Таверна "Нотти-Россе"

"Наш мир полон грехов. Наверное, поэтому никто не хочет этот мир покидать." Томас Роберт Дьюар

      В ту ночь я долго не могла уснуть, прислушиваясь и гадая — смогу ли я услышать звон цепей несчастного согбенного узника, когда его мучители поволокут его обратно... на чердак? Невольно, лёжа в постели, в темноте, под шорох непрекращающегося ливня, я уставилась в потолок, будто пыталась увидеть сквозь него хоть что-то. Конечно же, это было невозможно, но тяжёлые тёмные мысли не желали оставлять меня — а может быть, я не желала отпускать их.       В какой-то момент дождь за окном стал чуть слабее и превратился в однородный шелестящий стук, убаюкивая меня колыбельной без слов. Веки мои сами собой ослабели и закрылись погружая меня в дрёму. Теплота мягкого одеяла, свежий прохладный воздух и усталость сделали своё дело, спеленав меня в неподвижный ленивый кокон. Именно тогда я услышала кое-что — но это было совсем не то, на что я рассчитывала.       Звуки шагов — едва слышные, степенные, будто бы… кто-то прогуливался прямо над моей комнатой. А ещё — тихий печальный свист, и колыбельная обрела слова...       — Маленький мальчик спи, я укрою тебя крылом,       Реки выпьют все слёзы, а вереск землю смягчит.       Едва слышный голос — фантомный, нереальный, но напевающий несуществующую песенку убаюкивающе спокойно, но так потерянно. Точно он не находит себе места, точно очень сильно скучает по кому-то, кто теперь далеко.       — Пусть этой ночью останемся мы лишь вдвоём,       Пусть старый лес не увидит и промолчит…       Мне казалось я провалилась слишком глубоко за грань сна: хотела распахнуть веки, но не могла, ведь они были свинцовыми, неподъёмными. Пахнуло сыростью и прохладой — кто-то отрыл окно! Кто-то… был в моей комнате?!       — Маленький мальчик, позволь мне тебя обнять,       Я убью твои боль и смех, и горечь сотен обид.       И никто не посмеет тебя у меня забрать, —       Пусть старый вяз вечность сон твой хранит…       Под эту тихую мелодию, перемежавшуюся с печальным жалобным свистом, я и провалилась в черноту сна без сновидений окончательно. А когда утром я проснулась, я не была уверена, что произошедшее ночью мне не померещилось.       И потому, после утреннего туалета я решилась совершить то единственное, что помогло бы мне подтвердить мои опасения — подняться наверх и попытаться хотя бы осмотреть комнату, откуда предположительно имелся вход на чердак. Я осознавала все риски затеянного мною действа, однако желание наконец покинуть "Нотти-Россе" и избавиться от постоянного ощущения нависшей надо мной угрозы, были сильнее опасения оказаться пойманной на третьем этаже таверны. Если что — я решила так сама для себя, что скажу, что искала Минги, дабы он осмотрел мою лодыжку, которую я подвернула вчера в городе, убегая при известных обстоятельствах.       Облачившись в наряд для похода в церковь и заплетя волосы в не слишком тугой низкий пучок, я тихонько прислушалась к происходящему в коридоре и выскользнула за дверь своей комнаты. На этаже не было не души, что в столь ранний час не было удивительным: многие состоятельные жильцы "Нотти-Россе", наверняка предпочитали посещать вечернюю мессу, а не подрываться засветло. Вздохнув, я решительно подобрала юбки, направившись налево, чтобы подняться на третий этаж таверны.       Небольшая лестница — узкий полутёмный проход с вычерненными временем ступенями лакированного дуба, встретила меня чадящим светом газовых настенных светильников, едва ощутимым запахом пыли и… ладана. Я мгновенно напряглась, несколько секунд настороженно вглядываясь вверх, в поворот от самых верхних ступеней, где слабо брезжил дневной свет. Однако, понимая сколь абсурдна эта моя попытка — разглядеть крокодила в мутной воде — я всё же закусив губу, поспешила подняться по скрипучим ступеням наверх.       Третий этаж "Нотти-Россе" разительно отличался от первых двух: от изящного небольшого ресторана — отдельной комнатки, обставленной наилучшим образом, — для высокородных господ, кои останавливались у меня в час большой нужды — целыми семьями, когда безмерно уставали в пути, или от безысходности, — когда на улице бушевала буря и дорогу до города размывало; и от большого трактирного зала, где обычно постояльцы сидели группами, раскуривая трубки и сигареты, попивая портвейн, виски и эль, обедая, завтракая и чаёвничая; от крыла первого этажа с комнатами для слуг, работников таверны и путников, которые не могли похвастаться толстым кошельком; и от второго этажа, полностью наполненного жилыми номерами — добротно и со вкусом обставленными для привыкших не только к комфорту, но и к красоте, постояльцев, которые не скупились бросить лишние пару сотен франков на стойку в качестве надбавки за качество. Нет, третий этаж был почти что… скромен.       Багряные с золотистым узором обои и резные канделябры на стенах сменились на зеленовато-серые оттенки: пол был устлан тёмным ковром, а на столиках вдоль всего коридора между комнатами жильцов стояло всего по одной вазе с цветами: никаких пепельниц, коробков спичек, накрытых банок с финиками, курагой, черносливом и орехами, которые пополнялись по мере опустошения и держались в чистоте слугами, чтобы проходящие мимо посетители "Нотти-Россе" могли в любой момент взять их оттуда. Принявшись отсчитывать шаги по коридору, чтобы примерно определить местоположение комнаты, находящейся над моей, я наконец, остановилась в нужном, как мне виделось, месте, повернулась и… в недоумении застыла.       На месте предполагаемой двери в комнату у стены расположился книжный шкаф.       Я нахмурившись подошла ближе, оглядывая его: затем я постучала по стене — глухо, за стеной не было пространства, где от звука могло создаться эха, а значит потайной комнаты там не было. Напоследок, оглянувшись по сторонам и убедившись, что в коридоре по-прежнему никого не было, я попыталась ухватиться за край шкафа, чтобы отодвинуть его хотя бы на пару сантиметров от стены, что мне с превеликим трудом удалось, пусть бронзовые статуэтки греческих нимф опасливо зазвенели на полках, грозясь с грохотом рухнуть вниз. Но и тут меня тоже ждало разочарование — стена за шкафом была самой обычной.       Абсолютно ровной, без тайных кнопок, выпуклостей и… малейшего намёка на тайную комнату. Лишь только гадкого вида обои, похожие на выцветший на солнце болотный кисель, снизу покрылись чёрной плесенью.       В разочаровании ударив по боковой стенке шкафа, я уже хотела было уйти прочь, однако из-за моего толчка на полку плашмя упала стоящая до этого прямоугольная фоторамка, и мне пришлось остановиться, чтобы поставить её обратно. И вот тут-то кое-привлекло мельком моё внимание — на фото была изображена "Нотти-Россе" перед которой выстроились в ряд восемь человек.       Семеро мужчин, а в центре перед ними была Я. То есть, Ирэн.       Я перехватила фоторамку вначале неуверенно, но затем моё сердце постепенно участило свой бег, а нахмуренный взгляд заметался по серо-белому снимку: он был не лучшего качества — достаточно зернистый и мутноватый, однако… ошибка исключалась из-за платья: я уже видела этот ни с чём не сравнимый овальный рубин на груди. Ирэн на фото счастливо улыбалась, — что можно было угадать по уголкам губ, — и придерживала под локоть высокого стройного мужчину в костюме. Слева от них угадывались долговязый крупный силуэт мясника, ссутулившего плечи, крохотная в сравнении с ним куколка портье и бельевщик. А по правую сторону от пары обретался высокий худой мужчина в сутане — без сомнения, я по самой фигуре, ещё не заглядывая в чёрные провалы глаз, угадала фигуру пастора! — рядом с которым расположились бок-о-бок хмурые констебль и доктор. У Минги на снимке значительно отличалась причёска: в тёмно-русых волосах, собранных в длинный хвост, не было той белой пряди, которую я наблюдала теперь ежедневно…       Нахмурившись я провела пальцем по стеклу, скрывающему это изображение, смутно представляя себе — а были ли все эти люди, запечатлённые на фото, тогда уже растерявшими рассудок?       Мой взгляд пробежался по нечётким лицам на снимке, замирая в итоге на одном.       Высокий юноша, стоящий под руку с Ирэн. Единственный, кого камера успела запечатлеть с лицом, на котором явственно читалась скорбь.       Тихая неизбывная печаль в его глазах, в чуть опущенных уголках губ — всё это делало его почти ненастоящим, почти что… куклой, случайно попавшейся на фото. Я задумчиво провела пальцем по их с Ирэн соприкасающимся рукам.       Это было… интимное касание? Такое нельзя было допустить в эту эпоху с её нравами — чтобы незамужняя женщина позировала фотографу под руку с чужим мужчиной…       В это мгновение меня как молния поразила: а была ли Ирэн замужем? Могло ли статься так, что безмолвный печальный юноша на снимке стал с лёгкой руки маньяков "Нотти-Россе" несчастным узником в цепях на чердаке? При мысли о том, что Ирэн могла предать его, позволить головорезам-каннибалам в её таверне заточить его на пыльном грязном чердаке и держать на чистой зависимости от еды и воды, уничтожала меня изнутри. В груди будто затопили угли и теперь их тлеющие остатки жгли меня изнутри.       Внезапно осознав, что я потратила на свою "вылазку" гораздо больше минуты, которую изначально планировала, я быстро огляделась и, развернув фоторамку, ногтями подцепила края металлической пластины: нервным дёрганным движениям та поддалась не с первого раза, но наконец я сумела отодвинуть её в сторону и бегло посмотреть — так и есть! — ряд имён на задней части снимка.       "Чон Юнхо", "Кан Ёсан", "Чхве Сан", "Ирэн де Амбре", "Чон Уён"...       Уён. Теперь я знала хотя бы его имя.       