Таверна "Нотти-Россе"

"Всё, что человеческий разум способен понять и во что способен поверить — постижимо." Неизвестный автор

      Следующий мой день прошёл почти также, как предыдущий: в смешливых-полунапряжённых перешёптываниях с Ёсаном, приёме новых гостей и выселении старых постояльцев "Нотти-Россе". За исключением нескольких вещей, о которых следовало упомянуть. Во-первых — завтрак.       За столом в этот раз не обнаружилось пастора.       — Он отбыл в город менее часа назад и обещал-с вернуться к вечеру, — ответил доктор Минги на мой вопросительный взгляд, продолжив маленькими кусочками нарезать омлет и поглощать его, и вопрос вроде как был исчерпан.       Хонджун рядом с весьма недовольным видом свой завтрак проглатывал жадными едва прожёвываемыми кусками, бурча себе под нос о недостатке мяса. Меня же отсутствие данного вида блюда не могло не радовать, что я тщательно, впрочем, скрывала.       — Ирэн, светец ясный, — пропел рядом Ёсан, старательно возвращая себе моё внимание, и то как буднично и спокойно ощущалось это утро, не могло меня не настораживать.       Я тщательно топила внутреннюю тревогу, привычно поворачиваясь к портье и улыбаясь ему, но вот что странно — беспокойства в груди было гораздо меньше, чем я рассчитывала. Что-то было не так с этим утром, с всем этим днём возможно…       — Ирэн, ты совсем не притронулась к тарталеткам!       — Да, прости мне, Ёсан-ни, — нежно проворковала я портье и то, каким чувственным и очаровывающим прозвучал мой голос, заставило даже Хонджуна замереть с набитым ртом и опасливо зыркнуть в мою сторону. — Я сегодня слегка плаваю в мыслях.       Ёсан с тихим хрустом раскрыл ещё несколько ядрышек фисташек, а потом лукаво — до бесноватых огоньков в раскосых глазах — ухмыльнулся и наклонился ко мне, ненадолго оставившей орехи и всё же взявшейся за завтрак, пусть аппетита у меня не было.       — Это связано с кем-то из постояльцев? — понизил портье голос, так чтобы его шёпот слышала лишь я. — Неужто у тебя появились планы, душечка Ирэн? Ах, я так соскучился по твоим каверзам признаться! А то ты с самого своего пробуждения вся такая зажатая-зажатая, чинно-чинно себя ведёшь… — у меня по позвоночнику пронеслась дрожь, когда Ёсан вдруг притворно ахнул и прикрыл малиновые яркие губы, вытянувшиеся в блаженное "о", ладошкой, а скулы его затопил нездоровый розовый румянец. — Не считая, конечно же, бесед с нашим пастором. С ним ты уже не скромничаешь.       На миг мне сделалось дурно: послушать сокровенные соловьиные бредни Ёсана — так у нас с Сонхва тайный роман по Шекспиру, который с моей стороны не одобряют строгие мать и отец, католики, а со стороны священника — всё духовенство во главе с Папой Римским. Кем, в таком случае, Ёсан считал себя и остальных "участников" подпольного "клуба маньяков" моей таверны, я не знала, и, если честно, знать не особо хотела. Я отвела взгляд, старательно делая вид, что никакие слова портье не способны вывести меня из душевного равновесия: уставившись на тарталетку с маслом и рубленой свежей зеленью, я мысленно приготовилась её проглотить, однако Ёсан в роли свахи всё не унимался.       — Ирэн, но всё же не стоит быть с мужчиной столь откровенной — они любят интригу и ощущение борьбы. — почти пропел он, мечтательно воздевая глаза к потолку, а потом игриво глядя на тут же в отвращении скривившегося Хонджуна.       Последнее, чего я желала от Сонхва, был его интерес, но говорить это портье я, конечно же не стала.       — Хотя, тут наверное всё зависит от пылкости любовника… — пробормотал Ёсан, словно всерьёз задумавшись.       Хонджун оскалил подточенные страшные зубы, которые уже чуть меньше меня пугали, и грубо практически выплюнул в ответ портье:       — Кончай раздавать идиотские советы! Бесишь!       Мне даже не нужно было оборачиваться в сторону Ёсана, чтобы понять как он вспыхнул. Минги опустил голову ниже прежнего, Юнхо убежал до этого из-за стола самым первым — с утра у него было очень много работы, так что теперь гроза должна была обрушиться на нас. Обычно подобные перепалки пресекал на корню Сонхва, но так как его здесь не было…       — Ты… — понизив голос зашипел Ёсан, сверкнув глазами точно рысь, готовая к атаке.       И тут я поняла, что должна вмешаться. Оглушительно хлопнув ладонь по столу — так что аж посуда зазвенела, я привлекла к себе взгляды всех трёх мужчин. Однако я перевела суровый взор лишь на одного из них, положив ладонь поверх руки второго.       — Хонджун, — мой голос звучал как симфония ледяного самообладания и умения ставить себя. — Прекрати хамить Ей. — потребовала я и сразу же веско догнула свою линию, чтобы пресечь возможное возражение. — Немедленно. Это недопустимое поведение за столом. — Хонджун захлопнул открытый было рот, пристыженно вжав голову в плечи, но глядя на меня по-прежнему по-волчьи — с отчаянным желанием вцепиться в горло, но… невозможностью этого сделать.       — И доешь спаржу — она полезная. — уже мягче договорила я, поглаживая портье по руке.       Вначале я подумала, что констебль прямо сейчас вскочит, одним махом вспоров мне горло ножом — потому что сжал он его до побеления костяшек, однако уже через секунд десять, Хонджун перестал сверлить меня взглядом и с тяжёлым вздохом разжав пальцы, перехватил вилку удобнее и послушно, не сказав ни слова, принялся доедать завтрак. Я следила за ним, тщательно скрывая удивление, в то время как Минги и Ёсан таращились на разыгравшуюся сцену, как на второе пришествие.       В конце концов мне тоже было немного неловко — чтобы не употреблять "не нравилось" — от зацикленности Ёсана на мужчинах и… их половых органах, а "секретничать" о них шёпотом, как мне уже довелось узнать, он обожал, однако… следовало признать, что малоприятные — читать подстрочно, мерзкие, — разговоры были меньшей из зол, с которыми я могла столкнуться.       Откусив кусочек одной из трёх тарталеток с моей тарелки я в удивлении охнула.       — Ого… — я облизнула губы, с удовольствием доедая воздушное солоноватое угощение с рублеными петрушкой и орегано. — Такое вкусное масло…       — Это не масло. — тут же отозвался Минги бесцветным сцеженным голосом, не глядя в мою сторону. — Это — смалец.       На мой вопросительный взгляд поспешно ответил вновь лучезарно-улыбающийся Ёсан.       — Это вытопленное нутряное сало свиньи, Ирэн-душечка. — проворковал он. — Однако если тебе так понравилась эта заготовка — её Сан заготавливал, по-моему с неделю назад — можем завтра из подпола ещё достать. Там много разных вкусностей ещё спрятано…       Я прожевала мягкое песочное тесто, усиленно глотая, и постаралась не думать о том, какого рода вкусности хранятся в подполе. Завтрак мы закончили в более-менее миролюбивом молчании — это ли не идиллия в логове с убийцами? — Минги вернулся к себе в гостевой покой, готовясь обходить пациентов, Хонджун, получив записку с гонцом, срочно направился в город, видимо заниматься новым делом, а мы с Ёсаном заняли уже знакомое нам место за деревянной стойкой в холле, готовясь выписывать старых гостей и принимать новых жильцов.       Время завтрака к тому часу ещё не прошло, и между столиками сновали тени трёх официантов, разносивших блюда и закуски: я уже знала, как согласовывается меню в "Нотти-Россе" и утром даже сама занялась не хитрыми исчислениями о том, какую сумму следовало мне потратить на продукты для постояльцев. Открыв шкатулку Ирэн с её бухгалтерскими листами, я могла посмотреть старые расходы и добавить туда новый заполненный лист. При взгляде на графу о мясе в этих бумагах, у меня холодок пролетал по коже всякий раз: в записях Ирэн возле вида мяса указывались всегда два значения — закупаемый вес поклажи, и второе, куда более крупное число в скобках. Поэтому сейчас, стоя в светлой просторной комнате, с деревянными полами, столами и стульями, с уютными тёплыми гобеленами на стенах, изображающими сцены охоты, я смотрела на гремящих посудой, вилками, ложками да ножами постояльцев и гадала.       А точно ли ароматные сочные бифштексы, которые так и просились на вилку и поскорее в рот, были полностью слеплены из рубленой говядины?       Сглотнув скопившуюся во рту слюну, я невольно укорила себя: следовало нормально поесть завтрак, пока была возможность. Тем более, что сегодня там буквально не было ничего из того, что могло бы вызвать дурные мысли и тошному — сказалось, видимо, отсутствие пастора: тарталетки со смальцем и рубленой зеленью, спаржа, луково-картофельная похлёбка и добротный чёрный кофе с жирными свежими сливками.       Сахар и сливки были продуктами на вес золота в этом веке и то, что Ирэн позволяла себе приобретать их в количестве, достаточном для восьмерых человек минимум (как я подсчитала), говорило о её состоянии не хуже драгоценных камней и шёлковых тканей в платьях лучших фасонов и многочисленных украшениях.       Сегодня с утра я например решила приодеться в лазурное блио с небольшим декольте: бирюзовые полупрозрачные рукава полностью скрывали плечи, а плотная ткань без корсета позволяла свободно дышать и ощущать себя вполне свежо — сегодня было душновато.       Пока пастора Сонхва не было рядом, я могла воспользоваться его отсутствием и узнать побольше информации и о самой таверне, и о местности, её окружающей. Заслышав тихий перестук копыт и заржавшего коня, я обернулась к портье, чтобы вполголоса уточнить с как можно большим равнодушием:       — Наша конюшня функционирует постоянно?       Ёсан повернулся, растянув влажные губы в неестественной ухмылке и сверкнув глазами, в которых будто промелькнула крохотная тень; как блик в кривом зеркале.       — Да. — ответил он утвердительно. — Несмотря на то, что своих лошадей у нас фактически нет: нам высылают их из городского гостиного двора, обычно если необходимо довезти кого-то до города. Да и сами постояльцы часто заказывают экипаж до "Нотти-Россе" и понятное дело, что кучера и его животинку надобно где-то размещать…       Я отвернулась, повторно оглядывая зал с завтракающими постояльцами и кивнула, стараясь не акцентировать внимание на то, как портье вперил в мой профиль колючий испытующий взгляд.       — Кто заботится о конюшне? — поинтересовалась я, поддерживая линию беседы.       Ёсан пожал плечами, но затем причмокнул губами — пошло, неподобающе; на грани между вульгарным жестом дешёвой куртизанки и манерой держаться у престарелой графини.       — Сан или Юнхо. — произнёс портье наконец. — Сегодня, скорее всего Сан — Юнхо в субботний день совсем никакой…       — Сан уже позавтракал? — я скосила взгляд, без опаски глянув на дно безумных тёмно-зелёных глаз.       — Должен был. — Ёсан зевнул, поспешно прикрывая рот кружевом рукава рубашки. — По крайней мере, обычно Юнхо относит ему еду.       Однако затем, заметив мой чуть обеспокоенный взгляд, портье вдруг сменил флегматичную скуку в своём настроении на коварную злобную радость и ядовито улыбнулся, притворно нежно проворковал:       — Если, конечно, это не тот день, когда ты наказываешь его.       Это застало меня врасплох, и я ошарашенно взглянула на ухмыляющегося Ёсана, наполовину в неверии, наполовину в замешательстве.       — Я наказывала… Сана? — медленно, точно по слогам, проговорила я свой полувопрос.       Разве не Сонхва в том подвале опасался Сан? Разве не Сонхва..?       "Хозяйка, я… не хочу, чтобы меня тоже сажать на цепь…"       Ёсан тем временем едва не всплеснул руками, выводя меня из глубоких раздумий.       — Конечно! — воскликнул он, больше довольный, чем удивлённый моими вопросами. — Боже, Ирэн, это справедливо: провинился — отвечай.       Портье вообще любил поболтать, оказывается, когда был в приподнятом настроении духа: видимо приступы апатии и жуткой в своей непредсказуемости злости у него чередовались вот с такими неестественно возбуждёнными и наполненными нездоровой радостью актами.       — Например, как в тот раз, зимой, — продолжил щебетать Ёсан мне на ухо. — Сан забыл закрыть засов на дверях конюшни и двух лошадей задрали волки — ты ведь знаешь, как много этих тварей в здешних лесах. И их вечный голод…       Меня пробрало ледяной дрожью несмотря на жар и духоту дня, и по блеску в глазах моего собеседника, я поняла, что Ёсан нарочно намекнул мне про волков.       Он хотел, чтобы я услышала и приняла к сведению, если попытаюсь сбежать. Хотел посмотреть на реакцию.       С забившимся тяжело в груди сердцем, я осознала с неприятной горечью, что безумец рядом со мной не доверял мне ровно также, как все остальные обитатели таверны "Нотти-Россе".       "Сюрприз-сюрприз, душечка Ирэн. Дружелюбие Кана Ёсана, как и любого психопата, оказывается не искреннее. Вот удивительно, да?.."       