Трудно быть богом

Я плохо различаю день и ночь, время тянется мучительно — я в нем пропадаю. А Сеймей… не приходит, как всегда. Бессмысленно взывать к своему богу, когда должен был справиться сам, я знаю это лучше других — я проверял. Сеймей говорит другое, но я… чувствую. Я знаю, что это тоже наказание, и почти и не жду, ведь я не представляю, как взглянуть на него теперь. Я пытаюсь как-то заземлиться, что-то придумать, чтобы не уронить лицо. И… нет ничего, кроме лица, которое я еще держу — словно в трансе, словно под гипнозом, в ожидании Агацумы. Чтобы, когда он войдет, осадить его высокомерным взглядом. Желанное выражение прирастает к лицу, такое знакомое, такое… нужное. Примерзая к полу, я остаюсь словно сделанным из стекла — трескаясь, оно брызгает вокруг крошевом прозрачных острых капель. Я представляю, как стану с вызовом смотреть в лицо Агацумы, выигрывая хотя бы в этом поединке. И я знаю, что он ответит на вызов. И победит? Во лбу дыра. Мне все еще страшно. Я не могу определиться с тем, кто подарил мне страх. Претендентов много. Сеймей, забрав меня из прошлого мира, дал новый, тот, где теперь я не могу ослушаться его. И уже не важно, кто и что мне подарил. Мое тело деревенеет медленно, но верно, становясь продолжением руки, и я не задумываюсь, как выгляжу со стороны — больше не пытаюсь, не подхожу к двери. Это мой выбор. Помимо того, что я не сумею встать, даже если захочу. В горле так сухо, что оно слиплось, не издать ни звука. Сеймею не нужно надевать на меня ошейник — он и так на мне. Теперь, оказавшись от Сеймея далеко, я вдруг чувствую его так ясно, так яростно, что мне не хватает тонкой кожи вокруг шеи. Лишь символ, а не оружие пытки. Правильный символ пытает больше всего другого. Я окружен символами. И я не справляюсь. Я даже не знаю почему, но жду Агацуму. Жду его прихода так, как до этого мог ждать одного лишь Сеймея. Он не придет, он станет ждать, когда я приползу к нему. Виноватый и раздавленный. Он даже не лишит меня жизни. Словно фак всему миру на моем пальце мое имя — его имя. Даже это имя больше не мое. Такое прекрасное — Возлюбленный. Но меня никто никогда не любил, только Сеймей. Или нет? Я схожу с ума до кончиков пальцев ног, которые тоже немеют. И стоит пересесть хотя бы на солому, или на лавку, но я сижу на полу, и сознание желанно мутится. А еще… Я ужасно хочу в туалет, и… в общем-то мне никто не мешает, но я не опущусь до того, чтобы… Усмешка играет на лице. Я почти не помню, как выглядит мое лицо без нее. Она прилипла к нему, как маска, и скулы сводит. Но лицо — это последнее, что я еще чувствую, зато боль отступает. Та, что снаружи, но не та, что внутри. Я вхожу так же быстро, как в первый раз, но теперь Нисей и не пробует прыгнуть. Похоже эти несколько часов его довели… Несколько часов одиночества, видно, подействовали так же сильно, как многие месяцы с Сеймеем? Я подталкиваю к нему корзину с едой ногой и медленно подхожу. — Хреново ты выглядишь, — сообщаю я. — Зачем это? Никто не оценит. Не волнуясь больше о Рицке, я рискованно сажусь напротив Нисея, достаю бутылку с водой и протягиваю ему. Я все еще держу лицо, до которого Агацуме словно нет никакого дела. Он смотрит глубже? Все внутри странно приходит в движение от звука его голоса. И… Это так похоже на всю мою жизнь? Неужели она… так похожа на пытку? Мой бог все еще светит мне, и я… боготворю, но боюсь. И отчего-то не вижу никакого выхода. Только боль. Я снова не справился и продолжаю не