В голове мелькнула сгорбленная спина, скованные наверняка изувеченные кандалами запястья, шатающаяся походка... и попытки сопротивляться. Что бы с ним ни делали, как бы ни пытали и угрожали, он не сдавался. Мужество этого мужчины вызывало у меня восхищение и... надежду!..       Я смокнула веки, стиснув зубы и усиленно напомнила себе, что у меня мало времени: внизу фото был написан и год, но он был словно намеренно стёрт — я едва сумела разобрать 18... идущие друг за другом и всё. Больше старый снимок ничем мне помочь не мог.       Я шустро собрала фоторамку и вернула обратно на полку, и, пообещав себе позже во всём разобраться, поспешила обратно на второй этаж.       Лишь подходя быстрым шагом к своей комнате я пожалела о том, что не додумалась повернуть рамку и прочитать внизу по какому поводу было сделано фото...       — Ирэн, милая! — радостный возглас с узнаваемыми елейными нотками заставил меня вздрогнуть и тут же отвлечься от моих невесёлых мыслей; но только, чтобы переключиться на ещё более мрачные. — Уже собралась на проповедь?       Я улыбнулась подошедшему портье, старательно давя испуг, и обменялась с ним французскими поцелуями в щёки.       — Ах, как я тебе завидую! — отстранившись мечтательно почти пропел Ёсан, пугающе сверкая глазами. — Красавчик-пастор наверняка затеял что-то расчудесное на сегодняшние чтения, а я это пропущу! — он причмокнул губами, намекающе поиграв бровями из-за чего мне стало очень неприятно, но я постаралась внешне сохранить на лице выражение блаженной безмятежности. — Ну, да ничего, — тут же пролепетал следом портье. — Хорошо вам там с Минги повеселиться, и… ты же приглядишь за Хонджун-ни, конечно же? — в ответ на мой взгляд, Ёсан всплеснул руками, тут же затараторив: — Ох! Извини, я зря беспокоюсь, ну, что может пойти не так?       Внезапно облизнувшись, он уложил ладони на мои плечи, легонько сжимая их и игриво подмигивая, наклонился, обжигая моё лицо горячим шёпотом:       — Не волнуйся о таверне, Ирэн. — в мутноватых болотного цвета глазах на дне притаилась чья-то мучительная смерть. — Мы за всем приглядим, и обед успеем состряпать — сегодня и дел фактически-то нет. Ну, разве что у Сана… — портье пугающе-красноречиво хихикнул. — Но это так, мелочи.       Также внезапно как приблизился, Ёсан отстранился от меня, убирая руки и, развернувшись на каблуках вишнёвых мужских туфель, направился прочь по коридору второго этажа: я обернулась ему вслед, одновременно обескураженная и обеспокоенная его сегодняшним... состоянием.       Сумеет ли он сохранить "равновесие" сегодня?       Однако уже на повороте к лестнице на третий этаж, портье замер и повернув голову, элегантно махнул мне рукой, посылая слащавую ухмылочку и тем самым успокаивая меня:       — Страстной проповеди тебе, Ирэн!       Вот так, не позавтракав, я спустилась вниз, чтобы у входа быть встреченной принарядившимися Хонджуном и Минги: оба были в чистых свободных рубашках цвета слоновой кости, с той лишь разницей, что констебль согласно уставу оставил жакет с лацканами при себе и документами при себе.       Ну, хоть пистолет в церковь не взял — на том спасибо.       Нас уже ждала карета, запряжённая двойкой гнедых коней, так что не растрачивая попусту время мы уселись внутрь, и Хонджун свистнул кучеру, чтобы тот гнал к собору Сен-Жермен.       Вчера вечером дорога к городу через лес казалась мне страшным побегом к спасению сквозь тернии сосновых теней, вой голодных волков и ледяной ливень, грозящий перерасти в бурю, однако сегодня она была на удивление спокойной, пусть и… трясло карету гораздо больше прежнего: потоки воды размыли и без того ухабистое полотно дороги, превратив его в сплошные кочки да ямы — из этих грязных луж под колёсами с хлюпаньем брызгалась вода. Зато мрачные тучи развеялись после ночной грозы, небо прояснилось, вновь став светлым и дружелюбно-лазурным, и это делало нашу почти кладбищенски-тихую поездку, где каждый размышлял о чём-то своём хоть чуть-чуть лучше.       В моей голове крутилось лишь одно слово. Имя.       "Уён".       Кем он был для Ирэн и остальных до того, как попасть в кандалы на чердак? Был ли он другом, мужем… братом?       Последнее было крайне маловероятно, учитывая наши очевидные расовые различия. Однако, учитывая американские веяния этой эпохи… такое было возможно. Тем более учитывая количество людей с интересным разрезом глаз вокруг меня.       Едва карета пронеслась через прохладные болота и с землистой сырой дороги выехала на мощёную булыжниками мостовую, как трясти нас стало меньше: звуки цоканья копыт, ржание других лошадей и гомон горожан на улице вытащили меня из тяжёлых мыслей на поверхность.       Кем бы ни был Чон Уён до своего становления игрушкой маньяков, он был моим потенциальным союзником — в конце концов он как и я был узником в "Нотти-Россе". И я пока решила отложить построение планов по его спасению до наиболее подходящего времени: внутреннее ощущение паники после вчерашнего кровавого вечера било тревогу — я осознала впервые столкнувшись с чем-то тёмным впритык, кожа к коже, что была втянута на полную катушку в ненормальную жизнь. И если в первый и второй день каждая минута с монстрами "Нотти-Россе" вызывала у меня тошнотворное отвращение, непринятие, страх и граничащий с истерическим припадком ужас, то сейчас… я гораздо меньше ощущала все эти эмоции. Они выцвели, ушли на второй план. Я уставала жить каждой секундой в ожидании мучительной нечеловеческой казни и уставала… бояться. Нет, окружающая меня реальность не становилась… привычной, но она грозилась таковой стать. Я неустанно напоминала себе, что я — не Ирэн, я — не из этого мира, французский — не мой родной язык, и я не хочу знать, существует ли Жеводанский зверь на самом деле!..       Сбавлявшее обороты крутящееся колесо подскочило на очередном валуне и карету тряхануло, вынуждая меня схватиться за поручень и сцепить зубы, чтобы не вскрикнуть.       Я справлюсь. Я знаю, что должна — у меня нет выбора! Я выберусь отсюда.       — Почти на месте… — эта была первая фраза Хонджуна, которую он произнёс при мне за сегодня.       Я вскинула голову, наблюдая за хмурым выражением лица констебля и тем, как едва заметно напряжены его челюсти: я уже видела, как он с утра нацепил на свои устрашающие клыки заглушку из тонкой керамики, которая теперь визуально скрывала их. Хонджун пялился в окно кареты и я тоже перевела взгляд, чтобы посмотреть на приближающуюся церковь.       Готический собор неподалёку от центральной городской площади и ратуши был виден издалека — его чёрный шпиль возвышался над городом мрачной величественной стелой: когда наша карета только-только подъезжала к нему, я убрала шторку в сторону, чтобы рассмотреть это произведение высшего архитектурного искусства, поражающего воображение своей, пускай зловещей, но красотой и инфернальным великолепием. Меня всегда удивляли готические базилики, — как сумрачное торжество какого-то полубезумца-полугения: здание, которое должно было стать домом Бога, снаружи выглядело как пристанище Дьявола. Со всеми этими горгульями, бесятами, химерами и иными монструозными созданиями, которые скаля зубастые рты в усмешках, словно издевались над хрупким изяществом статуй святых, примостившихся на обрывистых опасных уступах на огромной высоте.       Карета тем временем остановилась, и Хонджун, первым сошедший на землю, молча, галантно подал мне руку, помогая выбраться по ступенькам наружу. Минги последовал за нами, последним покидая карету и уплачивая кучеру звонкую монету — тот немедля щёлкнул поводьями, покидая церковную площадь. Проводив уезжающий экипаж взглядом, я, повернулась, чтобы встретиться разом с двумя парами глаз, которые пристально уставились на меня. Промолчав, я устала вздохнула, опустив взгляд и направилась ко входу в собор. Хонджун и Минги практически моментально оказались по обе стороны от меня, следуя как бы ненавязчиво позади, но в тоже время, они ясно давали мне понять, что я нахожусь под надзором. Мы прошли через величественный портал — на огромной помпезной арке разместилась резьба, которой по меньшей мере было три сотни лет! — внутрь длинного тёмного нефа, чтобы проследовать мимо первых лавочек к дальним, находящимся у самой кафедры.       Внутри собор Сен-Жермен был столь же величественным и мрачным, каким казался снаружи: несмотря на светлый цвет камня, из-за небольших витражных окон, большой зал с монументальными колоннами, статуями святых и лепниной, производил впечатление сумрачного и почти что траурного места. Стены нефа были украшены узорчатыми аркатурами с прекрасными витражами красно-сине-изумрудной гаммы, а на колоннах я с тревогой сумела заметить контррельеф, изображающий сцены Апокалипсиса. Чтобы отвлечься от дурного предчувствия, навязчиво преследующего меня сегодня, я принялась разглядывать витражи, пока шла к своему месту в одном из первых рядов скамей для прихожан: большая часть из них уже расселась по своим местам и тихо, вполшёпота переговаривались меж собой.       Витражи последовательно изображали сцены из книги Страстей Христовых, книги Иудифи и Иова, книги Есфирь. Яркие, точечно-выполненные рукой гениального, пусть неизвестного мне стеклодува, но практически полностью лишённые жёлтого цвета, — они словно бы жертвовали его розе в конце нефа, которая точно солнечный диск, объятый белоснежным ослепительным светом нависла над амвоном, который пока пустовал.       Стоило нам подойти к нашим местам — в трансепте — на втором ряду, прямо перед амвоном, как я мельком заприметила чуть поодаль женщину с тремя дочками, чьи головы были покрыты платками. Нет, на моей голове согласно обычаю также был полупрозрачный платок-вуаль, придерживаемых тонким серебряным обручем, — этого требовала от женщин церковь.       