…       — Что все, пташка? — Кэйа берёт его за подбородок, так крепко, что у Дилюка слабеют колени, тянется ближе, и теперь его дыхание касается губ. Дилюк вцепляется в спинку стула, на котором сидит верхом, сглатывает вязкую слюну. Каждую секунду, пока он не занят чем-нибудь срочным, ему хочется целоваться, хочется быть к Кэйе ближе, трогать там, где никто бы не разрешил. — Что они сделают?       — Будут сплетничать за спиной, — шепчет Дилюк, но голос у него уже сел, а член упирается в деревянную спинку.       — Для сплетен есть моя спина, — Кэйа ещё понижает голос, теперь Дилюк больше чувствует его кожей, чем слышит. Волоски на затылке встают дыбом от предвкушения. — И моя быстрая шпага. Каждого, кто посмеет над тобой потешаться, я вызову на дуэль.       — Ты не можешь перерезать весь Ордо Фавониус!       — Кто мне запретит? — Кэйа сужает глаз, зрачок-звезда вспыхивает, и Дилюку становится страшно: это не шутка. Он правда может. Ему будто и учиться не пришлось тому, чтобы ранить и даже убивать. — Да и потом, — легко улыбается он, — шрама на заднице будет достаточно, чтобы запомнить урок.       — Кстати, об уроке, — пытается Дилюк, — магистр Варка велел сочинить сонет к утру.       — До утра управимся, — обещает Кэйа и прижимается губами к его губам. Дилюк громко стонет ему в рот, выдыхает на язык, и они ударяются зубами, стараясь оказаться друг к другу как можно ближе. Их это не смущает, как и влажные от слюны подбородки, и чернильная клякса, расползающаяся по скатерти с забытого пера. Рядом с Кэйей всё остальное теряет значение.       Почти всхлипывая от возбуждения, Дилюк стягивает с его плеча ворот свободной рубашки, выпрастанной из штанов, сжимает маленький сосок. Кэйа охает, подаётся к руке. У Дилюка плохо с прикосновениями, он не умеет ни трогать где нужно, ни раззадоривать, ни ласкать; он или стесняется до последнего и прячет лицо, будто не он вовсе шарит у Кэйи под одеждой, или сразу хватает за что придётся, отчаянно тискает, сам не понимая, будет ли это приятно.       В отличие от него, Кэйа умеет зажечь пламя за пару касаний. Ему достаточно шепнуть на ухо какую-нибудь ерунду, как бы случайно огладить по пояснице, прижаться бедром к бедру — и вот Дилюк уже готов повалить его на пол и кусать там, где не будет видно под одеждой (конечно, будет, и в общей купальне в ордене, и на ночных выпасах орденского табуна, где после заплывов в озере греются у костров нагишом, и в открытых примерочных, где подгоняют по фигуре доспехи) и впитывать стоны, с которыми Кэйа сильнее прижимает его голову к груди и животу, извивается, стараясь потереться членом, толкается им куда придётся.       — Дилюк, — бормочет Кэйа, стоит коснуться пояса штанов, и двигает его руку ниже. Теперь вместе с лицом у Дилюка вспыхивают ещё уши и шея, но тем приятнее то, как Кэйа сжимает его затылок, запускает пальцы в волосы. — Ди… люк…       Дилюк тянет его к себе, и Кэйа пересаживается на стул позади него, тоже верхом, притирается стояком к пояснице. У Дилюка голова идёт кругом. Дыша часто-часто, он дрожащими руками распутывает завязки штанов, и Кэйа в ту же секунду стягивает их сзади, упирается членом чуть ниже копчика. Дилюк вскрикивает и сразу торопливо стискивает зубы.       — Надеюсь, никто не слышал, — еле выговаривает он. По ощущениям, кровь в теле кипит, а от возбуждения уже больно.       — Никто, — заверяет Кэйа и пихает его ещё немного вперёд. Приходится развести ноги шире — Кэйа и так на самом краешке. Внутренние стороны бёдер тянет после вчерашней двухчасовой рыси в манеже; Дилюк просил не давать ему самого круглобокого жеребца, но конюх в ответ только хекнул. — Никто, крошка…       Не будь его член почти между ягодиц, Дилюк бы возмутился на «крошку», но сейчас не до того. Вообще ни до чего.       Придерживая за талию, Кэйа запускает вторую руку ему в штаны, сжимает член, начинает дрочить — и Дилюку приходится скорчиться и зажать себе рот, чтобы не взвыть на весь дом.       — Пташка, — шепчет Кэйа ему в затылок, — пташка…       Дилюк кончил бы ещё раз, если бы мог, только от этих слов, — но Кэйа заливает спермой его спину, прижимается лбом к плечу.       — Почему ты никогда меня не кусаешь? — спрашивает Дилюк. Его начинает клонить в сон. — Вообще не оставляешь следов? Чтобы никто не узнал, с кем ты спишь?       — Умоляю, детка, и так все знают, — отшучивается Кэйа, а потом серьёзно добавляет: — Не хочу портить твою красоту.       У Дилюка краснеет даже грудь.       — Но, если ты хочешь… — Кэйа прижимает ладонью его кудри и легко кусает на самой границе волос, где кожи почти не рассмотреть.       Так сладко, что от второго раунда Дилюка спасает только неумолимый послеоргазменный сон.              Когда он открывает глаза, руки Кэйа всё ещё у него на талии, штаны спущены, а спинка стула забрызгана.       — Кэйа… — стонет Дилюк и кое-как поднимает голову со сложенных рук. — Нам нужно писать дальше…       — Нет, пташка, — Кэйа едва ли проснулся, но говорит чрезвычайно убедительно, — я должен отнести тебя в постель.       — Но мы…       Кэйа поднимается, не выпуская его из объятий, стаскивает со стула, ставит на ноги.       — Я дойду, — упрямится Дилюк, и его мотает в сторону. — Правда…       Кэйа улыбается, и от его взгляда, такого влюблённого, будто никого кроме Дилюка не существует, у сердца становится горячо.       — Я не позволю.       Дилюк не успевает толком возмутиться — Кэйа поднимает его на руки, толкает плечом смежную дверь в спальню. По-хорошему, в свои шестнадцать Дилюк должен выселить Кэйю в отдельную комнату, но они оба оттягивают и оттягивают этот момент, а отец шутит, что из общей детской они явно планируют перебраться сразу на супружеское ложе. Конечно, Дилюк от его шуток алеет и гневно сжимает кулаки. Кэйа только загадочно улыбается — как и всегда.       — Не хочу упускать такой шанс, — мурлычет Кэйа ему в ухо и, когда опускает на постель, сразу задирает рубашку, сдёргивает ещё ниже пояс штанов. Дилюк стыдливо сопротивляется его рукам — но его всегда хватает только на пару секунд. Несколько поцелуев чуть ниже пупка — и немногую домашнюю одежду он скидывает сам, а Кэйю тянет ближе — за волосы, за рубашку, а когда Кэйа из неё выпутывается — за плечо.       — …сюда, — выдыхает он.       Почему ему до сих пор так стыдно? Он и сам не знает.       Кэйа ложится рядом, выступив из штанов, подкатывается ближе. Они с Дилюком неловко обнимаются, тискают друг друга, пытаются найти удобную позу — и трутся снова затвердевшими членами, так сильно, что Кэйа начинает всхлипывать.       — Больно? — взволнованно спрашивает Дилюк, но раньше, чем он успеет отстраниться, Кэйа просовывает язык ему глубоко в рот, целует так жадно, что губы начинает жечь, и заталкивает член Дилюку между сжатых бёдер. Влажная головка прижимает потяжелевшие яйца, и у Дилюка в глазах темнеет от удовольствия. Тяжело дыша, Кэйа двигает бёдрами так сильно, что притирает Дилюка к стене, прижимает всем телом, кусает за губу, сжимает плечо, потом накрывает своей ладонь Дилюка у себя на затылке. Умирая от любви, Дилюк смотрит, как вздрагивают его влажные ресницы, как кривится закушенная губа, и порывисто целует.       Будь его воля, он бы не отрывался от Кэйи никогда.       Кэйа поднимает его ногу себе на талию, запускает руку между бёдер, сжимает основание члена, и одного движения вверх-вниз Дилюку хватает, чтобы обкончать Кэйе живот и немного грудь.       — Нужно… в купальню… — убеждает он скорее себя, потому что стоит моргнуть — и они оба проспят до позднего утра, голые в одной постели, обнявшиеся как любовники… почему «как»? Конечно, они оба делают вид, что ничего особенного не происходит, но Дилюк не может себе представить, что однажды всё это кончится. Так должно быть всегда. — Мы не…       — …утром, — зевает Кэйа и утыкается носом Дилюку в волосы, вжимает колено между его колен. Член слабо вздрагивает, но на этот вечер силы исчерпаны.       