Сжиться или изжить

Песчаная буря окутала собою небосвод, погружая пустыню в непроглядную темень. Песчинки влетали мне в рот при каждом зове. Глаза покраснели то ли от слёз, то ли пелены песка. Пятки стёрлись в кровь, сухость встала комом поперёк горла, жжение разъедало слизистую, но, вопреки здравому смыслу, я не умолкал, ступая по алым коврам. Пусть гневается царь Дешрет, однако я ни за что не позволю поглотить бесплодным землям родного человека! Вобрав в лёгкие воздух с примесью кварца, я испустил истошный крик, на протяжной ноте заходясь надрывистым кашлем. Мои очередные попытки окликнуть не увенчались успехом. Треклятый голос осип. Неудивительно: сколько я драл глотку — известно разве что Архонтам. Мои внутренние стрелки часов словно застыли на циферблате, непонятно на каких цифрах иль числах. Момент потери времени тоже скрылся в жёлтых волнах бескрайних сухих вод… Бездна, я даже не могу вспомнить, как сюда попал! Только одна мысль билась в конвульсиях сознания. Она заняла всё пространство, вытесняя усталость с болью. Надо найти отца. Он где-то здесь, совсем один-одинёшенек, без еды и воды! Ждёт протянутую руку… Будь проклят этот турнир даршанов и мой длинный язык! Если бы не пустыня, если бы не тот чёртов победитель, если бы… Если бы не я, то мы сейчас мирно беседовали ни о чём за ужином, вдали от воющей в след смерти. Но ещё есть шанс вернуть былое! Мне только надо выжать волю, как пот с рубашки, и продолжать поиски. Ноги вязли в песках, словно те — высокие сугробы Снежной. Я пытался прохрипеть имя папы, однако наружу выходили лишь искажённые звуки, похожие на предсмертные визги хилличурлов. Веки приподнялись с налитых кровью глаз. Мелкие песчинки резали ножом мои красно-медные яблоки. Я вглядывался в неизвестность, стараясь разглядеть хоть что-то дальше собственного носа. И ведь получилось. Сквозь бушующее грязно-жёлтое цунами, израненные очи уловили тёмные очертания. Натирая до дыр глаза, я вновь уставился в одну точку с инадзумским прищуром. Некая тень стояла впереди. Прежде чем меня посетила мысль, что она похожа на человеческую, ноги уже во всю прыть (насколько возможно) несли к ней. Мужской силуэт постепенно прояснялся, являя знакомые черты лица и одежды. Это он. Точно, он! Я тянул руку, неуклюже пробираясь чрез вихри. Отцовские руки в ответ пошире расставились. Уже не сдерживая порыв эмоций, я с разбега бросился в крепкие объятия, пряча взмокшие глаза в складках знакомой одежды. Солёные ручьи размывали пыль на лике. Забитый нос сопел, вдыхая родной аромат. Так может пахнуть только папа. Мы жались друг к другу до хруста костей. Правой ладонью он гладил меня по взъерошенной голове, левой — по спине. Я сгрёб в охапку ткань его некогда белой рубашки на лопатках. Раскрасневшаяся щека покоилась на папином плече, растирая слёзы вперемешку с соплями. Зуд отошёл на третий план, уступая тёплым чувствам и ощущению мнимой безопасности. Наконец нашёлся! Мы молчали, оба осыпанные с ног до головы песчаной плёнкой, коей было много. К мокрым ладоням лип песок… В какой-то момент я почувствовал, что он сочится сквозь пальцы. Мягкий хлопок скрылся в мелком порошке, после вовсе исчезая. Тепло под руками пропало. Только ветер задувал сквозь щели. Моя голова начала куда-то проваливаться. Я сделал шаг назад, не понимая, что происходит. От увиденного меня хватил мандраж. Места, где я коснулся отца, словно охватила неведомая песочная болезнь. Длань, что теребила мои волосы, рассыпалась на глазах, следом за второй. На правом плече образовалась песочная ямка, пожирающая всё на своём пути. Инфекция стремительно распространялась по телу, буквально обращая дорогого мне человека в прах. В испуге я притянул его лицо к себе и не смог отпустить, даже когда подушечки пальцев стали продавливать рассыпчатые дырочки на щеках. Его очи смотрели мне в душу таким же непонимающим