Но на головах этой семьи платки были чёрные. И сидели они, склонив головы низко, точно скорбели по кому-то…       — Ирэн, ты чего остановилась? — Минги, идущий следом, аккуратно подтолкнул меня в плечо, пользуясь случаем и заглядывая в глаза: вопреки мягкой улыбке и тёплому тону голоса, глаза его остались стеклянными, равнодушными.       — А?.. Ничего, — поспешно пробормотала я, приподнимая юбку и следуя за Хонджуном.       Каждый мужчина, сидящий на моём пути, норовил отодвинуться, улыбнуться и подать мне руку. Я вежливо приподнимая уголки губ и одаривая их благодарными взглядами, принимала помощь, продвигаясь к своему месту и надеясь, что это поскорее кончится. Наконец, когда мы добрались до своих мест и расположились, двери в собор медленно, с торжественным стуком закрылись — эхо пролетело по всему нефу достигая нас, но я не стала оборачиваться. Потому что в этот миг часы на городской ратуше пробили десять часов утра.       Запел орган, неспешно и величественно возвещая о начале воскресной службы: будто бы тугие протяжные ноты, затянулись свинцовыми торжественными нитями, заструились вокруг всех присутствующих в церкви, сковывая их, пленяя их внимание. Каждый звук набирающей силу мелодии взлетал под самые своды, словно танцуя с раздробленным витражами солнечным светом, разноцветные блики которого яркими пятнами падали в толпу собравшихся прихожан. Оглядевшись мельком я поняла, что в церкви, кажется, собрались едва ли не все жители маленького городка: в первых рядах сидели более знатные представители горожан и мелкие графы, дальше шли купцы, торговцы и лекари — все, кто мог позволить себе снимать небольшую лавку или квартиру для частного бизнеса, практики, а на самых задних скамьях расположились совсем бедные горожане — рабочие местного заводика, зодчие, сапожники, чей дом и был их мастерской, бедные портнихи, кухарки и крестьяне с окрестных ферм, и множество других. Чуть поодаль от кафедры, в тени с благоговением на лице замер молодой послушник, увиденный нами с Сонхва ранее на рынке: он вместе со всеми в волнении и воодушевлении слушал мессу и видимо предвосхищал последующую речь пастора.       Я вздохнула, отворачиваясь и глядя на амвон, который располагался прямо перед нами, как маленькая сцена. Колокола звучали всё громче, точно переговариваясь между собой мелодичными перезвуками; орган не отставал от них.       И вот, под финальный аккорд, — в миг того, как голос последнего колокола смолкал, к амвону из внутреннего прохода проплыла по воздуху величавая фигура пастора Пака Сонхва. Пастор возвысился над кафедрой, утопая в золотом прозрачном свете, падающем из круглого оконца слева под потолком, и я обомлела вместе с остальными прихожанами.       Потому что Пак Сонхва был облачён в ослепительные белоснежные одежды.       Белая альба, белая стола с золочёной мерцающей вышивкой и такая же далматика вся в сверкающих узорах, подпоясанная бело-золочёным цингулумом, который лишний раз подчёркивал его стройную высокую фигуру. Когда Сонхва раскинул руки, в одной из которых был манипул, а в другой слово божье, когда вскинул голову, тёмные волосы его, уложенные в идеальную причёску обрамляющую лицо, вспыхнули в свете солнца, словно обращаясь нимбом над его головой: он нежно улыбнулся всему залу разом, скользя тёплым наполненным созерцающей любовью взглядом по рядам, точно благодарил и благословлял каждого присутствующего.       В этот миг я отказалась поверить, что передо мной был тот самый Пак Сонхва из "Нотти-Россе" — безжалостный маньяк, чудовище, психопат. Мне гораздо проще было убедить себя, что передо мной на подиуме стоял его брат-близнец.       Подобный воплощению ангела на земле.       Этот Сонхва казался святым из-за свечения вокруг него и ауры благонадёжности, весь его облик так резко контрастировал с мрачной фигурой, похожей на могильного ворона, что вечно таилась за левым моим плечом, следуя жуткой пугающей тенью мифического монстра, предположительно обитающего в здешних лесах.       Вот таким должен быть священник — да, глядя на этот чистейший образ, на кроткий взмах ресниц, на едва заметную робкую улыбку на чарующих губах, — я была пленена им, и готова была признать, что только такие прекрасные мужчины, без тени порока, без отпечатка чего-то дурного, могли стать священниками.       Послушник поспешно прошёл перед первым рядом прихожанам, покачивая кадильницу, и в церковной зале разлился головокружащий, терпкий, сладковатый запах ладана. Сонхва тем временем уложил священное писание на кафедру и повторно вскинул голову, оглядывая собравшийся слушать его зал, собираясь начать свою проповедь.       Моё сердце забилось чаще, а к скулам прилила кровь, и мне вдруг стало тяжело дышать в предверии того, как взгляд пастора должен был упасть на меня. И в тот миг, когда наши глаза наконец встретились я заметила это: крохотное пятнышко на безукоризненной прозрачности воды, обращающееся дегтярной чернотой бездны.       Взгляд Сонхва блеснул диковатым огнём, а нежная улыбка исказилась загнутым уголком губ, на миг являя преисполненную лукавства от собственного коварства зловещую ухмылку настоящего монстра.       Сердце моё будто с размаху влетело в позвоночник, проносясь дальше и разбиваясь о стену: я даже на миг задохнулась от беспечной жестокости, с которой Сонхва сломал собственную иллюзию.       Однако сколь стремительно наши взгляды пересеклись, столь же стремительно и разъединились: Сонхва моргнул, посмотрев прямо перед собой, и с удивительно-искренним радушием поприветствовал пришедших прихожан.       — Сегодня я много думал о небесном отце и создателе нашем. О Боге. — громким спокойным голосом, лишённым всякой экзальтированности, начал проповедь Сонхва, привлекая взгляд каждого, находящегося в соборе. — Никому из нас не дано познать пути господни, однако мы должны вновь и вновь пытаться постичь их — потому что это надлежит хорошему дитя: не только безукоризненно выполнять наставление родителя, но и пытаться всеми силами познать пользу, которую старается вложить родитель в завещанном на исполнение.       То как пастор ловко расставлял акценты, как он направлял вверенную ему паству… не могло не впечатлять. Я мельком оглядела сидящих рядом со мной людей: все с почтением, будто задержав дыхание, слушали таинство исповеди — о величии Бога, о доброте и скромности, о благодетелях об ангелах, которые путешествуют за нами по всему миру…       — Я много думал об отце нашем, о Боге, сегодня. — степенно продолжал Сонхва, и голос его эхом разносился по величественной зале. — Но также и верно, что я много думал о величайшем враге нашем — о Сатане.       Свет искрился на его белоснежной коже, танцевал в чёрных пушистых ресницах и волосах, и я готова была поклясться, что мужчины прекраснее не видела за всю свою жизнь. Вот только в чёрных безднах раскосых по-кошачьему прищуренных глаз Сонхва солнечный свет тонул, не в силах отразиться…       — В чём отличие Бога от Дьявола? В чём отличие Бога от Дьявола, спрошу я вас? — вопросил Сонхва строгим тоном, хмуря чёрные густые брови, и пухлые губы его изогнулись в укоризне; точно мы все разочаровали его своим молчанием. — В воле. Мы все должны быть безвольны перед Богом, ведь лишь его слово и его воля имеют для нас абсолютное значение. — такой голос хотелось слушать, хотелось слышать, молча преклоняясь пытаться понять.       Он обволакивал со всех сторон, обнимал и завораживал.       "Бог требует подчинения. Дьявол позволяет выбрать. Но Дьявол не виноват, что с того мгновения как Адам и Ева вкусили плод с древа познания добра и зла, люди неуклонно стремятся ко злу."       — Мы должны быть терпимы, должны быть сдержаны и добродетельны. — Сонхва полностью владел вниманием аудитории, оборачиваясь то в одну сторону, то в другую; следя за каждым и в тоже время ни за кем. — Однако. Мы не должны потакать снисхождению и жалости: наши смертные тела останутся здесь, как пустая оболочка, как бывшее пристанище, которое душа оставит прежде чем отправится на суд божий…       Его голос не взлетал, не искрился, но томно и медленно тлел, ворочая нечто на самом дне сознания каждого здесь присутствующего: это не было похоже на патетичную, полную огня и яростного желания воззвать речь французских революционеров; нет, речь Сонхва была похожа по тембру на то, как факир завораживает флейтой змею… или же змея гипнотизирует факира своим взглядом?       — Можем ли мы рассчитывать на милосердие божие, на его снисхождение? — он задал следующий вопрос, и сам тут же на него ответил. — Нет, только на справедливость и неподкупность. И наконец. Будет ли Бог судить наши действия или намерения наших сердец? Лишь действия, так что думайте о том, что совершаете и во имя чего.       "Благими намерениями вымощена дорога в ад".       Проповедь Сонхва закончил воззванием ко всем присутствующим помолиться. Пусть и необычным образом.       — Все мы знаем, что сейчас в нашем городе настало неспокойное время: в окрестных лесах водится страшный зверь, который угрожает нашей мирной жизни. Давайте же помолимся за тех, кто пал жертвой этого чудовища, ведомого голосом дьявола, и за наших доблестных служителей закона — чтобы они не теряли храбрости перед лицом опасности и чтобы у них достало сил поскорее положить конец этим трагедиям. Помолимся!       Все в зале сложили руки в молитвенном жесте и забормотали слова, повторяя их за Сонхва. Я же мельком успела увидеть на второй скамье в самом левом ряду лавочек пятерых жандармов во главе с усатым импозантным мужчиной: он, единственный из них полностью облачённый в свою форму, лишь молча насупился в ответ на слова пастора, а не поклонился. Я поспешила присоединиться к остальным, сложив руки, и хоть губы мои шевелились — мыслями я была далеко отсюда.       