справляться. К глазам подступают злые и горькие, непрошенные слезы. Замерзают, стынут — не проливаются. Я знаю, что нужно отказать, но лишь тянусь к бутылке и пью жадно, входя во вкус, разливая воду, заглатывая ее и, кажется, чавкая. Это должно быть противно, но мне, вроде, и не нужно нравиться Агацуме. И нет ни одной подходящей фразы. Только зубы отчего-то стучат, вода кажется ледяной. Мне холодно, очень холодно — я замерзаю стремительно, хотя со двора тянет теплым воздухом. Каменный сарай с деревянной дверью — в нем холоднее, чем на улице? Голова у меня кружится, а глаза таращатся вперед, я все еще не рискую сомкнуть век. Я сдался? Слезы жгут, но я все еще не моргаю. Нужно сопротивляться, рваться, действовать, но мое тело чувствует то же самое, что рука со сломанным пальцем — оно немеет, исчезает, умирает. Я не стану просить Агацуму отпустить меня, я… не могу вырвать свободу зубами. Но… я буду стараться. Как всегда снова и снова стараться для Сеймея. Я состою из стараний и ожиданий. И кроме них нет ничего. Эта пустота затягивает и тащит за собой. Я не понимаю, что делать без указки Сеймея, и осознаю это, как никогда ясно. — Отведи меня в туалет. Я не прошу, бросаю высокомерно и глупо. Плохо понимая, что делать, если мне ответят, что тут все вокруг — сортир, и мне полагается быть довольным. Я сглатываю горечь и снова криво усмехаюсь, пытаясь почувствовать, что я хозяин положения. Но я не хозяин даже себе. Я не задумывался об этом так долго, но теперь вижу это ясно. — О, — изрекаю я. Об этом я не подумал. В принципе, помещение достаточно большое, и в нем есть даже подходящее ведро, но… в целом это действительно жестоко. Я встаю и протягиваю Нисею руку, которую он игнорирует. Но при попытке встать, он оступается, и приходится его подхватить. Нисей шипит, но сил оттолкнуть меня у него, похоже, нет. — Ты себя уморил, так что терпи, — равнодушно говорю я, чувствуя, как он чуть дрожит. По совести условия заточения я не продумал, но все же не так все было ужасно, конечно. Но Нисей явно ощущает это иначе, и вот я уже тащу его в дом, где, уютно свернувшись под одеялом, спит Рицка, и это полное дерьмо. — Очередное перемирие, — объявляю я. — Я отведу тебя в туалет, дам одеяло и чаю, а ты ничего лишнего в доме не наделаешь. Запустив Нисея в ванную, я, подумав, захожу следом и отворачиваюсь к стене. То есть спиной к нему, но все же достаточно близко, чтобы не дать ему совершить что-то значительное. От рук Агацумы горячо и почти нестерпимо, но у меня нет и шанса воспротивиться. Никто не смеет трогать меня. Но… есть только одно, что недопустимо, а если он отпустит, я упаду, потому что тело меня не слушается. Рубашка на мне мокрая от пролитой воды, и контраст между холодом от того, как она касается кожи, и рук Агацумы потрясает. Я не согласен ни на какие перемирия, но продам душу за сортир. И от того только чуть киваю. Я знаю, что это не сработает, стоит мне почувствовать хоть немного сил. Я ничего не обещаю, но все же соглашаюсь. И жалко едва стою на ногах. Хотя мне следует его убить. У меня нет даже запрета, но лишь потому, что Сеймей всегда знал — мне не победить Агацуму, лишь бесконечно пытаться. Я не чувствую почти ничего, но все еще могу удивляться. Лицо идет трещинами, и маска рассыпается на глазах. — Блядь, — выдаю я резко, глядя на Агацуму. Я знаю, что его решение разумно, хотя поворачиваться ко мне спиной — не очень. Я не могу стерпеть такого унижения и подхожу к Агацуме вплотную, он выше, и