взглядом. В карих радужках отображался страх напополам с… Огорчением? Помню, так на меня смотрели в детстве родители, когда я вытворял какую-нибудь глупость. В их печальных глазах, опущенных губах читалась фраза, что заставляла непоседливого ребёнка потупить взгляд — «Зачем ты это сделал?». На устах застыли слова отчаяния: «Клянусь, папа, я не знал! Не хотел! Это ошибка!». От чего-то не было сил выдавить хоть жалкий писк. Зараза добралась до шеи. Туловище висело на ниточках в трёх или четырёх сантиметрах от головы. Они растягивались, как слизь слайма, обрушая на мышцы тяжесть безвольного тела. Глухой шум коснулся ушей, но всё моё внимание было приковано к голове в руках. Песок разъедал глаза и нос, по губному желобку спускаясь к розовой плоти. Губы его впервые разомкнулись. Я затаил дыхание. Медленно, по буквам, отец пытался что-то выговорить крошащимся ртом. —…З…А-а… — песок лавой спускался по нёбу в горло. Я аккуратно (не дай Боже сделать хуже) постарался вынуть его, дабы услышать последние слова. — З-за… За-а… Ч-ч…то-о? На последнем звуке он застыл в жуткой гримасе лица-маски. Вскоре от говорящей головы осталась горсть песка. Мои руки дрожали, пока стихающая буря уносила частички папы. Прах слился с пустыней: ни собрать, ни найти. Его больше нет… Ноги потянули вниз. Моё окончательно ослабевшее тело рухнуло на землю под сопровождение противного хруста мелкой крошки. Что я наделал… Боже, что я натворил! Я убил его! Ненарочно, но убил своими же руками! Тихо плача, я сгорбился в молитвенной позе. Солёные капли окропили жаждущую годами землю. Она жадно впитывала влагу, пока я безуспешно пытался успокоиться… Правильно. Всё верно. Так и должно быть! Так мне и надо! Реви! Реви, что есть мочи, ублюдок! Давай! Подавись! Захлебнись в собственных слезах, но напои отца! Хоть какая-то польза будет от твоего смазливого личика! Видишь горку песка? Видишь, кусок дерьма?! Это твоё наказание за глупость! Прими же данное, как дар божий и неси за собой, покуда можешь дышать! И я зарыдал, раздирая глотку. Мой нечеловеческий рёв, казалось, слышала вся пустыня. Словно в подтверждение, на землю упала парочка капель мне на волосы. Потом ещё меж пальцев руки. Две или три дальше головы. Ещё, ещё и ещё. Недавней песчаной бури и след простыл, уступая место дождю. Чумазое лицо пылало цветом красноплодника, а прозрачные засохшие дорожки словно сжимали его в тисках. А я всё выл, заглушая плеск небесных слёз. Истерика громом оглушила мёртвые пейзажи. На самом душераздирающем крике мне подумалось, что на земли Тейвата снизойдут Боги Сесестии и спросят в полудрёме: «Кто пищит?». Прошла, по ощущениям, вечность, прежде чем у меня кончились слёзы. Сил не осталось рвать рот на части, от чего пришлось прикрыть источник воплей… Но, на моё удивление, дикий рёв не стих. Он лишь громче сокрушал землю откуда-то с неба. Стоило горю хоть чуть-чуть отступить, как ко мне вдруг пришло осознание — крики были не мои. Я всё это время только лил солёные реки да хрипел. Ведь голос как потерялся средь безумных ветров, так и не вернулся. Бездна, да так не может вопить ни один человек в порыве сильнейших эмоций! Я прислушался. Плач, словно пропущенный через медные трубы, звучал до боли знакомо. Я задрал голову кверху… И обомлел второй раз за последнее время. Из небесной воронки выглядывала голова моей матери размером с гробницу царя Дешрета. Тёмные края кучево-дождевых облаков — объёмными морщинами покрывали серый лик. Я не мог без горечи смотреть на эти плавные линии. Лицо мамы я запомнил ровным и белым, как первый снег. Сейчас же она предстала старушкой. Миниатюрный носик ныне мог сравниться с корнем Священного древа. Из бездонных впадин шёл ливень вокруг меня. До этого я даже не замечал, что дождь оцепил малую часть пустыни, однако очи от этого не казались меньше. Беззубым ртом служила солнечная