Это похоже на слёзы крокодила, на то, как змея способна притвориться мёртвой при встрече с мангустом, на оазис в пустыне, который в шаге от путника обращается смертоносным миражом…       — … в общем Сану тогда пришлось не сладко. — закончил Ёсан, выводя меня повторно из ямы отчаянных мыслей, нагрузивших мою голову неподъёмной тяжестью.       Ухмылка на лице портье щерилась жутковатой кривой трещиной, алым голодом с белыми зубами, но его глаза были точно бутылочное стекло — взирали смарагдовым безжизненным взглядом, непрозрачно-мутным, будто внутри за поверхностью в зрачках было что-то.       И на секунду я позволила себе эту промораживающую кошмаром мысль.       Их вечный голод… а точно ли Кан Ёсан говорил о волках?       — Госпожа Ирэн, — к нам приблизилась миловидная супружеская пара, оба не старше пятидесяти лет, с улыбками отвесили мне короткие поклоны. Добротная, но уже поносившаяся одежда выдавала в них обедневшую аристократию; кажется, они ехали на юг в поисках лучшей судьбы. — Не проводите нас?       — С удовольствием, господин де Лакруа, госпожа де Лакруа, — ответствовала я им, также кланяясь. — Если позволите, мои слуги помогут собрать и спустить вашу поклажу, а я позабочусь о лошадях.       Обернувшись к Ёсану с воздушной улыбкой, я встретила его предупреждающий непроницаемый взгляд со спокойствием, которого от себя не ожидала.       — Я навещу конюшню, а ты — побудь здесь заместо меня, Ёсанни-нуна.       Слова сорвались с губ легче, чем я изначально предполагала, и голос не подвёл меня ни на йоту, как и мимика лица Ирэн; нужно было подстроиться и научиться — и тут у меня уже были успехи.       Я наблюдала за тем, как с лица портье слетело всякое выражение, а через десять долгих мучительных мгновений, уголки губ Ёсана задрожали, поднимаясь и растягивая влажные пошлые губы в очаровательной улыбке.       — Конечно, моя дорогая, — только и произнёс он в конце концов.       Я кивнула-поклонилась ему, и, с изяществом подобрав полы своего платья направилась к дверям, ведущим из таверны.       Снаружи было удивительно солнечно и спокойно: лёгкий едва ощутимый ветерок моментально заласкал моё лицо, охлаждая разгорячённую кожу, а солнечный свет озарил из глубины бескрайнего неба нежными золотистыми лучиками. Пожмурившись, я с улыбкой открыла глаза, направляясь через двор к зданию конюшни.       Вокруг царило умиротворение: подступающий к таверне лес и одинокая песчаная дорожка, петляющая от самых дверей вглубь чащи, в ясный погожий денёк превращали "Нотти-Россе" в какой-то сказочный домик на отшибе. Я даже ненадолго замерла, любуясь окружающим пейзажем — настолько дивно смотрелось это место… в отрыве от реальности.       Какая идиллия.       Неудивительно, что множество путников столь охотно останавливались в "Нотти-Россе" перед, а иногда и вместо гостиницы в пыльном грязном городе, чадящем тяжёлыми облаками сталелитейного завода и загрязнённым осенней слякотью вперемешку с конским навозом. Вот только… выбрали бы они "Нотти-Россе" местом своего ночлега, если бы знали, что могут больше не проснуться и участь их будет незавидной?       Я поджала губы, горько улыбаясь и благодаря судьбу за то, что ещё жива.       Милый домик на опушке леса не обиталище доброй феи, но пряничный домик злой ведьмы, и Гензель и Гретель всё равно бросятся к нему, чтобы утолить голод. Даже если будут знать о риске заплатить за съеденные карамельные окна и шоколадные цветы…       Я посмотрела вниз, на чарующий еловый лес у подножия холма, на ивовый подлесок у небольшой мутной реки, дальше — на рябое пятно красноватых черепичных крыш города и клубы чёрного дыма, вырывающиеся из кажущейся с холма крошечной трубы завода, за ним, на равнину, где наверняка трудились в поте лица немногочисленные крестьяне, которые год за годом выращивали свой нехитрый урожай, а дальше на величественную громаду гор в сизо-синей дымке на горизонте.       Возможность побега маячила у меня буквально перед носом и манила меня, как отчаявшегося жаждущего манит колодец перед ним.       "Терпения, Ирэн" — напомнила я себе настоятельно, — "Я сбегу. Я смогу ускользнуть от этих маньяков и вот тогда-то смогу раскрыть тайну того, как я попала в это столетие".       Кивнув себе для пущей убедительности, я, не изменяя грациозным движениям, — какое же всё-таки лёгкое и послушное в плавности управления было под моим контролем тело Ирэн! — направилась к отворённым воротам небольшой конюшни.       Внутри были стойла на шестерых лошадей — по три отсека, друг напротив друга. Земляной пол был усыпан соломой, в воздухе витали пылинки, подсвеченные золотом солнечного света; пахло свежим сеном и мускусом: две рослые красивые гнедые кобылицы и один серой масти мерин лениво пожёвывали высыпанный в кормушку нехитрый завтрак из овса и пары морковин. Поодаль в тёмном углу были сложены инструменты для работы в саду и на конюшне — там же у последнего открытого стойла я заметила рослую фигуру, усиленно горбатившуюся над охапками сена с помощью огромных наверняка непомерно-тяжёлых вил.       — Доброе утро, Сан.       Мясник выпрямился и обернулся, сразу отставляя вилы и подслеповато щуря и без того узкие глаза, а потом тут же распахнул их в узнавании. Я шагнула ближе к нему, вглубь тени конюшни, и солнечный свет остался за моей спиной. Громила сглотнул и почтительно, пусть и слегка неуклюже, поклонился.       — Сан прибрался, хозяйка. — глухо пробасил он, низко опуская голову, горбясь и явно старательно избегая смотреть мне в глаза.       Пот блестел на его сильных загорелых предплечьях, бронзовой мощной шее с выделявшимися тёмными змейками венами: сняв мясницкий фартук, Сан был вынужден накинуть на грузное могучее тело льняную рубаху, подпоясанную на торсе жгутом. Рубаха подчёркивала и без того широкие плечи и обтягивала ладную фигуру с бугрящимися под тканью мышцами.       — Да, я вижу… — оглядев окружавшее нас пространство конюшни и отметив её чистоту я кивнула, одаривая здоровяка мягкой улыбкой. — Ты молодец. — тут же похвалила следом. — Но я здесь не из-за этого, Сан.       Мясник, до этого начавший жевать свои сухие потрескавшиеся губы, вдруг вскинул испуганный взгляд на меня, неловко помявшись и втягивая голову в плечи.       — Сан — не бездельник, хозяйка. — тише, чем раньше пробормотал он, с новоприобретённой неясной мне опасливой интонацией.       Я опешила и растерялась на пару секунд — потому что поведение Сана говорило о том, что он… боялся меня?       — Конечно, нет. — в недоумении нахмурилась я, только через миг понимая свою ошибку: из-за своего недуга Сан был чрезвычайно плох в считывании выражений эмоций и мог посчитать мою хмурость за злость. — Я пришла спросить: позавтракал ли ты?       — Да. — незамедлительно отозвался мясник, стискивая собственные трясущиеся пальцы и нервно отводя взгляд в сторону; и самому ненаблюдательному из людей было очевидно какой неумелая ложь это была.       Несколько мгновений я молчала, стоя перед Саном и стараясь смотреть на него не слишком… пристально, однако мужчина всё больше и больше нервничал, но не признавался в том, что солгал.       — Да? — наконец не выдержав повторила я его слова, а затем спокойно переспросила, искренне не понимая мотивов его действий; зачем ему лгать мне о приёме пищи — я же не буду ругать его за это!. — Правда?       Сан вдруг сморщился и медленно упал на колени передо мной.       — Н-нет. — пискнул он и тут же мученически скривил лицо, точно уже знал, что дальше будет больно.       Я вскинула брови, пребывая в глубоком шоке.       — А зачем тогда ты мне соврал? — всё ещё не понимая, переспросила я без капли злости.       Сан вскинулся, и я чудом не вздрогнула, когда он умоляюще вцепился в самый край моего подола, подобострастно сгибаясь.       — Простите!.. — вскрикнул мясник с отчаянием в голосе, едва не рыдая. — Простите, хозяйка!.. Сан — плохой! Сан — очень-очень плохой!..       Он в исступлении схватил жёсткий жгут, выступавший в роли его пояса, и дёрнул его в широкую мозолистую ладонь, сжимая на подобие кнута и готовясь нанести самому себе страшный удар по хребту…       — Стой! — резко приказала я, повысив голос, и Сан покорно застыл, вскидывая голову и неверяще глядя мне в лицо наполненными слезами глазами.       Непонятное спокойствие разлилось во мне стоило лишь только мне воочию увидеть насколько велико влияние Ирэн на несчастного мясника. Боги, как же он настрадался в этом аду, как же он был запуган…       … ну так утешь его…       Я резко повернулась в сторону голоса, отчётливо ощущая на себе колючий недобрый взгляд: из тёмного угла с инструментами некто смотрел на меня буквально мгновение назад, и хотя сейчас там никого не было, я могла поклясться, что мне не послышалось.       Это был тот же самый голос, что и в подвале ранее.       Кто-то следил за мной, не оставляя попыток что-то рассказать.       Однако сейчас мне было не до этого: отмахнувшись от заворочавшихся мрачным мутным комом тяжёлых мыслей внутри моего сознания, я вернула всё своё внимание притихшему мяснику на полу конюшни. Мягко прикоснувшись к плечу Сана, я как можно нежнее ободряюще улыбнулась ему.       — Разве я разрешала тебе бить себя, Сан? — мягким спокойным тоном вопросила я не прерывая нашего зрительного контакта.       — Нн-Нет. — запинаясь ответил всё ещё коленопреклонённый Сан; и робость в его гулком мощном голосе вообще не вязалась с его образом.       Рослый громила сейчас больше походил на крохотного жалобного ягнёнка, готового вот-вот вновь удариться в слёзы.       — Тогда сейчас… — я жестом показала Сану подняться и разведя его руки в стороны, осторожно сомкнула полы рубахи на мощном потном теле, подвязывая поясом норовящую соскользнуть ткань. — … и впредь, прошу тебя: воздержись от подобных… — я запнулась подбирая слово, но всё же закончила: — … действий. Хорошо?       Когда я повторно заглянула в его мужественное лицо, с чуть припухшими веками и высохшими на скулах слезами, в нём не было ни тени боязни: только озарявшее грубые черты благоговение и восторженное удивление. Я не сдержалась, аккуратно погладив мясника по грязноватой щеке, и замерла внимательно посмотрев в узкие щёлочки сияющих глаз.       — Сан сделает, как я прикажу? — негромко, ровно так, чтобы тугой на ухо мужчина услышал меня, проговорила я.       Сан сглотнул — крупное адамово яблоко упало вниз, прокатившись под загорелой кожей гортани, украшенной бисеринками пота, а потом ответил мне покорённо-утвердительно:       — Сан сделать, как приказать хозяйка.       Несколько мгновений мы просто смотрели друг другу в лица, прежде, чем я отстранилась, спокойно отступая к выходу из конюшни и вытирая ладонь платком.       — Тогда… можешь возвращаться к работе. — обронила я напоследок, видя краем глаза, как Сан повторно почтительно кланяется мне.       Однако далеко от дверей конюшен я не ушла — потому что стоило мне выскользнуть из полумрака небольшой деревянной постройки в нагретый солнцем песчаный дворик, как меня тут же окликнул чванливый голос с железноцветными визгливыми — точно гвоздь по стеклу — нотками.       — Леди де Амбре.       Я обернулась, чтобы приметить как от дверей "Нотти-Россе" ко мне, подбирая полы чёрного, полностью закрытого, строгого платья с турнюром и узким, под самый подбородок, воротником, направлялась пожилая женщина, с собранными в высокий тугой пучок седыми волосами. Виляя огромной чёрной драпировкой позади своего таза, она весьма быстро приближалась ко мне: в таком же, но только сером турнюре, юная девчушка с рябым лицом и ржавыми волосами, собранными в точную копию причёски матери, спешила за нею, едва успевая перевести дух. Стоило им поравняться со мной, как на жёстком скуластом лице пожилой женщины отобразилось явственное недовольство: она выпятила свой типичный габсбургский подбородок, стиснув челюсти, и пасмурного грязного цвета глаза её блеснули осуждением при взгляде на моё свободного покроя платье, не стеснявшего ни дыхания, ни движений.       — Леди де Амбре, — отчеканила она претенциозным режущим слух тоном. — Вам не следует заходить в конюшню. — заприметив пятно у самого края моего подола, которое скорее всего осталось, когда Сан схватился за него, она жеманно поджала пухлые похожие на слизней губы. — Сударыне вашего положения и достатка не пристало… омрачать себя и тенью чего-то настолько низкого. Об отбросы можно испачкаться.       Я знала, что мне не стоило реагировать резко, однако во мне вдруг вспыхнула такая страшная злость в ответ на ядовитый тон и поучительную интонацию: эта старая пуританка со вчерашнего своего утреннего заселения не давала мне покоя, изматывая по любому мелкому поводу. Её капризы не имели предела в абсурдности степени, до которой она готова была бросать придирки, жаловаться, поучать окружающих и сетовать, что нынешнее поколение совсем испорчено, и мир из-за этого катится "во грех"…       Сощурившись, я выпрямилась и одарила её… самой елейной из улыбок, которые были в арсенале Ирэн.       — Любезная графиня де Фильи, как же вы добры. — проворковала я с притворной ласковой покорностью. — Беспокоитесь обо мне, ратуете, будто я… — мой взгляд скользнул по всей её застывшей чопорной фигуре, пока наконец не упал на переминающуюся с ноги на ногу пухлощёкую раскрасневшуюся девчушку рядом; её жалобный вид, почти как у тупоголовой овцы, ведомой на убой, породил во мне новый всполох злости. — … самый близкий вам человек. — графиня дёрнулась, стремительно багровея, пока я с наслаждением растягивала этот едкий удар по самому больному её месту. — Я бесконечно вам благодарна, но я — не ваша дочь. Впредь, будьте чуть снисходительнее, — читай между строк, старая мерзкая калоша, будь молчаливее. — Кони — исключительно благородные животные, но даже осёл сбросит поклажу, если ощутит смрад дыхания змеи.       Её недалёкая дочка кажется даже не поняла, что случилось; а мы замерли друг напротив друга, впериваясь взглядами в лица оппонента, и если графиня несмотря на гневливый стыд, омрачивший её и без того вечно-мерзкое настроение, кажется, готова была сдаться и отступить, то я… нет, я слишком долго терпела эту старую гадкую каргу… я только разогреваюсь.       Что-то в выражении моего лица видимо не просто намекнуло ей о моих намерениях, но и… напугало?       Графиня де Фильи вдруг побледнела, отступая, а я напротив шагнула на неё и уже открыла было рот, чтобы продолжить нашу перепалку, но в тот же миг мне померещилось…       Высокая стройная фигура пастора Пака Сонхва в дверях "Нотти-Россе".       Он смотрел на меня и с лица его не сходила… гримаса дикого нездорового восхищения.       Я резко отступила назад хватаясь за холодный медальон на груди и тяжело дыша: сердце панически застучало, однако когда я повторно посмотрела на выход из таверны пастора я, разумеется, не обнаружила.       — Графиня де Фильи, прошу простите меня! — обернувшись к женщине пролепетала я, сама будучи в не меньшем шоке, чем она. — Не знаю, что на меня нашло — я сейчас же вызову для вас с семейством лучший экипаж!..       Однако меня прервали жуткие полузадушенно-вырвавшиеся слова из чужой глотки.       — Грешница… — забормотала в омерзении скривив своё некрасивое лицо графиня де Фильи. — Буйнопомешанная!..       А затем пожилая женщина, грубо схватив всё это время молчавшую дочь за запястье, потащила её к уже сложенной повозке, где теперь обретался её тучный рассеянный супруг — коротышка с пышными усами.       Я же так и стояла некоторое время, рассеянная и разбитая. Необъяснимая злость, нахлынувшая на меня, так же быстро растворилась под натиском обуревающей меня новой волны тревоги.       Мысленно я прокляла саму атмосферу таверны "Нотти-Россе", которая в моём понимании, способна была отравить и самого здорового и крепкого психикой человека.       Иначе как объяснить тот нервный порыв, поселившийся в моём разуме огненной стрелой пугающего гнева?       Остаток дня вплоть до вечера я занималась уже привычными мне приёмами новых постояльцев и выпиской старых, выслушивала сладкие не всегда адекватные фантазии Ёсана о некоторых отбывающих, потом вела бухгалтерский учёт, привычно расписывая на листах изящным убористым подчерком и складывая их в драгоценный ларчик на ключике. Так прошёл ещё один, четвёртый день моего заточения в "Нотти-Россе", однако вечером ко мне со стуком ворвался взволнованный Ёсан.       — Ирэн! — запыхавшийся и сверкающий глазами, он душевно взмолился-запричитал: — Душечка, пришла депеша от господина Дюрэра: тебя срочно ждут в "Цветах Плезанс". Им привезли платье, которое ты заказывала аккурат к воскресной службе нашего дорогого пастора! — я получила в руки приятно пахнущее дорогими духами письмецо и под восторженные возгласы портье, поспешила его вскрыть. — А ведь Сонхва читает свою новую чудесную проповедь уже завтра — надо непременно успеть! Поезжай-ка в ателье, а я за всем здесь присмотрю — ручаюсь.       Вскинув голову после прочтения нескольких витиеватых слов, я встретилась с лукавым игривым прищуром Ёсана: его взгляд так и намекал мне на что-то… нехорошее. Однако был ли у меня выбор?       Я согласилась, немедленно переодевшись в дорожное, более закрытое платье и подобрав полы шёлковой пышной юбки поспешила к ждущей меня во дворе двуколке.       Холодный предгрозовой ветер ударил мне в лицо, стоило ступить шаг на улицу, и я в шоке оглядывая поспешила засеменить к приветливо распахнутой дверце кареты и приняв помощь Ёсана взобралась внутрь. Портье тут крикнул кучеру: "Трогай!", и мы двинулись по дороге через лес, громыхая колёсами и потряхиваясь на особенно неровных местах.       Погода разительно переменилась и от утреннего живописного благоденствия не осталось ровным счётом ничего: я с тревогой глядя в окно кареты, с сожалением подумала, что мне, наверное, стоило взять зонт — в конце концов идея идти под проливным дождём пусть и всего лишь несколько метров не прельщала.       А низкое свинцовое небо за окном, клубящееся мрачными тучами не оставляло сомнений, что успеть вернуться до разворачивающейся ливневой грозы мне не суждено.       Приветливый в солнечных лучах светлый лес теперь был населён тенями и жутким клёкотом колыхающихся на ветру ветвей: жалобно скрипели стволы, и между ними в прогалинах, где раньше пронизывали мир леса золотистые блики, мне чудились какие-то неведомые лесные твари, скалящиеся из глубин чащоб и готовящиеся выйти к местам обитания людей.       Лошади, подгоняемые кучером, не сбавляли ходу, и карета неслась вперёд сквозь шумящий полный жутковатых сомнамбулических видений лес. Я смотрела в окно, и сердце от страха у меня стучало в такт галопу лошадей.       При свете дня все мои страхи казались бы мне смешными, но здесь и сейчас, в наступающих мне на пятки сумерках, в буйстве разнузданной природы, поверить в существование Жеводанского зверя было гораздо проще, чем отринуть веру в подобное.       Вдалеке раздался одинокий волчий вой… который очень скоро подхватили другие волки.       Мы мчались по ухабистой лесной дороге, сквозь чащобу и с небес уже начинал накрапывать пока совсем незаметный дождь. Вдалеке за равнинами и полями загремело повторно, когда копыта лошадей моей двуколки застучали по булыжникам моста, ведущего непосредственно на каменистую дорогу в город. Через пару десятков минут петляний экипажа по городским улицам, которые показались мне бесконечными, мы наконец выехали из каменного лабиринта прямиком к ателье "Цветы Плезанс". Стоило мне выйти, как я ощутила повисшую в городе сырость и полупрозрачную пелену опустившегося вниз смога: влага и первые капли накрапывающего дождя вместе с отдалёнными раскатами грома, так и подгоняли поскорее покинуть стылую улицу и нырнуть в магазин дамских нарядов и аксессуаров господина Дюрера, что я и поспешила сделать.       