это мешает. В порыве гнева я поднимаю руки и стискиваю их вокруг его шеи, выходит плохо — мне больно, и я давлюсь хриплым криком. А ситуация ухудшается. От боли, что приходит от усилия, я почти оседаю на пол и знаю: мне не видать сортира, как своих ушей, что исчезли уже несколько лет назад. Смех накатывает волнами, и я смеюсь, не в силах остановиться, захлебываюсь. А потом поднимаю голову, глядя Агацуме в глаза: — Убей, хватит издеваться. Достаточно, — предлагаю я ему сквозь смех и прокушенную губу. Смерть вдруг кажется мне поразительно нестрашной. Я не вижу ни одного другого выхода и жду удара в зубы, который оставит меня без них. Даже не знаю, смогу ли это пережить. Как и предстоящий разрыв мочевого пузыря, который застит разум. Но я лучше дам ему разорваться, чем что-то еще. Это тоже больно, и я стискиваю зубы, но смех все равно вырывается клекотом — ужасно глупо. И никто меня не спасет. Хотя внутри мелькает странная мысль, что все это вот вообще не сравнится с тем, что может сделать со мной Сеймей. Мне вдруг становится до одури — не страшно. Нисей стискивает мою шею, но это едва ли ему удается. Я ощущаю его попытку сопротивления лишь легким прикосновением. — Мог бы просто попросить выйти, — я склоняюсь к нему, и вдруг, повинуясь непонятно какому порыву поднимаю на руки. Это не тяжело, он не многим крупнее Рицки. Я переношу Нисея в ванную и врубаю воду, регулирую ее до теплой и оставляю его замокать. — Можешь прямо тут помочится, — сообщаю я, — будет незаметно. Пока вода шуршит, сдерживаться ему должно стать невыносимо. — Когда справишься, заткни сток, так и согреешься. Я принесу тебе одежду на смену. Оставить его почти не страшно — он слишком… раздавлен? Но все же я подпираю дверь, выходя. Требуется усилие, чтобы отойти, но я уже ищу у себя подходящие шмотки. Они будут безнадежно велики, но все лучше, чем ничего. Попросить выйти? Это тоже звучит забавно. Оба слова и «попросить», и «выйти». Мое падение больше, чем могло быть. Я разбиваюсь о прикосновения, которые не могу остановить, о сильные руки и о решения, разбиваюсь о внезапное тепло вокруг. Оно вдруг приходит, тепло этих рук, тепло самого дома — оно проникает под кожу, согревая. Должно бы стать лучше, но я и вовсе теряю способность шевелиться или что-то решать. Агацума решает счесть меня настолько жалким, что не страшно и оставить без присмотра. И я… оправдываю его ожидания — стуча зубами, пытаюсь избавиться от вымокших брюк. Приподнимаюсь и все же позволяю себе сделать именно так, как он сказал. Струя бьет бойко и больно, но вода все уносит в сток. Я выкидываю брюки за борт и рубашку стаскиваю тоже, хотя это все едва выходит одной рукой. Я оставляю трусы, но затыкаю сток и вода медленно ползет вверх, укутывая меня. Я не даю себе откинуться или расслабиться, опираюсь на бортики. И это трудно. Лицо мое постоянно меняется, я не понимаю, что происходит, что я должен чувствовать, а что чувствую на самом деле. Что делать и где выход? Но это поразительно не важно, когда Сеймей так далеко, а Агацума… Я готов спорить не расскажет. Все это останется между нами. Я втягиваю горячий пар от воды ноздрями и таращусь на дверь. Это неуместно и не позволительно, но мне все еще не нравится быть одному. И я не понимаю, что происходит. У Агацумы какие-то свои представления о пытках над поверженным врагом. Я пытаюсь понять в чем их смысл, но он какой-то очень продуманный, раз все его действия на раз доводят меня до истерики. Выбрав футболку