Наконец, проповедь и молитва подошли к концу и прихожане начали поочередно подниматься: некоторые сразу покрестившись у икон уходили, иные останавливались, чтобы подойти к пастору, принять у него гостию и благословение. Почти каждый уходящий останавливался возле ящика с церковными пожертвованиями, чтобы опустить туда несколько монет: я заметила, что юный послушник, стоя возле него, благодарил каждого покидающего церковь прихожанина.       Жандармы тем временем тоже поднялись, и Хонджун присоединился к ним: они, обмениваясь хмурыми взглядами, переговаривались о чём-то и держались поодаль от толпы, — некоторые из уходящих горожан бросали в сторону представителей закона недобрые осуждающие взгляды, иные взирали с сожалением и надеждой. Как оказалось, полиция терпеливо ждала момента, когда пастор освободится: усатый мужчина, очевидно глава городского отдела, подошёл к Сонхва, едва тот оказался свободен. Я смочила кончики пальцев в чаше со святой водой, приложила их ко лбу и по ставила палочку благовоний вместе с остальными, мельком наблюдая, скосив взгляд: очевидно было, что жандармы переговаривались о чём-то с пастором, однако сути их переговоров с такого большого расстояния я узнать не могла.       Спустя несколько минут — прошло наверное около десяти, не меньше, — жандармы поклонились пастору и удалились, провожаемые его светлым дружелюбным лицом с безмятежной улыбкой. Я нахмурилась, собираясь было отделаться от Минги и немедленно направиться к Сонхва с вопросом, однако шагов за десять до того, как я настигла священника, пастора уже успели окружить пять шумных прихожанок, причитавших о чём-то своём. Я была вынуждена обернуться к кафедре со священными писанием и притвориться, что молюсь. И хотя со стороны казалось, точно я погружена в разговор с Богом, на самом деле строчки, по которым скользил мой взгляд, расплывались у меня перед глазами, не складываясь в цельные предложения. Потому что всё моё внимание занимали девушки, окружившие пастора: вернее, услышанный фрагмент разговора привлёк моё внимание ещё до того, как они успели подойти к Сонхва.       — … нет, Луиза!       — Буквально прошлым вечером я ещё видела его живым, а теперь… — худая красавица с каштановыми волосами всхлипнула, тут же прикрывая рот платком; судя по фасону платья и ткани, она была родом из небогатой семьи, скорее всего содержащей в городе небольшую лавку или магазинчик. — … а теперь я даже не знаю — смогу ли увидеть его вновь!       Её отчаянный восклик — явно сделанный в сердцах — тут же заставил остальных подружек шикнуть на неё о "тишине в доме Божьем".       — Нужно надеяться на лучшее, Роза! — осадила её черноволосая невысокого роста девушка с широкими бёдрами и бюстом; она явно была того же сословия, но старше юной бедняжки Розы на добрый десяток лет. — На лучшее… Быть может он просто загулял — вечно он пьяным выделывал что-то такое, вынуждая тебя беспокоиться! Наверняка, сейчас валяется под какой-то лавкой и стыдиться прийти к тебе в столь неряшливом виде…       — Я уж и не знаю, что делать, Агриппина! — повторно оспорила-пожаловалась негромко Роза, заламывая пальцы и кусая тонкие губки, но она не договорила, и тут её мрачное от печалей личико будто бы озарилось светом. — Он… Ох, святой отец!       Сонхва встретил всю толпу девиц приторно-ласковой улыбкой, глядя на них из-под ресниц таким взглядом, что в пору было усомниться: а точно ли он работал священником?       — Святой отец, как же хорошо что вы у нас есть! — обеспокоенно воскликнула небольшого роста блондинка, взмахивая руками и поспешно выпрямляя осанку перед пастором. — Вы же задержитесь сегодня на исповедь?       — Конечно, я исповедую вас. — ответил предельно любезно Сонхва, кивая ей. Агриппина и ещё одна немоложавая девица с русыми волосами собранными в две косы, поспешили привлечь внимание мужчины к себе: я сама не заметила как в отвращении поморщилась — чтобы урвать хотя бы капельку его внимания, они скакали вокруг него, точно вороны вокруг кусочка сыра.       — Отец, констебли сказали хоть что-нибудь о наших мужьях?!       Меня как приморозило к месту, и всё пренебрежение моментально стёрлось с моего лица.       Точно, те девушки в чёрном с чёрными платками.       Сонхва с показушным деланным сочувствием посмотрел в глаза каждой из них, в притворной муке нахмурил брови и начал было:       — Я не могу…       Но его внезапно прервала слабым болезненно-тонким голоском та самая, худая девушка в окружении трёх девочек разных возрастов — самой младшей из них было наверное не больше пяти лет.       — Пожалуйста! — воскликнула она, игнорируя зашептавшихся вокруг неё подруг; её светло-русые волосы чуть-чуть торчали из-под платочка, придавая и без того очень молодому лицу болезненную хрупкую юность. — Мы просим вас, потому что они ничего нам не сказали — выгнали за порог и сказали не лезть в расследование!..       — Но ведь люди продолжают пропадать… — подхватила Агриппина.       Остальные девушки промолчали, переглядываясь меж собой и обступая пастора, с мольбой воззрились на него. Я внезапно подумала — кем чувствовал себя Сонхва в их глазах? Это ведь жёны тех рабочих, убитых им вчера, сомнений нет… Ощущал ли себя Сонхва монстром, грязным убийцей? Или же их личным богом, единственным, способным дать ответ на их вопросы? Ответ был очевиден, и всё же…       Меня прошибла волна ледяного озноба, когда я увидела, как этот социопат, как ни в чём не бывало, без тени раздумий, изобразил сначала мучительные колебания: закушенная губа, взгляд, мечущийся от лиц девушек к выходу, куда направились констебли, а затем капитуляцию перед леди.       Сонхва показательно прочистил горло, и когда девушки прильнули к нему на шаг ближе, низким показательным голосом утвердил:       — Они нашли следы за городом, но их сильно размыла ночная гроза.       После этого, одновременно наполненного тревогой и надеждой, заявления меж всеми говорившими повисло на миг молчание. Однако оно продлилось недолго.       — Господи!..       — Есть ли шанс..?       — Боже! Хоть бы…       И Сонхва был вынужден разом заставить их замолчать.       — Дети мои!..       Пастор взирал непреклонно, чуть строго; и девушки слегка стушевались, когда он впервые позволил себе повысить голос, и с мольбой вжав головки в плечики они вокруг него выстроились.       — Дети мои, — уже спокойнее продолжил Сонхва, деятельно изображая из себя голос благоразумия. — Как ваш наставник и пастор, я прошу вас… наберитесь терпения и помолитесь за благополучие своих родных. Констебли сделают всё возможное, чтобы найти ваших супругов целыми и невредимыми… — однако речь его вновь прервали.       Но на сей раз куда более наглым и неожиданным образом.       — Как же! — брякнула Агриппина, с недовольством сверкнув глазами в ту сторону, куда ушли представители закона. — Уже какую неделю пропадают люди, а им хоть бы что!.. Что если наши мужья уже мертвы?!!       Вспышка во взгляде Сонхва в сторону черноволосой девушки напугала меня, однако Агриппина, очевидно не понимая всей серьёзности своего проступка, лишь слегка стушевалась. А Сонхва вернув себе прежнее умиротворение, елейным тоном попросил:       — Тогда найдите утешение в молитвах об их счастливом скором вознесении: пусть не оставит их Господь, пусть суд их будет скорым и справедливым, и пусть он избавит вас от пустых тягот, от слёз и забот. — и раньше, чем хоть одна из девушек успела бы продолжить споры, закончил: — Аминь!       — Аминь!       — Аминь!       Все повторили за ним, перекрестив себя и детей. А потом Роза с мольбой сложила руки, протянув их к пастору.       — Святой отец, исповедуйте нас, прошу!       Её мольбы подхватили остальные, начиная наперебой упрашивать Сонхва о свидании в исповедальне.       — Мы просим, святой отец!       И, к моему удивлению, Сонхва без тени недовольства охотно согласился.       — Да не оскуднеет рука дающего, да не откажет в просьбе тот, кого просят. — произнёс он им в напутствие и с Библией в руках направился к дверце в крупную, наподобие капеллы, кабину. — Следуйте по очереди в исповедальню, дети мои, — клянусь: я выслушаю каждую вашу жалобу, каждую вашу тревогу и постараюсь унять их.       Заметив сей жест святого отца некоторые из собиравшихся уйти ранее прихожан принялись собираться в очередь: я шустро вклинилась в неё одной из первых, оглядываясь в поисках Минги, но того как след простыл. Из наплыва людей я, впрочем, могла сделать выводы, что в отличие от доктора, остальные прихожане церкви любили исповеди с пастором Сонхва, и отдавали им предпочтение. А он их вёл нечасто, видимо.       Пока я ожидала своей "участи", взгляд мой продолжал бесцельно блуждать, а вереница людей медленно двигалась, и в один миг юный викарий с золочёными кудрями выхватил меня взором из толпы, и лазурные глаза его моментально засветились радостью: он однако не посмел двинуться мне навстречу, оставшись на месте, раздавая медяки беднякам и одаривая улыбкой каждого оставлявшего пожертвования в церковный ящичек прихожанина. Впрочем, ему и не понадобилось подходить ко мне — мы сами собой сблизились когда очередь, ожидающая исповеди, продвинулась к небольшой уединённой комнате из деревянных перегородок. Я осторожно улыбнулась ему, передавая мешочек серебряных монет — по меньшей мере их в нём было тридцать — и он ответил мне моментально тем же.       — О, леди де Амбре… — на выдохе протянул юный священник с благоговением, но тут же, видимо смутившись своего тона, постарался выровнять своё дыхание и уже твёрже произнёс: — Позвольте. Вы сегодня прекрасно выглядите…       Я, не рассчитывавшая на то, что он меня знал, застыла, застигнутая волнением одновременно из-за скорой исповеди и того, что не помнила о викарии прихода решительно ничего. Юноша тем временем открыл ящик и высыпал монеты из мешочка в него, после чего захлопнул вновь дверцы и щёлкнул замочком, запирая ларь с церковными пожертвованиями.       — Благодарю вас…— начала было я рассеяно, отводя взгляд, однако викарий, обернувшись ко мне, поспешно воскликнул:       — Никколо!       — Простите мне, прошу вас. — снова посмотрев в лучезарные ослепительно голубые глаза юного священника попросила я, старательно изображая сожаление и пристыженность на лице. — Ваше имя вертелось у меня на языке, но на миг я забыла его — какая нерасторопность!       — Прошу не вините себя, леди де Амбре. — улыбнулся очаровательно прекрасный юноша и взгляд его стал мягким, всепрощающим. — Вы каждый день встречаете столько людей на своём пути, вынуждены хлопотать по столь многим причинам, что ничего дурного нет в том, чтобы забыть имя маленького подмастерья святого отца.       Заметив мой пристальный слегка удивлённый взгляд, Никколо вдруг очаровательно — у меня заныло тревожно сердце — покраснел, отворачиваясь.       — И всё же. Спасибо вам за вашу службу, Никколо. — чтобы сгладить неловкость решила закончить беседу я. — Сколь бы малым ни было дело — если оно благое, разве оно не заслуживает похвалы?       — Воистину, леди де Амбре. — прокашлявшись оповестил Никколо, вернувшись ко мне сияющим взглядом, но проговорил уже спокойнее и жестом пригласил: — Однако ж… не смею более отвлекать вас от вашей исповеди.       Он поправил ловким движением свои золотые волосы, которые вспыхнули ослепительными солнечными нитями попав пол лучик витража, и одарил меня последней улыбкой, прежде чем обратиться к следующему в очереди прихожанину, а я, с тяжёлым сердцем, направилась к исповедальне.       Отворив резную дверцу и отодвинув штору, я вошла внутрь тёмной кабинки, задвигая за собой дверь и полотно. Усевшись на небольшую лавочку, я, пытаясь выровнять дыхание, в волнении оглядела деревянную перегородку справа от меня с единственным окошком в столь мелкую решётку, что едва можно было заметить сквозь совсем тоненькие лучи света чужой горделивый профиль за ней.       — Итак… — протянул вкрадчивый бархатистый голос по ту сторону решётки, и я ощутила тёмное очарование в том, как томно и в тоже время невесомо, без возможности уличить в пороке, он перекатывал ноты своим языком. — В чём бы вы хотели исповедаться, леди де Амбре?       Я промолчала, силясь сформулировать в моей голове то, что желал бы услышать от меня Пак Сонхва. Слова всё не шли на ум, я нервничала и оттого лишь чаще закусывала губы, не в силах выдавить из себя ни звука.       — Стоит ли мне помочь вам? — пастор, очевидно забавляясь своим положением, тем временем входил во вкус, почти без лукавства подначивая меня: — Неужели не припоминаете в чём согрешили за последнюю неделю?       В моём воспалённом разуме разом вспыхнуло столько всего: убийство несчастного юного констебля, словесные игры с Сонхва, танец с ним, сокрытие пленника, сокрытие убийств, вчерашняя кровавая вакханалия на улицах города...       Во скольких злодеяниях можно было обвинить Ирэн? Какое наказание она заслуживает за пособничество?..       "Ты".       Я резко дёрнулась от тихого шёпота, хоть умом и понимала, что он мне померещился — ведь в исповедальне никого кроме нас с пастором быть не могло. Он, кстати, не прекращал смаковать происходящее, каким-то ненормальным образом наслаждаясь им. Даже если не мог увидеть мои эмоции.       — Или же вы забыли с чего следует начинать? Я здесь, чтобы помогать и направлять. — у меня во рту разлилась горечь, и мне с трудом удалось подавить истеричный отчаянный смешок. — Исповедь обычно начинают с фразы: "Простите, святой отец, я согрешила".       — Простите, святой отец, я согрешила… — протянула было я едва шевеля занемевшим языком, пытаясь выиграть себе немного времени, чтобы придумать в чём покаяться.       Сонхва однако отступок мне очевидно давать не намеревался.       — Неужели? — это было спущено с языка так легко, так изящно, что иронию почувствовать было практически невозможно, однако я её ощутила. — Так скажи мне в чём твой грех, чтобы я мог назначить тебе достойное искупление…       — … и отпустить его? — закончила я за пастора.       — И отпустить… — подтвердил бархатистый пленительный баритон, плавно надавливая на моё сознание, заставляя сосредоточиться и вслушаться. — … но это только после платы. — в понизившемся тоне проскользнул терпкий, до пламенеющей дрожи вдоль кожи, смешок. — Таков закон божий, леди де Амбре: за каждый грех — своя плата.       Слова Сонхва, будто бы сказанные в шутку, внезапно заставили кровь в моих жилах похолодеть от догадки, которая случайно пришла мне на ум.       "Значит ли это, что я совершила нечто чудовищное в своём мире, за что меня отправили сюда?!"       Но… насколько чудовищным должно было быть совершённое мной, чтобы забросить в "Нотти-Россе"?!       Я посмотрела сквозь крошечные дырочки решётки, силясь разглядеть профиль Пака Сонхва, однако кроме тёмного силуэта ничего не смогла увидеть. Неожиданно в моей голове мало-помалу возникли те моменты, в которых… как я считала, я была не права.       Возможно во мне не было безукоризненной веры в Бога, однако я точно знала, что плохо, а что хорошо. Я знала разницу между добром и злом, и, возможно, мне следовало исповедаться именно в этих совершённых делах.       — Тогда простите мне, святой отец, — начала я, повторив слова пастора, спокойным тоном. — На этой неделе я согрешила: я не была хорошим человеком, — первое признание далось мне тяжело и через силу, зато второе — в голове всплыло лицо Хонджуна, на которого я прикрикнула, — пошло легче: — Я злоупотребляла своим влиянием, — в голове мелькнуло рассерженное-полуиспуганное лицо графини де Фильи, и следующие слова слетели с губ невесомо. — Я вызывала страх и боль — и я наслаждалась ими.       Я сглотнула, выдержав паузу, но поток того, от чего хотелось избавиться, жёг изнутри, так что я продолжила, не в силах остановиться:       — Передо мной дважды убили людей, а я ничего не могла с этим поделать. — мурашки прокатились по моим плечам к шее. — Первый раз меня сковал ужас… — я замолчала не специально, хмурясь, закусив губу и подбирая слова.       Однако Сонхва это почувствовал — точно почувствовал! — и вкрадчиво, но строго спросил:       — А во второй?       В моей голове пронеслись слишком яркие и свежие воспоминания о чужом смрадном пивном дыхании на шее, о сильных загребущих руках, давящих на поясницу и пытающихся нагнуть меня как какую-то племенную кобылку, о грязных ногтях и пальцах по платьем… Потом о бедной вдове с тремя дочками, их несчастные возгласы, полные печали лица, слёзы…       — Во второй… — я запнулась, но всё-таки договорила честно: — … облегчение.       Тишину, повисшую меж нами после моего признания — сокровенную, разделившую меж нами поровну мою тайну, — казалось, можно было резать без ножа, пока…       — И что же вы хотите, леди де Амбре?       Голос Сонхва впервые прозвучал так мягко в отношении меня, так… успокаивающе.       Я не выдержала, вскочив с места и отдёрнув решётчатую шторку, чтобы увидеть его: восседающего ровно, представительно точно английский лорд за трапезой — идеальная осанка, расправленные плечи, рука положена на подоконник перегородки меж нами, и в длинных бледных пальцах мерцали чёрные бусины и крестик чёток с распятием. Я вцепилась своими пальцами в древесину подоконника со своей стороны и склонившись не то попросила, не то потребовала:       — Отпустите мне ужас, но не отпускайте облегчения.       Тёмные непроницаемые глаза Сонхва блеснули неясным мне всполохом, а потом он едва уловимо изогнув бровь, выдохнул один короткий вопрос:       — Почему?       И я впервые ощутила это — как пробивавшийся сквозь мелкую решётку, которая заменяла исповедальне крышу, слабый золотой свет загудел зловеще, звеня вокруг нас.       — Потому что я его заслужила. — не своим голосом произнесла я, глядя в его чёрные беспросветные глаза.       Какая-то часть меня сейчас умирала внутри от ужаса, ещё часть билась в панических приступах в поисках ответов на сотни вопросов, но ещё нечто — совсем крохотное — на грани того, что я могла бы ощутить и признать… испытало прилив умиротворения. Я знала, что это было обманом, что это чувство — ненормальная безмятежность — это секунда после того, как моряки видят тридцатифутовую волну-убийцу, и секунда перед тем, как она встав на дыбы, всей синей громадой обрушится на корабль абсолютной колоссальной мощью своей пугающей силы. Но я всё равно ощутила это двоякое чувство, у которого нет и не было названия.       Отвращение на грани с безмятежностью.       "Святой отец, а ещё я собираюсь согрешить иным способом. И прошу… не отпускайте мне этого".       Но мгновение прошло — отвращение победило, и я отстранилась от Сонхва, не отводя взгляда от его глаз: пастор, кажется, тоже не спешил оборвать наш зрительный контакт — точно искал тот самый импульс, исчезнувший секунды назад. Но напрасно, я уже успела вернуть себе пусть и шаткий, но контроль над своими эмоциями.       Этот холодный грязный шёпот, ползущий ледяной змеёй по позвоночнику, пусть и по-своему, но отрезвил меня. Сонхва, впрочем, моё состояние никак не прокомментировал.       Мы провели примерно пять минут в тишине, прежде чем я встала, глубоко вдохнув и окончательно запирая эмоции внутри себя.       — Я... пойду первой, — только и сказала я, а после задёрнула шторку. — Спасибо за исповедь, святой отец.       Однако не успела я пройти и десятка шагов, как Сонхва нагнал меня: он извиняюще улыбнулся очереди, сделав малопонятный пас рукой, а потом чуть наклонившись ко мне вполголоса заговорил.       — Сегодня особенный день, Ирэн. Воскресный. — он намеренно выделил крайне слово, но оттенок интонации я разобрать не могла. — Как-никак, — конец недели, и мы по обычаю должны её… отпраздновать. Так что, что ты хочешь на ужин?       Я остановилась, вскидывая голову и бесстрашно заглядывая в улыбчивую маску пастора.       — А что… — я осторожно выдержала паузу, пытаясь найти предупреждение о чём-то зловещем в его словах. — ... я могу выбрать?       — Конечно. — Сонхва ещё более раздражающе растянул свои губы в обаятельной милой улыбке. — Хочешь, я не знаю, скажем… — а затем чернота его глаз будто накрыла меня вспышкой, затемняя весь остальной мир. — ... солнечный свет?       Я нахмурилась сглатывая и отчаянно прося небеса подать мне знак; тщетно — то ли для этого необходима была искренняя вера в Бога, то ли Бог сегодня — как и во все иные дни — был на стороне Сонхва.       Моё предчувствие вопило о том, что нечто дурное должно произойти, но у меня не было ни малейшего представления что.       — Нельзя попробовать на вкус солнечный свет. — проговорила я медленно, но как-то... неуверенно.       Сонхва же почувствовав эту неуверенность, вдруг испытал небывалый подъём настроения — пастор едва изнутри не засветился: так широко он начал улыбаться.       — Отнюдь. — беспечно отмахнулся он, будто бы это я сказала чепуху, а не он. — Уверяю тебя, это вполне реально. Так что… — тёмные глаза сузились, пытливо вонзаясь в меня хищным взглядом. — ... согласна?       А был ли у меня выбор?       Внутренне — я знала, что пожалею в любом случае, — поэтому в итоге просто опустила голову, признавая своё поражение, и вздохнула, соглашаясь.       — Хорошо, давайте, солнечный свет.       Нет причин переживать, если исправить ничего не можешь, верно?       Позже я в сопровождении Минги и окончившего свои дела Хонджуна отправилась обратно в "Нотти-Россе": когда мы прибыли нас ждал совсем лёгкий обед из плошки постного супа и пары сухарей. Сонхва, как ни странно, с нами вместе не вернулся, однако не поддающееся никакому объяснению поведение пастора меня мало интересовало. По приезде Ёсан сообщил мне, что подготовка к праздничному окончанию недели идёт вовсю и что Юнхо "имел честь" набрать для меня ванную. Решив не отказываться от столь щедрого предложения — я вдоволь накупалась в большой ракушке с пеной и горячей лейкой душа.       После я поднялась к себе, облачаясь в лёгкое сатиновое платье цвета нисходящей луны: в нём с кварцевыми серьгами, браслетами и кольцами тонкой филигранной работы я и собиралась спуститься к намечавшемуся ужину. Мягкий макияж и ароматные масла несколько улучшили моё взбудораженное сознание, хоть тяжёлое предчувствие чего-то неотвратимого меня не оставило.       Предварительно перед нашей трапезой, конечно, — примерно до половины полуночи — я в компании Ёсана вынуждена была наблюдать за ужином в большом зале таверны, где угощались наши постояльцы: однако это мероприятие вместо нервного и неприятного, как-то сбавило свой тон окраски, когда проезжий "бард" исполнил шутливую, пусть и не самую приличную песню про "изящество ножек благородных девиц" — в зале его выступление встретили наполовину свистом, наполовину смехом.       Вдобавок ко всему, мы с Ёсаном распили где-то полбутыли портвейна на двоих, что из-за моего всё ещё голодного желудка сделало своё дело — я стала чуть менее дёрганой и нервозной.       Нервозность вернулась ко мне, лишь когда Ёсан проводив последнего гостя, запер дверь за служками и вернулся ко мне с горящей лампой в руке.       — Пора, — только и сказал он мне.       И мы направились в нашу обеденную.       Толкнув тяжёлую дверь, портье пропустил меня вперёд — у меня даже возникло ощущение дежавю на миг. Однако я о нём моментально забыла, стоило мне очутиться внутри комнаты.       Что я могу сказать? Если я до этого считала, что наши трапезы были весьма богаты, то теперь — на столе нас ждал целый пир.       Огромная ваза со свежими фруктами в центре — там куда никто не потянется, — далее салаты из моркови, свежей зелени, огурцов, редиса, сельдерея, помидоров и кукурузы, рагу из батата и других овощей, запечённый батат, вишнёвые тарталетки из песочного теста, перцы чили и цветная капуста в остром маринаде, рис с куркумой, вазочки с орехами и марципановыми пирожными, нарезной багет, предварительно запечённый с чесноком и моцареллой…       Словом — огромный дубовый стол ломился от яств, а мой желудок ощущался пустым как никогда.       — Хозяйка, проходите.       Я отмерла дёрнувшись, только когда Юнхо обратился ко мне, отодвигая мой стул во главе стола.       — Спасибо, — едва сумела выдохнуть я, усаживаясь.       Юнхо лишь почтительно молча поклонился, вернувшись к своему месту.       Хлопнула пробка шампанского, и по кубкам полилось игристое вино: в сумбуре раскладываемых гарниров и фрикаделек из свинины с винно-сливочным соусом, я осушила два бокала, слегка захмелев. Это успокаивало, потому что поддерживать беседу с чересчур возбуждённым Ёсаном, который кажется, каждую секунду становился лишь активнее, было слишком тяжело. Вокруг все хаотично перебрасывались фразами, чокались и, кажется, мало обращали внимания на меня.       По крайней мере, пока из-за двери столовой, — точно, как чёртик из табакерки, — не появился по необыкновению всклокоченный Пак Сонхва. Пастор глубоко и часто дышал, уже будучи в своей привычной чёрной сутане, и лишь в глазах его, скользящих по окружающим всплывала какая-то мутная пелена.       Переговорив о чём-то с Юнхо и Минги, он торжественно уселся за своё место, а бельевщик и доктор тем временем оба умчались на кухню. Ещё пару минут всё шло своим чередом: болтовня ни о чём, переглядывания и отсутствие пугающего прикованного ко мне внимания — лишь Ёсан позволял себе поднимать пару неоднозначных и явно с подтекстом тостов в мою честь, но в остальном ничего не было…       Наконец из кухни появился с довольным лицо Юнхо, а следом за ним и Минги: вдвоём они принялись шустро накладывать с подносов, которые принесли новые тарелки, а потом и блюда.       И пока я с трудом осознавая реальность наблюдала за ними, доктор подойдя ко мне с неким торжеством объявил:       — Отбивные из ягнёнка.       Следом за этими словами на мою тарелку к гарниру опустились два средних куска мяса с соусом. Я вынуждена была учтиво кивнуть, и хотя во рту от сладковатого аромата у меня уже собирались слюнки — паника не оставляла меня ни на секунду, напирая на разум зловещими тревожными предупреждениями. Дабы не привлекать к себе излишнее внимание веселящихся маньяков, я с лёгкой улыбкой чокнулась бокалами с Ёсаном и принялась нарезать отбивные: сладковатый пряный запах, смешивался с брусникой, розмарином, базиликом и вином — он был едва различим, но висел в воздухе, и я не могла его не почувствовать. Паника внутри меня временно угасла, отступила перед голодом и фактом того, что монстрам за столом сейчас до меня будто бы не было никакого дела: Хонджун и Юнхо жадно поглощали пищу, Ёсан и Минги чокались бокалами с портвейном утончённо занимаясь каждый своей тарелкой, и даже Сонхва, словно забыл о моём существовании на краткие, но такие драгоценные для меня минуты, насмешливо перебрасываясь репликами с доктором. У меня было немного времени, чтобы справиться с волнением и возможно впервые за то время, что я была в "Нотти-Россе", спокойно поесть, не заталкивая куски в глотку. Отпив ещё глоточек портвейна для храбрости и поморщившись — когда тот обжёг пищевод — я приподняла вилку и нож над своим ужином.       Я никогда до этого не пробовала мяса ягнёнка, но…       Клянусь. Это было вкуснее всего, что я когда-либо ела в своей жизни.       Мясо было нежным и мягким, волокна — упругие, сочные — разрывались при малейшем движении зубов: розмарин, базилик, ароматный чёрный перец — всё это великолепно смешалось с вкусом самого мяса. В мгновения поглощения своей порции я забыла и об чавкающем разрывающем мясо страшными подпиленными зубами Хонджуне, и о хихикающем-полуплачущем Минги, превращающем еду на тарелке в кашу с помощью двух ножей, и о Ёсане, салютовавшем каждому движению констебля.       Даже о Паке Сонхва.       Вкус поглощаемой мной еды впервые ощущался настолько великолепным — словно я всю жизнь питалась объедками или не ела специи, а тут впервые попробовала что-то настоящее. Я нарезала кусочки один за другим, отправляя их в рот и с трудом заставляя себя не давиться, а прожёвывать, и с каждой секундой купаж вкуса на моих рецепторах всё богател и богател: перчёный к острому, дальше к утончённому сладковатому и это пикантное необъяснимое послевкусие... Прикрыв глаза я смаковала последние кусочки, как можно медленнее разжёвывая их и глотая.       Это было божественно.       Только в это мгновение, когда чудесный неземной вкус еды из моего рта окончательно растворился, я заметила, что вокруг меня вместо гомона разговоров и бряцания приборов воцарилась абсолютная ненормальная тишина.       Распахнув глаза, я судорожно оглянулась, поняв, что на меня единомоментно уставились пять пар глаз: все мужчины с отрешёнными лицами не моргая вперились в меня прожигающими взглядами, пугающе застыв на месте.       — Ирэн… — первым подал голос, тихо и вкрадчиво, единственный улыбающийся Сонхва, вынуждая посмотреть в его непроницаемые глаза. — Вообще-то, тарелка была для всех…       Непонимающе нахмурив было брови, я рассеяно опустила взгляд на свою тарелку и только тут заметила: Минги, оказывается, поставил чуть поодаль, на стол между мной, Хонджуном и Ёсаном ещё одно блюдо. На котором сейчас не было ничего кроме редких ягодок брусники и мясного соуса.       Опустошающее осознание накрыло меня холодящей вены волной: я съела куски ягнёнка, которые предназначались не мне!       — Простите!.. — поспешно, срывающимся голосом, в панике выпалила я, стараясь подавить ужас и вглядываясь в лица каждого сидящего за столом маньяка. — Я должно быть не заметила, как взяла ещё — я была так голодна, а ягнёнок был таким вкусным…       Оправдания были бессмысленны, однако меня жгло изнутри неподдельным чувством вновь проснувшегося страха. Сытость и спокойствие сменялись на тупо-пульсирующую оглушительным сердечным боем в висках тревогу.       Что-то в лице Сонхва, сидящего напротив меня, изменилось кардинально: будто он разом снял маску улыбчивого безумца и обнажил всё то пугающе-дикое, страшное в откровенной бессмысленной жестокости и… до смерти холодное.       — Минги, — учтиво обратился он к доктору, не сводя не с меня глаз. — А принеси-ка мне, пожалуйста, голову нашего ягнёнка.       Минги тут же с молчаливой покорностью поднялся, моментально скрываясь за дверью кухни.       Дурное предчувствие, доселе переставшее меня терзать, вернулось в троекратном размере.       "Нельзя попробовать на вкус солнечный свет, нельзя…"       Однако доводы и попытки убедить саму себя, разбились моментально, стоило Минги вынырнуть из-за двери кухни с дымящимся огромным блюдом. Ком собрался в моём горле, но чувство желанной тошноты всё не подходило и не подходило — лишь сердце, словно крича от безысходности, билось в грудную клетку, когда Минги грациозно развернулся, опуская свою ношу на стол перед пастором.       Несмотря на "состояние" я поняла, кто передо мной, с ужасом и болью, прикрывая рот и ощущая как слёзы обжигают мои глаза.       Со скальпа, висевшего на металлическом пруте, вогнанном в человеческий череп, капала свежая кровь, шипя от соприкосновения с горячим "блюдом", и свисали свалявшиеся в ком, грязные и слипшиеся, но местами всё ещё золотые волосы. Рядом россыпью лежали тушёные кусочки плоти, на которых поблёскивал в золотистом свете соус.       Минги вдруг уже натурально захихикал, Хонджун и Юнхо захохотали, Ёсан завторил въедливым истеричным смехом, а Пак Сонхва растянул губы в самой пугающей из увиденных мной ухмылок, оскалился и с неуместным изяществом протянул вилку к дымящейся голове на подносе.       Мельхиоровые зубцы, золочёные из-за света камина блеснули в полумраке, входя в левое глазное яблоко мертвеца, а потом с чавканьем вырвали его из глазницы, чтобы отправить прямо в рот пастора. Он прожевал его с влажными хлюпающими звуками, прежде чем запрокинув голову воздеть глаза к потолку.       — Ммм… — протянул он, проглотив кусок своей чудовищной трапезы. — Да, на солнечный свет, увы, не похоже. — он вернул голову в исходное положение с лукавством оглядывая всех присутствующих. — Слишком жирные и вязкие. Какая жалость… — вопреки словам Сонхва широко-шаловливо усмехнулся. — ... я думал, он понравится мне больше…       — Никколо… — едва слышный шёпот сам собой сорвался с моих губ, однако пастор услышал, и, вскинув голову, вновь перехватил мой взгляд.       С ничего не выражающим лицом он резким выпадом вилки вырвал второй глаз и покачал им в воздухе, точно хотел пожурить меня.       — Не стоит звать его по имени — потом тяжелее будет съесть, Ирэн…       Эти слова, ядовитая безжалостная ухмылка с окровавленными зубами и последовавшая за ними волна взрывного хохота — это стало последней каплей для меня, и я, уже не отдавая себе отчёт ни в чём, резво оттолкнула Ёсана и бросилась прочь из кошмарной столовой.       Прочь от монстров! Прочь от ада на земле, в котором я побывала этим вечером! Пожалуйста! Я не готова! Я не справлюсь! Я просто хочу проснуться! Пожалуйста!.. Кто-нибудь!..       Слёзы застилали мне глаза, пока я мчалась по коридору к лестнице и дальше — на второй этаж, к спасительной двери моей комнаты.       Мне не нужно было бежать к выходу из таверны, чтобы знать, что дверь заперта. И мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что у меня всего один шанс.       Ворвавшись в свою комнату, я захлопнула дверь: с трудом задвинула под ручку тяжёлый громоздкий стул, баррикадируя её и также стремительно кинулась к окну. На подоконник, через карниз на чердак!       Я сняла громоздкие туфли, тут же натягивая комфортные шёлковые балетки и сумела пусть и не с первой попытки отодвинуть наверх стекло: достаточно, чтобы выбраться на подоконник. Я знала, что у меня будет фора где-то в десять минут — скучно было бы преследовать жертву, которая не в состоянии убежать. Именно этим я и воспользовалась: вытащив из сундука заранее связанный из белья канат, я зацепила его за чугунный крюк карниза и сбросила вниз. Затем выбравшись наружу и схватившись за лепнину, я встала в полный рост на широком, но скользком после дождя подоконнике.       Вот уж действительно — любой шаг может быть последним!       По счастью, с утра я достаточно внимательно осмотрела ставни и знала, что петли в них достаточно прочные, а потому я наступила ногой на раму открытого окна-задвижки и подпрыгнув оперлась на ставню: та оглушительно скрипнула, накренилась, один из болтов вылетел, чуть не заставив меня вскрикнуть, но обошлось. Второй болт и остатки задвижки держали покосившуюся ставню. Я подтянулась и последним рывком уцепилась за петли подоконника сверху. Пара натужных тяжёлых минут, и я сумела заползти в окно комнаты третьего этажа.       Отдышаться мне однако не дали — стоило подняться, как снизу раздались удары в дверь и требования отворить её. Благо окно теперь было закрыто и это давало мне ещё одну крошечную фору: вытащив прицепленные к поясу туфли, я сбросила одну из них прямо под окна в траву, чтоб её было видно. А затем размахнувшись метнула вторую ярдов на двадцать.       Теперь мои преследователи хотя бы на некоторое время могли подумать, что я сбежала по земле. А у меня тем временем было время найти выход на чердак.       По счастью, обнаружить люк в потолке было не тяжело — как и открыть лестницу, сложенную внутри хитроумным механизмом. Поэтому спустившись с комода, я как можно скорее ринулась в камеру узника в цепях — под крышу.       Чердак встретил меня после освещённого коридора "Нотти-Россе" пылью и темнотой: одинокое крохотное окошко едва-едва освещало небольшое пространство у края крыши.       А стоило моему зрению привыкнуть к здешнему мраку, как я разглядела, что весь чердак буквально засыпан старым мусором: пыльная отжившая своё мебель, картины, непонятные ящики в дальнем углу, похожие на грузовые контейнеры. Пройдя немного ближе к окну я резко остановилась, но заметила слишком поздно.       Зазвенели зловеще цепи: массивные звенья начали, одно за другим, исчезать в черноте дальнего тёмного угла чердака. Я с застывающей от ужаса кровью смотрела на это широко-распахнутыми глазами. Внезапно цепь остановилась. Чернота напротив осталась безмолвной и недвижной.       Я сделала робкий шаг навстречу, попадая в полосу лунного света, и тихо позвала:       — Уён?.. Это ты?       Ответа не последовало, и на мгновение мне даже показалось, что я оглохла — настолько неестественная тишина стояла на чердаке, лишь на крохотную четверть состоящем из лунного света, ведь всё остальное было непроглядным мраком. Однако, когда я уже не ожидая ничего, сделала ещё один маленький шажок в сторону цепи, из мрака раздался режущий слух хрип, а затем всё разом — грохот, звон, мельтешение!       К моим ногам кубарем выкатилось нечто в чёрных уродливых лохмотьях, впиваясь покорёженными пальцами с ссаженными до крови ногтями в подол моего платья.       — Не бить, Чонхо! Не надо бить, хозяйка!       От первого шока я замерла с чуть не остановившимся от испуга сердцем, пока несчастный согнувшийся в три погибели узник, гремя цепями, подвывал так жалобно, что сердце любого человека, имеющего хоть каплю сострадания в своей душе, должно было разорваться надвое.       — Чонхо слушался пастора, Чонхо слушался тупицу! Прошу, хозяйка, прошу! — шепелявя причитал он, слабо дёргая меня за платье. — Смилуйтесь над Чонхо! Пощадите его — пощадите, и он всё сделает!..       Не имея возможности ни оттолкнуть от себя пленника, ни хоть как-то успокоить его, я чуть-чуть повысила голос, надеясь, что он услышит.       — Я не хозяйка! Я не буду тебя бить! — переходя с шёпота воскликнула я слегка громче и опасливо оглядываясь: — Пожалуйста, я попала в тело этой женщины, меня преследуют и мне надо выбраться!       Горбун однако не унимался, продолжая плакаться в подол моего платья: плечи его тряслись от рыданий, он слабыми движениями дрожащих пальцев то комкал кружево, то разглаживал его.       — Чонхо всё исправит, хозяйка! — перейдя на сиплый полусвист отчаявшегося человека зашептал он мне, едва выговаривая слова из-за своего дефекта. — Не бить! Не надо бить, Чонхо!..       — Я не собираюсь тебя бить! — ещё громче воскликнула я, теряя терпение и уже в панике оглядываясь на закрытый люк чердака. — Я не буду бить Чонхо! Меня преследует пастор, его зовут Сонхва, с ним ещё констебль по имени Хонджун. Пожалуйста, мне нужно уйти отсюда! — ощущая подкатывающую к горлу комом безнадёжность достучаться до воспалённого сознания горбуна, я наклонилась хватая его за запястье. — Пожалуйста, помоги!..       Дёрнув его за руку, я вынудила Чонхо вскинуть голову и наконец посмотреть мне в лицо, и, тут же вскрикнув, отпрянула, едва удержав равновесие.       На меня взирал мельтешащий один единственный глаз на лице со шрамом.       Огромный рубец пересекал лицо Чонхо, фактически от верхнего края правого уха через рот к мочке левого уха, в форме кошмарной навечно застывшей улыбки. Горбун застыл, нелепо вскидывая густые толстые брови, которые тут же исчезли за грязной, спутавшейся и отросшей чёлкой.       — Боже мой… — едва обретя дыхание прошептала я губами и не узнала свой осипший враз голос. — Кто…       — Хозяйке надо уйти? — вдруг достаточно звонко переспросил Чонхо.       — Надо. — кивнула я на автомате, всё ещё не отойдя от шока и пялясь на горбуна как привидение.       Глаз Чонхо метнулся в сторону тихих размеренных шагов, — туда, где под чьими-то ногами скрипели натужно половицы, и волосы на моём затылке зашевелились от ужаса, потому я знала эту походку. Глаз горбуна вновь взметнулся к моему побледневшему лицу.       — Чонхо знает секрет. — прошептал он тихим скрипучим голосом едва слышно, а потом кривой — явно уже не раз сломанный — палец, дрогнув, указал куда-то в черноту чердака. — Левая половица в углу — секрет хозяйки.       Горбун вдруг тяжело дыша, приподнялся над полом и в пару смешных движений — в раскорячку, будто гусиным шагом — подобрался к огромным ящикам. Не успела я и слова сказать, как Чонхо вцепился в ящик, который страшно скрипнул, и захрипев, потянул неподъёмную махину в сторону, открывая небольшое место, — как раз, чтобы пройти кому-то невысокому. Цепи на его ногах и руках страшно загремели, и натянулись: оковы чуть приподнялись показывая кровавые смешанные с грязью следы старых рубцов. Я только в этот миг, когда Чонхо полностью встал опираясь на ящик и оборачиваясь ко мне, осознала одну чудовищную вещь.       Чонхо не был горбуном.       Сломанную перебитую в двух местах ногу, которая криво срослась и была короче его нормальной ноги на треть, он подволакивал, сгибаясь на землёй, потому что не мог нормально стоять и ходить.       — Хозяйка?..       Слабый шепелявящий согласные голос окликнул меня едва слышно.       Я перевела взгляд с искалеченной ноги на единственный глаз Чонхо.       — Я иду, — я шустро подобрала юбки, скользнув к открывшемуся проходу, но прежде чем юркнуть в него аккуратно, чтобы не испугать, протянула руку к щеке Чонхо.       Мужчина вначале было дёрнулся в сторону, чтобы избежать, как он видимо думал, удара, однако затем с рабской покорностью застыл, не двигаясь. Лишь только в его единственном глазу, из которого тут же потекли крупные слёзы, отразились такие боль, отчаяние и страх, что у меня сердце заболело в груди. Я как можно мягче коснулась его щеки, нежно вытирая бегущие слёзы, и Чонхо зажмурил единственный глаз, поджимая влажные задрожавшие губы: его лицо мучительно исказилось, но в тоже время он всё не двигался с места — точно ожидал и страшился, что я лишу его единственного глаза, но не смел ничего мне противопоставить. Я поправила ласково две грязные отросшие прядки чёрных жёстких волос, заправляя их за ухо Чонхо, и с тлеющей в груди жалостью ещё раз оглядела все его увечья.       Скрип досок на лестнице, ведущей на чердак, отрезвил меня, и я, кивнув узнику, метнулась в освободившуюся нишу: Чонхо лишь на миг склонился ко мне, прикладывая палец к губам и нажал на что-то на полу. Раздался шорох, и… часть половиц в углу прямо передо мной приподнялась: я не мешкая потянула крышку маленького люка, с трудом приоткрывая её — благо, та совсем не заскрипела. Когда я обернулась было к Чонхо, чтобы поблагодарить его за спасение, — ящик уже был задвинут на место, полностью пряча меня за грудой вещей. И вовремя! Потому как в следующую секунду на чердаке вспыхнула газовая лампа и в её блёклом чадящем свете выросла долговязая чёрная тень Пака Сонхва.       Пастор шагнул из люка ведущего на чердак на половице, двигаясь в танцующем на грани тусклого света и черноты полумраке с грацией призрака фамильного особняка — столь же жутко и завораживающе одновременно. Заметив скрючившегося на полу покачивающегося узника, Сонхва поморщился — я видела это через крохотную щёлочку меж коробок, когда решилась понаблюдать.       — Ты сегодня что-то особенно буйный, Чонхо...       У меня в живот будто камень рухнул от этого ледяного безразличного голоса, от которого, кажется, кожа могла покрыться инеем.       — Нет, господин, никак нет… — зашепелявил Чонхо, усиленно кланяясь как болванчик и сгибаясь над полом больше прежнего.       Сонхва, не обращая на него внимания, резко поднял руку с газовым фонарём выше, и круг золотистого света озарил чердак, — я быстро юркнула за ящики, которые тоже попалив радиус. Пастор обошёл место, где я прошлась, однако следов моих туфель в пыли было не разглядеть — Чонхо хорошо там по полу покатался. Сделав несколько шагов в каждую сторону, распахнув дверцы шкафа и перевернув кресло с покрывалом, Сонхва перестал кружить вокруг Чонхо и замер, вновь изучая пытливо взглядом узника.       — Где она? — судя по шелесту сутаны и тихому писку пастор вроде как схватил того за подбородок, вынуждая посмотреть на себя. — Не делай такое лицо, уродец. — пренебрежение и отвращение смешались с коротким ударом — я успела из своего укрытия заметить, и злость полыхнула во мне — по уху. — Это простой вопрос — я знаю, ты видел её.       — Нет, господин, никак нет… — заблеял покорно Чонхо, повторно сгибаясь у своей колонны и не поднимая головы.       — Видел, грязный крысёныш, конечно, видел… — со злорадством заключил пастор, чутьё которого, кажется, уступало лишь акульему, и потом хладнокровно отчеканил: — Итак. Куда. Она. Пошла?       Вместо ответа Чонхо промычал нечто нечленораздельное медленно раскачиваясь на полу, — я распахнула глаза от внезапной поразившей меня догадки.       Чонхо корчил из себя невменяемого при Сонхва.       Чтобы ему доставалось меньше побоев. Чтобы пастор не знал, что он… разумный. Меня одновременно восхитило и ужаснуло это представление. Выходит, Чонхо сознательно строил из себя наименее привлекательную жертву для того, кому важно было уничтожить цельную личность. Пастор в этот момент был похож именно, что на акулу, которая не может разглядеть кровоточащую добычу перед собой.       — Отвечай, когда я тебя спрашиваю, Чонхо. — очевидно теряя терпение потребовал Сонхва уже более низким угрожающим голосом; тембр его пугающе стал похож на рычание. — Я могу устроить тебе ещё одно свидание с граблями и топором. Или, быть может, лучше просто не кормить тебя? — он резко сменил тактику и тон, перейдя в медленной пытливой манере произношения, по слогам вбивая в голову идеи новых мучений, которые изобрёл для Чонхо прямо здесь и сейчас. — Посмотрим станешь ли ты есть своих друзей-крыс здесь, в этих четырёх вонючих стенах…       — Мммм… — жалобно залепетал, униженно кланяясь Чонхо. — Не надо…       — "Не надо"? — омерзительно передразнил искалеченного узника Сонхва, искажая его интонацию, а затем леденящим душу тоном потребовал: — Тогда говори, куда она пошла, немедленно!       — Нельзя, господин… — и без того невнятная речь несчастного Чонхо, сжавшего перед нависшим над ним священником, сделалась ещё более непонятной; однако пару слов разобрать всё же было возможно: — … Хозяйка не велит…       На это заявление Сонхва отреагировал уже куда как менее сдержанно: раздался тихий восклик Чонхо, когда пастор схватил его за ухо, валтузя из стороны в сторону как огромную куклу-неваляшку.       — Ах, "хозяйка не велит", Чонхо? — ядовитая желчь струилась с языка пастора, как мёд диких пчёл из их улья в летний жаркий сезон. — Хозяйка придёт и погладит по голове послушного хорошего Чонхо, да?.. — колкие нотки в его голосе сменились на по-настоящему жуткие, когда в бархатистом вкрадчивом голосе полоснуло железной гудящей угрозой. — А что если хозяйка придёт, а от Чонхо остались только косточки?       — Нет-нет!.. Нельзя!.. — вдруг вскрикнул, вырвавшись из хватки Сонхва, Чонхо и высоким голосом отчаянно затараторил: — Нельзя-нельзя! Плохой пастор, плохой!.. Хозяйка расстроится! Только она может…       Раздался удар — в безмолвной жуткой тишине чердака он прозвучал как выстрел: я зажмурилась, но на самой периферии взгляда всё равно успела заметить, как голова несчастного узника от удара пастора безвольно мотнулась, и он ничком осел на грязный дощатый пол.       — Перестань суетиться, Чонхо, — ледяным страшно-равнодушным тоном пророкотал Сонхва, и в его тоне я услышала дребезжащие металлические нотки; точно натянутый трос, скрипящий на ветру в предупреждении, что скоро он оборвётся. — Иначе лишишься второго глаза и остатка языка, — продолжил пастор, вызывая у меня панику, а затем и инфернальный ужас своим последующим вкрадчивым уточнением-обещанием: — И на сей раз, я это сделаю без всякой анестезии.       Произнеся эти страшные слова, Сонхва выпрямился в полный рост, оглядываясь и повторно поднимая лампу над головой, чтобы осмотреть чердак. Я замерла в тени, опасаясь вдохнуть или издать хотя бы звук. Едва слышный скулёж всё ещё ничком лежащего в ногах пастора Чонхо разрывал моё сердце гневом и страхом.       — Ладно… — негромко пробормотал наконец Сонхва, и мерцающий неровный свет лампы практически исчез отдаляясь. — Видимо успела нырнуть дальше…       Пастор развернулся в другую часть чердака и лениво побрёл туда, разгоняя окружающий его мрак фонарём — и тень, падающая на пол от его долговязой фигуры, конвульсивно затанцевала дьявольские пляски. Под размеренной удаляющейся поступью скрипели тихонько половицы, и я знала, что времени на размышления у меня было совсем немного.       У меня был выбор — страшный, мучительный. Я заглянула в черноту под люком, таившую неизведанное… и опасное. Я не имела ни малейшего представления о том, что было там, но я должна была спуститься. Пока меня не нашёл Сонхва.       "Секрет Ирэн".       Могло ли это быть нечто, чем вполне успешно шантажировал хозяйку таверны пастор, вынуждая потакать любым грязным бесчеловечным прихотям маньяков? В любом случае, вряд ли в этом тайнике было что-то, что способно было атаковать меня. Верно?       И, прежде чем я решительно спрыгнула в темноту провала, в моей памяти снова возникло лицо Пака Сонхва, и его улыбка в черноте дождливой ночи.       Улыбка того, кто ничего не боится, потому что самый главный кошмар — это он сам.