Сам хозяин ателье со своей женой уже ждали меня внутри с радушием, которое я не ожидала: они суетливо приказали швее подшить мой наряд после примерки, и я осталась очень довольна результатом.       Несмотря на скромный фасон платья — оно всё же было предназначено для похода на церковные службы в первую очередь — платье всё равно неимоверно шло Ирэн и было… в её стиле что ли: никаких броских вырезов и вшитых драгоценностей, но дорогой шёлк в качестве материала, пояс с россыпью бирюзы, и финальным штрихом одеяния сидели точно по фигуре, подчёркивая от природы шикарные формы Ирэн.       Замешкавшись, я поняла, что потратила не менее двух часов в ателье, болтая с хозяевами, в то время, как за окном продолжали собираться тучи и приближаться ночь.       Я поспешила откланяться господину Дюреру и его супругу, ссылаясь на то, что мне надлежит вернуться в таверну до наступления ночи.       Как отреагируют тамошние обитатели на сей раз, если решать, что я попыталась сбежать, я узнавать не хотела.       И в миг, когда слуги господина Дюрера упаковывали мой заказ в фирменный круглый футляр ателье с цветами и лентами, госпожа Дюрер наклонилась ко мне шёпотом уточняя:       — Не стоит ли дождаться пастора?       — Нет-нет, я справлюсь сама. — успокоила я хозяйку и на сим, получив инструкцию о стоянке карет через две улицы, я откланялась владельцам ателье и как можно быстрее сбежала по ступеням вниз с покупкой, в своём дорожном платье.       На улице уже успело сильно стемнеть, однако тусклый свет, пробивающийся сквозь пасмурные облака ещё присутствовал. Морось и ветер усилились, как и громче стал приближающийся гром, грозя вот-вот обратиться уже полноценным ливнем, так что я поторопилась свернуть на нужную мне улицу и прошла её дальше почти спокойно, если бы мне не почудились шаги сквозь гул засыпающего города.       — Ого, какая красотка!..       Только. Не. Это.       Я не оборачиваясь ускорила шаг и уже через десять мгновений осознала свою ошибку: несмотря на относительно свободное платье, я на туфлях с каблуками, скользящими по влажным булыжникам мостовой, всё равно была менее быстрой и манёвренной, чем трое пусть пьяных, но комфортно одетых мужчин.       — Миледи, ну куда же вы так спешите? — раздались притворно увеселительные "добрые" крики мне в спину. — Мы за вами не поспеваем! Позвольте вас проводить!       Я лишь ускорила шаг, не думая оборачиваться и в панике не зная, стоит ли мне свернуть, потому что я ничего не помнила о городских улочках!       — Миледи, мы от вас не отстанем! — настойчиво пробасил уже другой голос, вызывая у меня едва ли не жалобный всхлип. — Ну остановитесь, прошу! Вы такая красивая!       Я свернула с центральной прямой улицы в тихий переулок, как можно скорее его пробегая и вновь повернула, но уже на более вертлявую узкую улицу, где по-прежнему никого не было.       Непогода и приближающаяся ночь сделали своё дело: лавки и магазины молчаливо взирали на несчастную запыхавшуюся меня закрытыми окнами и запертыми дверьми, равнодушные к моему несчастью.       — Эй, красавица!.. — повторил развязно первый голос; мужчины не отставали. — Мы просто хотим приятной компании на вечер — клянусь, мы тебя не обидим! Я ведь верно говорю, ребята?..       Жеводанский зверь, Жеводанский зверь, пожалуйста, где же ты..?       — Хей, ну не убегай! — крикнул на сей раз низкий неприязненный голос, и шаги стали громче несмотря на пелену мороси и зачинающегося дождя.       Улицы всё не кончались и не кончались, превращаясь в мышиный лабиринт, где невозможно решить калейдоскоп паззлов городских поворотов верно, чтобы мышка убежала от змеи…       — Ну какие формы, а, — один из работяг всё же противно причмокнул, изображая воздушный поцелуй. — Эй, ты ведь нарочно нацепила это платье?       При чём тут, к дьяволу, вообще было моё платье?! Да, оно было приталенным, но закрытым, скрывало и ноги, и зону декольте… Хотя, была ли им разница? Нужен ли повод таким мужчинам, чтобы"охотиться на женщин"?       — Куда ты всё спешишь?!. — я отчаянно подобрала юбки, едва не падая из-за попытки перейти на бег. — Хватит бегать, — всё равно моя будешь!       — Эй! Эй, ты что брезгуешь нами?! — раздался куда более жуткий низкий змеиный голос, в котором уже проскальзывало не пьяное веселье от погони, а раздражение.       — Не надо, Говард. — попытался ответить ему ещё один из компании, увещевая. — Успокойся…       Следующий мой поворот стал роковым: я в сгустившемся ужасе в преддверии ночной темноты застыла, осознавая, что в паре метров от меня чернеет каменная стена.       Тупик, Ирэн.       Шаги за моей спиной стихли, и мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и попытаться выиграть время для скорее всего бесплодного усилия побега.       — Ну вот ты и попалась. — один из них, рыжий дородный детина с огромными волосатыми ручищами, с довольством оскалился чуть выступая вперёд. — Мы же говорили, не отстанем.       — Слушай, мы не плохие ребята. — попытался второй; блондин с глубоко посажёнными глазками. — Мы работаем тут, на заводе. Сегодня вечером выпиваем…       — Культурно! — подхватил рябой, тряхнув грязной рыжей копной волос.       — Да-да, культурно, Лео… — отмахнулся блондин с невыразительными серыми глазками. — И мы просто познакомиться захотели, и всё. Ты нас так очаровала, что мы бы просто не смогли оставить тебя в покое. Ты же знаешь, насколько красива, а? — подначивающе выпятил он губу, и мне обдало волной омерзения. — Не можешь не знать…       Я сглотнула, невольно отступая ещё на шаг и стараясь не паниковать, что сама себя загоняю в ловушку: трое мужчин почти синхронно сделали небольшой шаг на меня.       — А вам не приходило в голову, что у меня могут быть дела? — как можно спокойнее и строже проговорила я, силясь держать осанку и не пропускать страх во взгляд, которым я их смерила. — Или что я не хочу знакомиться?       — Да, брось! Что за глупости? — кичливо отмахнулся блондин, пошло причмокивая губами и с ухмылкой обвёл мою фигуру сальным взглядом. — Любой девушке приятно мужское внимание. Отложи свои дела на сегодня, красавица — пойдём, выпьешь с нами. Мы не обидим, разочарована не будешь.       Это не было приглашение или предложение. У меня не было шанса отказаться. Он просто озвучивал, что я пойду с ними, проведу с ними время, что я буду…       Я поморщилась, ощущая, как сердце не просто замолотило в грудную клетку, но и как оно прыгнуло и застучало в горле, а кончики пальцев, которыми я сжимала ткань пышной юбки занемели.       — Она видать из тех, кто любит, чтобы за ними побегали, Никки. — обратился к другу грязнокожий с усами хмурого вида типа, делая ещё один шаг вперёд и не сводя с меня колючего недоброго взгляда. — Ну, что довольна?       У меня будто бы отнялся голос, и я в ужасе поднесла руку к горлу, в панике осматриваясь в поисках того, чем я могла бы защищаться. Будто интуитивно осознав в чём дело, мужчины обменялись красноречивыми омерзительно-откровенными взглядами и с ухмылками направились ко мне. Понадеявшись застать подвыпившего ублюдка врасплох, я попыталась ударить первого приблизившегося ко мне — блондина с крысячьими глазками футляром из ателье, однако он оказался проворнее, перехватывая его у меня из рук, вырывая и отбрасывая в прочь.       А дальше всё происходящее превратилось в самый страшный ночной кошмар любой уважающей себя девушки.       Я даже не успела понять, как и кто — меня сбили с ног — и всё перемешалось чёрно-серым сгущающимся калейдоскопом нависающего дождевого чёрного неба, городских стен, теней, трёх пар грубых сильных рук, вздёрнувших моё дрожащее обессиленное тело с булыжников тупикового переулка в коленно-локтевую унизительную позицию. Я распахнула рот, чтобы было закричать, но изо рта у меня не вырвалось ни звука. Юбка платья отяжелела из-за сырости и поэтому когда то-то резко дёрнул её, заставляя ткань пока что только опасно трещать, но не порваться, звучало это оглушительно громко.       — Давай потом её яхонты себе заберём, а?..       — Пошевеливайся! Я следующий её…       Ощущение кривых ногтей, впившихся в ткань панталонов, не отрезвило и не добавило сил — я по-прежнему не могла выдавить из себя ни звука. Тело впало в странное оцепенение — в эдакий анабиоз, чтобы не участвовать в свершающемся акте надругательства, но мой разум — разум бился яркими отчаянными вспышками сильнее всего, оглушая, разрывая на части!..       Живой жидкий ужас расползался по венам и артериям, вместо моей крови накачивая сердце.       — Говард, смотри какая молчаливая — просто умни…       Тому, кого остальные называли "Никки", прямо перед моим лицом в голову прилетел кирпич, размозжив моментально череп. Алое-алое, свежее, горячие капли брызнули на моё шокированное полное ужаса лицо, когда ещё миг назад живой человек, а теперь уже смрадный мертвец рухнул с булькающим звуком на булыжники мостовой, а Пак Сонхва продолжил с больным восторгом, озаряющим лицо, с хрустом ломать сильными выверенными ударами его кости. Остальные пьянчуги уже валялись вокруг меня неподвижным месивом: Говарду твёрдый кирпич без труда загнал хрящи носа внутрь черепа, до неузнаваемости изуродовав лицо, рыжеволосому Лео смяло в сторону челюсть, практически оторвав её — она висела на одних лоскутах. Мои пальцы задрожали, стискивая что-то тёплое в луже крови, стекающей ручейком по холодным каменным булыжникам одинокой улочки.       Я подняла ладонь, только чтобы через тошноту разглядеть остатки лопнувшего в моей руке чужого глаза, выбитого из глазницы. Я попыталась хоть чуть-чуть отползти в сторону, ощущая, как волны холодного неукротимого ужаса стремительно приняли меня в свои объятья, и…       И в этот миг я заметила кое-что.       Выражение лица Сонхва было абсолютно безумным.       Он с маниакальным удовольствием продолжил размежевать кирпичом чужую плоть и наносить рваные кровоточащие раны. И ни на секунду не переставал при этом улыбаться, хоть улыбка его и была больше похожа на волчий оскал. Крохотные брызги крови оказались на его щеке, но Сонхва, находящийся в какой-то своей счастливой нирване, совсем не обратил на это внимания.       Мне не стоило смотреть ему в лицо, нужно было сразу же отвернуться, но я всё равно продолжила лежать и смотреть, как примёрзнув к месту.       Чтобы запомнить. Чтобы знать.       Чтобы в следующий раз, когда я увижу это выражение лица и взгляд карих беспросветных радужек будет направлен на меня, я успела бы сбежать.       Наконец закончив с кровавым зверским актом над последним бездыханным телом, пастор поднялся, оставляя кирпич торчать в расколотом черепе пьяницы и запрокинув голову, прикрыл глаза и полной грудью вдохнул влажный посвежевший от дождя воздух.       Я медленно пришла в себя в этот момент, с трудом справляясь с собственным трясущимся телом. Встав на ноги, я, стараясь не смотреть в сторону искалеченных мёртвых тел, апатично начала рыться в карманах собственного неряшливо помятого и испачканного платья: сумев отыскать необходимое, я извлекла платок, который чудом остался достаточно чистым после утренней моей встречи в конюшне.       Небо над нашими головами нахмурилось сизой-черноватой тучей и загремело: гроза, так долго идущая к городу, в итоге накрыла и первые холодные капли превратились в пока что мелкий дождь.       Вытерев своё лицо, я шагнула к Сонхва на автомате потянувшись к его лицу: пастор слегка дёрнулся перед моим прикосновением к его щеке и это меня напрягло — будто он ожидал от меня удара. От меня удара? За что? Он ведь спас меня…       И стоило мне начать вытирать его скулы, стирая капли крови, как меня всю до самых костей охватило ледяным пожарищем озноба и я застыла, распахнув глаза.       — Солоноватая… — не своим голосом проговорила я. — … и вяжет на языке.       Я не тешила себя напрасными надеждами — кем бы ни была прежняя Ирэн, но ангелом во плоти она точно не была, раз пустила к себе в дом монстров и позволяла им вершить свои дела под её крылом. Она жила с этими нелюдями.       Но осознание этого ужасало и наталкивало на уже совсем другие мысли.       Ирэн был знаком вкус человеческой крови.       — Ты ощущаешь это сейчас, да? — вдруг спросил меня отчуждённым, звенящим возбуждением, рокочущим голосом Сонхва.       Я вскинула голову ровно в тот миг, когда пастор шагнул на меня, переступая через тело одного из мертвецов: я невольно отступила, практически упираясь лопатками в стену. Сделать это мне не позволила изящная ладонь, вжавшаяся мне в спину чуть выше талии.       