и тренировочные штаны на резинке, я прихватываю еще и теплую вязаную кофту и тащу это все к ванной. Рицка спит, но не стоит труда представить его округлившиеся глаза. В ванной уже тепло от горячей воды, а Нисей выглядит так… Я не большой фанат его внешности, но в том, как он сейчас сидит, упорно удерживая себя над водой, как его волосы распадаются волнами и ими же вьются от влажности… Все всегда можно объяснить длительным воздержанием, но я зависаю на его тонких чертах лица и длинных пальцах не только поэтому. Нисей так очевидно напряжен в ожидании, что это будоражит. — Я бы сказал, что ужасно интересно, чего ты ждешь, но я знаю Сеймея, так что догадываюсь. Я укладываю шмотки и чистое полотенце на край раковины, а сам опускаю крышку сидения и сажусь на унитаз. Делать особенно нечего, и я достаю сигареты, ловлю взгляд Нисея и протягиваю ему открытую пачку. — Не стесняйся. Я закуриваю сам и просто отдаю зажигалку Нисею. В его руках она может быть оружием, но наклонятся к нему с открытым огнем безумие еще большее: — Если ты подожжешь дом, я не просто убью тебя, — обещаю я на всякий случай. Этот удар ниже пояса, я безвольно беру сигарету из рук врага и жду огня, глупо, как девчонка, а потом ловлю зажигалку и жадно затягиваюсь. Мне не страшно. Если подумать, то… но я не могу подумать, лишь вдыхаю дым, и от него безумно хорошо и почти пьяно. — Я не боюсь, — отвечаю я, чувствуя прилив сил. — Зачем ты это делаешь? Мне очень тепло, и от этого тепла я теку и таю, как и от того, что Агацума делает для меня. И можно было бы обещать ему безопасность, но я молчу. Только дым тянется, заполняя собой все вокруг. Сеймей не разрешает при нем курить. Сеймей не любит ждать. Сеймей не прощает слабости. Но сейчас я курю в затяг и навзрыд, смиряясь с тем, что мне уже не подняться. Агацума — это последняя высота. И мне ее не взять. Смирение приходит неожиданно, вместе с восхищением и новой болью от него. Я ненавижу отдавать людям должное. И вообще… отдавать. Усталость накатывает волнами, и я думаю, что усну прямо здесь. Может это даже менее унизительно, чем что-то другое. Я не могу остановить это и не могу попросить Агацуму выйти. Я так устал… И не от того, что происходит, а вообще. Я вдруг знаю, что устал почти смертельно. Маска стекает с лица вводу, оставляя до оскомины серьезное выражение. И за напряжением приходит расслабление. Его я ненавижу, его я боюсь, но ничего не могу с ним поделать. С расслаблением, пришедшим так внезапно и не вовремя, так рядом с Агацумой. Мне вдруг мучительно больно, зыбко и странно сводит низ живота. А член встает, я снова терзаю и мучаю губу. — Еще немного и я не встану, — не зная зачем, предупреждаю я. Я задумываюсь и выпускаю дым. Если бы на его месте был Рицка, я бы просто сказал, чтобы он не беспокоился: я отнесу. Но Нисея я не могу отнести в комнату. Из здравого смысла и соображений безопасности. И не могу отнести в сарай… из жалости и мнимого благородства. — Тогда заканчивай, — говорю я. — И не стоит так нервничать — насиловать тебя я не собираюсь. Вылезай, вытирайся и одевайся. Потом поешь, а потом… Я вздыхаю… я не знаю, что потом. Но знаю, что держать его взаперти дальше не стану. И что… Отпущу к Сеймею? Другого выхода и не было никогда, верно? Я не любитель всех спасти, и тем более я не хочу спасать Нисея, но как-то же я оказался с ним в одной ванной, собираясь дать ему мою одежду, которая выбесит Сеймея особенно. Пусть не выбесит, но точно не пройдёт незамеченной.