брешь. Из широкой, искревлённой пасти доносился вой, который эхом содрогал землю. — Мо-ой лю-юби-и-имы-ый у-уме-е-ер… — голова гундела, выдавая свои первые слова. Солнечный свет то таял, то слепил глаза в след за движениями губ, словно окрашенных тёмно-серой помадой. Гласные тянулись резиной, от чего в ушах стоял монотонный шум. — Ка-а-ак ты-ы мо-о-ог? — брови-тучи нахмурились. Раскаты грома ударили молотом по барабанным перепонкам. — За-аче-е-ем по-огу-у-би-и-ил сво-о-е-его-о-о о-отца-а-а? К горлу подобрался ком, однако я уже отплакал своё. Хотелось лишь заорать: «Мама, прости! Я не хотел! Только не плачь! Мама!». Голос не слушался, выдавая что-то совсем неразборчиво тихое. — Го-оре-е мне-е го-о-оре-е-е-е!!! — из глазищ хлынул ливень с двойной силой. Продолговатые капли стучали по жёлтым коврам, разбрасывая в стороны песчинки. Оголённые участки кожи покрылись разводами. Согнутые в коленях ноги начали вязнуть в некой субстанции. Я попытался отодрать правую ногу, но всё было тщетно. Она намертво застряла в песках, постепенно погружаясь всё глубже и глубже… О, Архонты, пусть я виновен в сотворённых грехах, но я не хочу умирать так! Только не в этой проклятой пустыне под прахом отца! Не здесь, не сейчас! Я, уперевшись на руки, всеми силами старался вызволить ногу из плена. Ладони ненамеренно продавливали ямы в податливой водянистой массе. Безрезультатно. Ноги потеряли подвижность, окончательно уйдя под землю. Надо спасать руки! Я дёрнул их на себя. Ещё раз. И ещё. С четвёртой попытки, у меня получилось вытащить правую руку из липких нитей. За ней левую. Однако тело уже было поглощено по пояс. Выпрямив спину спустя столько времени, я тянулся корпусом в разные стороны, в надежде, что так создам больше пространства вокруг себя и вылезу! Зыбучие пески оказались слишком… Зыбучими. Они неумолимо тащили меня в самую Бездну. Отчаянной хваткой я вцепился в землю, швыряя то туда, то сюда комья грязи. Как на зло, и это не помогло — пустоты быстро затягивались. Дыхание учащалось с каждым ушедшим в неизвестность миллиметром. Сердце колотилось в бешеном ритме. Постепенно, меня охватывала паника. Я почувствовал под толстыми слоями песка (который уже подбирался к грудной клетке), как в страхе скрутило живот. Лихорадочно рисуя ногтями борозды на скоплениях крупиц, я чувствовал, как теряю надежду и силы. Архонты, неужели это происходит?! Пока я размышлял о божественных карах, песок дошёл до подмышек. Сопротивление бесполезно. Остаётся молиться. Я протянул измазанную руку к небосводу, откуда всё также взирала мать. Она бесконтрольно рыдала навзрыд, проговаривая имя папы заевшей пластинкой. Её слёзы нещадно били по лицу, словно передавая всю вдовичью боль мне. Я шептал мольбы о помощи, но, естественно, она не слышала. Мама слишком поглощена горем, чтобы слышать… Вобрав в лёгкие побольше воздуха, я неожиданно вновь обрёл ненадолго голос: — Мама! Мама, обещаю, я сделаю тебя счастливой! Я буду всегда тебя поддерживать! Только умоляю тебя, мама, помоги! Спаси меня! — будто из глубины души вырвалось последнее слово. — ПОЖАЛУЙСТА-А!!! Казалось, я мог тянуть эту «А» до посинения, но рот забился песком. Тошнота подступила к горлу. Рвотный рефлекс старался вытолкнуть гадость наружу. Головой же я понимал, что конец неизбежен. За ртом последовали ноздри. Стало нечем дышать. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы эта дрянь не высушила глаза. Последнее, что я увидел перед этим — плачущий облачный лик. Она так и не услышала. Или не хотела… Я тянул руку до тех пор, пока средний палец не скрылся в густом «супе». …Темнота поглотила тело, а за ним и разум. Спустя неизвестное количество времени, я увидел перед собой белый свет и подумал, что это дорога в Загробный мир. Я шевельнул конечностями, чтобы пойти к нему на встречу. Не получилось. На ноги давила неизвестная сила. Она тяжёлым грузом взвалилась на них, лишая шанса на какое-либо движение. Голова чесалась слишком реалистично для умершего. Хотелось немедленно расчесать макушку до кровавой плеши, но руки также были запечатаны непонятно чем. Я не мог видеть из-за застрявшего песка, от чего пришлось положиться на слух. В полусознании мне удалось расслышать чьи-то голоса. Люди! Боже, это моё спасение! Я хотел было что-то сказать, но вместо слов изо рта вылетела жидкая субстанция. Желудок под завязку набит песком вперемешку с водой. В голове родилась глупая ассоциация с бетоносмесителем. Возможно, если бы у меня остались силы, я бы посмеялся над шуткой. — Так значит, это был самый качественный песок, говорите? — одного уха коснулся знакомый женский голос. Почему-то оно слышало лучше, чем второе. — Уверяю, госпожа Дори, наши… — не менее знакомый, монотонный мужской говор прервали требовательным кашлем. — Извините. Госпожа Дори Сангема-бай, наши лучшие учёные провели анализы, после чего было установлено, что в найденном песке всего лишь один процент примесей, посему он является пригодным. Бетон с ним выходит плотный. Нынешние результаты тому подтверждение. Их разговоры меня вгоняли в ступор. Какого хрена они болтают о бетоне, а не моём спасении? — Ох, я в этом мало что понимаю… — Дори сделала паузу, кажется вздыхая. — Так и быть, доверюсь вам на слово, уважаемый архитектор. — Благодарю за доверие. — Фундамент, как вижу, уже готов? — голоса становились отчётливее по мере приближения стука каблуков. Я почувствовал чужое дыхание. — Да. Давно застыл, — вдруг около моей головы постучали. — Не хочется хвастать, но мы обгоняем график. Через года так три, думаю, Алькасар-сарай будет готов, — какой-какой сарай? Это же мой проект! …Впрочем, сейчас неважно! Мне не нравилось на какие догадки подталкивали их действия и диалог. Неужели я… Невозможно! Не могу поверить! Наверняка здесь какая-то ошибка! Для привлечения внимания, я постарался мотнуть головой, но она не сдвинулась с места, так и оставшись торчать в неловком положении в одну сторону. Тогда я вновь попытался выговорить хоть слово, однако выходило только мычать. — Чудно! — они словно оглохли и ослепли по отношению ко мне. — Не терпится посмотреть на готовый проект, а то чертежи уже не передают того предвкушения, что прежде… Ой, мистер аль-Хайтам, смотрите, — так вот кому принадлежал второй голос! Как я сразу не понял? — Тут какой-то дефект. Чужие пальцы прошлись по правому глазу, вычищая его. Я немного прозрел… Правда, лучше бы оставался слеп. Самые страшные домыслы оказались реальностью: серая стена тянулась в бесконечность. Руку свою я не видел, как и тело. Всё, кроме правой стороны лица, поглотил бетон. Я заглянул в зелёные глаза напротив. Он продолжал трогать моё лицо, задумчиво хмыкая… Во мне не угасала надежда, что аль-Хайтам заметит мой горестный взгляд. — Вы правы. Ошибка рабочих, — неужто поняли наконец? — Благо, это легко исправить. Будьте добры, подайте кельму. Это та лопатка с красной ручкой справа от Вас. Да-да, она. Я краем глаза заметил, как Дори подала инструмент. До меня не доходила мысль, на кой ему понадобился мастерок, пока на щеку не шлёпнули ещё жидкий бетон. Грубую смесь размазывали, царапая лицо. Я не видел крови, но мог чувствовать, как нечто тёплое сочится из мелких ран. Это даже хуже смерти в зыбучих песках! Я мычал, как резанный бык на скотобойне. Недолго продлились мои потуги — рабочую часть рта забетонировали. За ней последовали правые слышащее ухо и видящий глаз. Мысль о погребении заживо в бетоне из праха отца и слёз матери в фундаменте собственного проекта — сводила меня с ума. Боже! Я не хочу здесь находиться! Мне нужно срочно выбраться! Неважно как, главное — покинуть это безумное место! Открой глаза! Немедленно открой! Давай! Открывай! СЕЙЧАС ЖЕ! Я СКАЗАЛ ОТКРОЙ!

…

Кавех проснулся в холодном поту.