Запах свежего дождя, свежей крови, запустелой улицы с прелыми листьями из чужого сада, тонкий аромат ладана — всё это смешалось воедино, кружа голову не хуже портвейна, которым меня угощали прошлым вечером в "Нотти-Россе"…       Сонхва был прав — и в его чёрных беспросветных глазах блуждали опасные огни, то вспыхивая, то затухая; будто акулы, показывающие плавник над поверхностью моря и вновь скрывающиеся в толщах бескрайних вод. Сонхва был прав — и у меня всё зудело внутри от этого чувства.       Глядя на его пухлые чувственные губы, вдруг искривившиеся в жутком оскале, я это поняла и действительно ощутила — до мурашек на коже. В воздухе разливался Голод.       — Что нам делать? — мой шёпот был едва слышен сквозь пелену дождя, но пастор, шагнувший ко мне непозволительно близко и прижавшийся мокрым лбом к моему лбу услышал. И он открыл глаза, вперив в меня горящий углями ада, дикий и очень голодный взгляд, и я застыла в его сильных руках, которые всё ещё удерживали меня за талию, запредельно близко к священнику: я не смогла бы точно сказать в тот миг — вызвала ли промозглую дрожь в моём теле ледяная ливневая вода, обрушившаяся на нас с чернеющих стремительно небес или же то, что я была в руках монстра?       — Мы вернёмся в "Нотти-Россе", а кое-кому придётся здесь прибраться... — Сонхва опалил мои губы горячим дыханием, прикипая к ним взглядом, однако я не ощутила в нём ни грязной похоти, ни малейшего намёка на эротическое влечение.       И это сбивало с толку и пугало гораздо сильнее.       Сонхва подобрал мой футляр с платьем и подал мне руку. Мы взяли карету буквально через улицу и в тусклом свете одинокой масляной лампы кучера, на чёрной сутане пастора не было видно крови, как и на моём вымокшем тёмном багряном платье. Так, вдвоём мы и направились обратно в "Нотти-Россе".       Мы вновь сидели друг напротив друга, делая вид, что оба смотрим в окошко в дышащую сыростью и мглой лесную тьму, но на сей раз не только я была взвинчена — Сонхва тоже был напряжён.       Иногда его взгляд перемещался с окна и сверкающих вспышках долгожданных молний я могла чувствовать, буквально как осязаемо он впивался в мой профиль своими цепкими глазами цвета колодезного дна…       То, что произошло не открыло мне глаза, а лишь напугало и растревожило ещё больше.       Я уже понимала, что чем дольше я находилась в стенах "Нотти-Россе", тем стремительнее теряла рассудок. В конце концов как там говорил философ из моего столетия, чьего имени я никак не могла вспомнить?       "Убить человека легко. Нужно лишь забыть вкус сахара."       Я боялась их всех. Недалёкого Сана, способного сломать человеку рёбра, не шевельнув бровью, самовлюблённого властного Хонджуна, не стесняющегося применить силу или дар убеждения, угрозы или шантаж, для достижения своих корыстолюбивых целей; заносчивого Ёсана с его истеричным больным смехом и манерами дешёвой портовой шлюхи.       Но как оказалось, опасаться мне стоило человека, всё это время находившегося где-то поблизости.       И больше всего я боялась теперь Пака Сонхва. Не потому что он был самым кровожадным убийцей, — это было очевидно, — а потому что он единственный из этих людей по-настоящему наслаждался своим ремеслом, по-настоящему осознавал, что он делал, пропускал всё до последней полутени каждой эмоции, и не сходил с ума. Его безумие граничило с чистой рациональностью, а это значило, что в отрыве от него, Сонхва… мог сойти за вполне обычного человека. Несколько флегматичного и высокомерного, но — всё же, — Человека. И это не была натянутая впопыхах маска, через которую как сквозь прорехи в старой занавеси в театре, была видна истинная суть. Нет, то была вполне полноценная личность.       — Где вы были так долго?! Мы уже начали беспокоиться!..       Стоило карете остановиться, а дверце распахнуться, как навстречу к нам выбежали обеспокоенные Минги и Ёсан с фонарями и зонтами. Позади процессии медленно шёл угрюмый Хонджун. Именно к констеблю шагнувший на ступеньку Сонхва и обратился:       — Хонджун — со мной. Остальные — сопроводите Ирэн до её покоев и убедитесь, что хозяйка "Нотти-Россе" в полной безопасности. — от притворно встревоженного моим состоянием тона Сонхва меня аж передёрнуло; тоже мне, актёр, однако я покорно приняла помощь и предложенную мне руку.       Поднявшись к себе, я, конечно же, бросилась первым делом к окну и выглянула через щёлочку занавесок наружу.       Шёл косой ливень и в темноте практически ничего не было видно: лишь несколько чадящих ламп на шестах освещали дворик, где пастор отсылал кучера вместе с двуколкой прочь, а сам что-то высказав доктору, портье и констеблю удалился с выбежавшим ему навстречу бельевщиком. Стараясь не попасться, я погасила лампу в комнате точно легла спать, и вскоре я услышала сквозь шум ливня топот копыт: трое снарядили карету и спустя пару минут исчезли в ночи на вороных жеребцах.       А следом я увидела ещё кое-что более занятное: Сонхва шёл впереди с лампой высоко в руке прямо к небольшому сараю, а позади него Юнхо тащил какие-то инструменты, а Сан… мясник тащил на двух огромных чугунных цепях невнятное согбенное нечто в чёрном плаще. Неизвестный слабо сопротивлялся, подгоняемый периодически то увещевающим что-то Юнхо, то грубо дёргавшим его Саном. Однако, когда к пленнику повернулся недовольный Сонхва и с мрачным видом что-то ему сказал — я видела в жёлтом мерцающем свете, как двигались его губы — узник в цепях покорно прошёл к дверце сарая, позволяя Сану завести его внутрь. Юнхо остался снаружи, слушая, видимо, указания пастора и почёсывая сожжёнными руками голую шею: он ёжился от холода и, кажется, морщился. Но в этот миг мне пришлось прекратить моё наблюдение за вечерним таинством жителей "Нотти-Россе", так как Сонхва непередаваемо жутко улыбнулся — такой улыбки я у него ещё не видела — в жёлтом чадящем свете лампы, и уже направился было к главному входу таверны, как вдруг нахмурился, замедлив шаг, и… внезапно резко вскинул голову, чтобы найти взглядом моё окно.       Я отшатнулась, тут же сев на пол, и хватаясь за гудящее в груди сердце.       Хоть бы он меня не увидел, хоть бы не увидел, хоть бы…       Но когда я спустя какое-то продолжительное время решилась подняться и всё же набралась смелости глянуть в окошко, то пастора я там уже, ожидаемо, не увидела…