Конечно, через секунду Дилюк засыпает.              Он просыпается поздним утром, смотрит на часы и пристыженно вздыхает. Разминка верхом закончилась, техника фехтования, должно быть, в разгаре, но на поэзию и сочинительство он ещё успевает.       Если закрыть глаза на то, что ему всё ещё не хватает двенадцати строчек.       Дилюк скатывается с постели — и глупо улыбается. Кэйа ухитрился обтереть его, не разбудив, но чуть ниже пупка нарочито небрежный росчерк чернил, самое примитивное изображение летящей птицы.       Пташка.       На ходу влезая в штаны, он выбегает в комнату для занятий, но вместо ожидаемого беспорядка находит аккуратную стопку листов — и рядом один сложенный пополам.       «Кое-что поправил, перепиши своей рукой».       Вторая строка стала третьей, а остальные двенадцать Кэйа дописал — немного хуже, чем смог бы Дилюк, но…       Хорошо, — сдаётся Дилюк, — в точности так же плохо.       Он отодвигает стул (спинка натёрта до блеска), макает в чернильницу новое перо, берёт чистый лист — и под ним находит ещё один.       Четырнадцать ровных строчек.       Дилюк перечитывает их так много раз, что едва не опаздывает и на поэзию тоже.              «С чего вы взяли, что сонет такая унылая стихотворная форма?» — отражается на лице Варки. Дилюк склонен согласиться — уже к середине третьего сочинения он с трудом давит зевки. Магистр держится чуть лучше.       Четвёртым поднимается Кэйа — и уже по его лицу понятно, что сейчас будет представление. Остальные рыцари оживляются и все обращаются во внимание.       Убедившись, что возбуждённые шепотки утихли, Кэйа торжественно начинает:       — Тяжёлого забрала тусклый цвет почётней череды сверкающих корон, но даже самый искренний обет не значит, что сей сэр не мудозвон.       После секундной паузы слушатели взрываются хохотом. Смеётся и сам Дилюк, и даже Варка не скрывает веселья.       — Сэр Кэйа, — наконец, говорит он и стучит ладонью по столу, призывая всех к тишине, — размер и система рифмовки выдержаны согласно правилам мондштадтского сонета, но, боюсь, столь яркий сюжетный поворот был бы уместнее в третьем четверостишии. В былые времена за такую дерзость вас могли бы приблизить к монарху.       — Или сгноить за решёткой, — бурчит Хоффман.       — Или сгноить за решёткой, — соглашается Варка и вписывает в графу рядом с именем Кэйи «зачтено». — Но в ваше везение я верю больше. После занятия, будьте любезны, продемонстрируйте мне полный текст вашего сочинения. Сэр Дилюк, ваша очередь.       Дилюк прокашливается, выдыхает, пытаясь согнать с губ улыбку, и зачитывает своё в меру унылое, в меру рифмованное и в меру бездарное стихотворение. Конечно же, Кэйа слушает с постным лицом, а в безмятежном взгляде Варки читается облегчение, что учит он не бардов, а рыцарей, которые по своей воле вряд ли сочинят даже похабный куплет.       — Зачтено. Сэр Хоффман, внимаем не дыша.       Под однообразный бубнёж о мечах и калачах Дилюк прикрывает глаза. История про сэра мудозвона хороша, но фонтейнские сонеты удаются Кэйе ещё лучше.       Хотя вряд ли дело только в системе рифмовки.              *              За веком век, покорный колдовству,       Прикован цепью я к дверям рассвета.       Проходит хлад зимы за душным летом,       Но, проклят, я давно весны не жду.              Недвижный взгляд уставя в синеву,       Я жду, когда от взмаха лунной плети       Созвездья-трусы прыснут словно дети,       И солнце-кормчий до щеки натянет тетиву.              Ах, если б во владеньях вечной ночи,       Где ледяной ручей узоры в камне точит,       Я греться мог у зарева растрёпанных кудрей...              Но взор светил во тьме найти меня не может.       Мне вечно жить без милости твоей,       И с каждым днём всё глубже мрак врастает в кожу.